— Пилат! — закричал он. — Пилат! Он же совсем не то имел в виду. Он говорил не про того человека в пещере. Он говорил про самого себя. Это его отец улетел, а сам он был «телом», вот как. От тела не убежишь, его бросить нельзя. Пилат! Да где же ты? Мне надо объяснить, что говорил тебе твой отец. И петь он тебе вовсе не велел. Он просто звал свою жену — твою мать. Пилат, да выпусти меня отсюда наконец!
Катя. Я вижу, чувство юмора тебя тоже не покидает?
Поток яркого света ударил ему в лицо: дверца погреба открылась прямо у него над головой. На каменных ступеньках появились ноги Пилат, вниз они не двигались.
Слава. Поверь: очень радостный день!
— Пилат, — сказал Молочник теперь уже негромко. — Он совсем не то имел в виду. Я все знаю. Я тебе объясню. Пойди сюда и выслушай меня. И потом, насчет костей. Это не кости того белого. Он, может, даже и не умер. Я был в пещере. Ни мертвеца, ни золота там нет. Кто-то нашел это золото, а может быть, и старика. Наверно, так, Пилат. Задолго до того, как ты там побывала. Только вот что, Пилат…
Катя. Не думала, что это событие так сильно повлияет на твою психику.
Она сошла на несколько ступенек вниз.
Слава. Ну ладно… Когда-нибудь ты узнаешь! (Уходит.)
— Пилат?
Стук в дверь, шаги в коридоре. На пороге Анна Сергеевна и Дубравин.
Тогда она совсем спустилась в погреб, и он увидел перед собой ее глаза и неподвижные губы.
Анна Сергеевна. А где Слава?
Катя. Воспитывает своих сестер. Ты соскучилась?
— Пилат, могилу твоего отца размыло. Через месяц его тело плавало в ручье. Батлеры или кто-то другой отнесли его тело в пещеру. Ведь не волки же протащили через всю пещеру труп белого старика и прислонили к камню возле входа. Ты отца своего нашла. И всю жизнь носишь с собой его кости.
Дубравин (Кате, тихо). Осуждаешь меня?
— Папа? — шепотом сказала она.
Катя. Я удивляюсь.
— Да, да. И вот что я скажу, Пилат, ты должна его похоронить. Он хочет, чтобы ты его похоронила. Там, на Юге, где он родился. Возле Соломонова утеса.
Дубравин. Что я доверил Боре и Васе… да? Кто мог предвидеть?..
— Папа? — снова спросила она.
Молочник ничего не ответил; он глядел, как ее длинные пальцы пробежали вверх по платью и замерли, коснувшись щек, словно крылья скворца.
Катя. Боря вполне оправдал оба своих прозвища: Пират, Снайпер…
- Я все эти годы носила папу? — Она шагнула к Молочнику, остановилась и довольно долго смотрела на него. А потом перевела взгляд на шаткий деревянный столик, стоявший возле каменной стены. Тут было так темно, что Молочник его даже не заметил. Пилат подошла к столику и сняла с него зелено-белую коробку из-под туфель, прикрытую крышкой и перетянутую резинкой. «Джойс», — гласила надпись на коробке. «Благодарите небеса за изящные туфельки фирмы «Джойс».
Дубравин. Снайпер? Не много ли чести?
- Если я похороню папу, то, наверное, мне и это следует похоронить… где-нибудь. — Она взглянула на Молочника.
— Нет, — ответил он. — Нет. Это дай сюда. Поздно вечером, когда он вернулся домой, он не принес в дом на Недокторской почти ничего из тех вещей, которые он брал, отправляясь в дорогу. Но он принес коробку с волосами Агари.
Катя. Ну почему же? Попал в цель… И произвел соответствующие разрушения. Они с Васей остались верны твоим заповедям: «Не ведая страха, подходить к персонажам поближе, почти вплотную! Все разглядеть и заставить действовать согласно разработанному сценарию!»
Дубравин. Я говорил это о животных… о хищниках…
Пилат категорически отказалась лететь самолетом, и они поехали в «бьюике» Мейкона. Она успокоилась и казалась довольной. Опять зашевелились губы. Устроилась она рядом с племянником, на переднем сиденье, и на плечах ее поверх старого черного платья красовался выигранный Ребой норковый палантин. Вязаную шапку она надвинула чуть ли не до бровей, ботинки, как всегда, без шнурков. Время от времени Пилат поглядывала на заднее сиденье — на месте ли мешок. В ней все дышало умиротворенностью.
Катя (перебивая). Я хочу задать тебе один вопрос, папа.
И Молочник тоже ощущал в себе умиротворение, покой. Он возвратился на Недокторскую не с триумфом, как он предвкушал, но на сердце потеплело, когда он увидел робкую улыбку матери. И Лина, так и не простившая его, обошлась с ним вежливо, поскольку Коринфянам перебралась вместе с Портером в какой-то домик в Южном предместье. «Семи дням», понял Молочник, предстояло пополнить свои ряды каким-нибудь новобранцем, как в ту пору, когда Роберт Смит спрыгнул с крыши «Приюта милосердия». Но зато они говорили с отцом, вели долгие сумбурные разговоры, и Мейкон-старший жадно слушал о «данвиллских ребятах», которые до сих пор его вспоминают, и о том, как его мать убежала с отцом, и о том, что случилось с его отцом и дедом. Все относившееся к полету не заинтересовало его, но сама история ему понравилась, а также то обстоятельство, что в честь его деда и бабки назвали утес и ущелье. Чтобы не огорчить его, Молочник не стал в подробностях описывать Цирцею, сказал только, что она жива и разводит собак.
Дубравин. Слушаю. Очень внимательно…
- Я бы, может, туда съездил, — сказал как-то Мейкон.
- В Виргинию? — спросил Молочник.
Катя. Как ты мог допустить, чтобы Славины стихи, которые я показала тебе одному… Да, тебе одному на всем белом свете…
Анна Сергеевна опускает голову.
- Нет, в Данвилл. Надо бы там побывать и повидать ребят, пока меня еще по земле ноги носят. А ренту, пожалуй, пока и Фредди мог бы собирать.
Чтоб эти стихи исполнял хор? А слушал весь школьный зал?.. Как ты мог?
Анна Сергеевна (Кате). Отец только что прилетел. Он измучен дальней дорогой. Пощади его!
Было славно. Правда, Мейкон не помирился с Пилат (впрочем, казалось, он доволен, что Пилат и Молочник едут в Виргинию, чтобы предать там земле прах отца), и отношения между Руфью и Мейконом остались прежними и останутся такими навсегда. Точно так же, думал Молочник, как не исчезнут последствия его собственной глупости и укоры совести всегда будут весомее, чем память о поступках, которыми он гордился. Агарь умерла, и он не любил ее, он нисколько ее не любил. И Гитара… где-то он тут бродит.
Дубравин (жене). Погоди, Анечка… Погоди… (Кате.) Я не собирался называть автора. А чувства, выраженные Славой, прекрасны! Я хотел, чтобы они окрылили других.
Катя. Сначала ты должен был попросить у него разрешения. Узнать, хочет ли он окрылять своими чувствами… весь школьный зал. И Петю Курилова в том числе!
Его быстрое возвращение вызвало в Шалимаре всеобщий восторг, и Пилат смешалась с местным населением, как брошенный в маслобойку кусочек масла. Они остановились в доме Омара, и на второй — он же последний — вечер Молочник и Пилат пешком двинулись по дороге к тропе, ведущей к Соломонову утесу. Им нужно было подняться на более возвышенную часть раздвоенной скалы. Обе вершины были плоскими, с обоих открывался вид на долину. Пилат несла мешок, Молочник — небольшую лопату. Они проделали долгий путь, но передохнуть не остановились ни разу. На утесе, на самой вершине, было почти голо: не многие деревья выдерживали вихри, бушевавшие на такой высоте. Они долго выискивали на каменистой площадке клочок земли, где уместилась бы хоть небольшая могила. Наконец нашли, и Пилат, опустившись на корточки, стала развязывать мешок, а Молочник начал рыть могилу. Из мешка послышался глубокий вздох, и ветер стал пронзительно холодным. Повеяло пряным запахом засахаренного имбиря. Пилат бережно уложила в могилку кости. Молочник засыпал могилу и утрамбовал лопатой могильный холмик.
Анна Сергеевна (мужу). Я говорила, что ты не должен изменять своему призванию. Я всегда все предвижу!
Дубравин. На этот раз ты оказалась оракулом.
— Положим сверху камень или крест поставим? — спросил он.
Катя. Даже в звериные заповедники посторонних не допускают. Без заповедных мест жить невозможно.
Дубравин. Да, понимаю.
Пилат покачала головой. Она выдернула серьгу из уха, разодрав мочку. Потом выкопала прямо пальцами маленькую ямку и положила в нее табакерку, принадлежавшую Пой, и хранившееся в ней единственное слово, за всю жизнь написанное Джейком. Затем снова поднялась, и Молочнику показалось, что он услышал выстрел уже после того, как Пилат упала на землю. Он опустился рядом с ней на колени и, поддерживая ее голову на согнутой руке, отрывисто и хрипло спрашивал:
Катя. У человека всегда есть тайны. Любовь, надежды, болезнь, которой он не хочет пугать родных.
Дубравин. Болезнь?
— Тебя ранили?. Тебе больно, Пилат?
Катя. Да… Иногда и болезнь. Разве ты не согласен?
Анна Сергеевна. Пощади его! Он устал…
Она тихонько засмеялась, и он сразу понял, что она вспоминает тот день, когда он впервые пришел к ней в дом и от растерянности ляпнул такую глупость, глупей которой и придумать невозможно.
Звонок. Анна Сергеевна идет открывать. В комнату врываются крайне возбужденные Боря и Вася.
Сгустились сумерки, вокруг все стало темным. Молочник провел рукой по груди и животу Пилат — он искал, куда попала пуля.
Вася. Все в порядке! В полном порядке! Ребята поверили, что вы, Николай Александрович, сказали им чистую правду: ничего этого на самом деле никогда не было. Все мы сочинили, поставили, разыграли! И стихи написал поэт, а не мальчик из энской школы… Я стоял у дверей и каждому выходившему из зала это втолковывал. Не пропустил ни одного!
— Как ты, Пилат? Ничего? — Он не видел в темноте ее глаз. Пот струйками стекал с руки, которой он поддерживал ее голову. — Пилат?
Дубравин. Ложь во спасение…
Она вздохнула.
Вася. И Боря тоже очень старался.
— Позаботься за меня о Ребе. — А потом: — Мне жалко, что я знала так мало людей. Я бы всех их любила. Знала бы я их побольше — и любила бы побольше.
Боря. Да, и я… Хотя не вполне согласен!
Молочник склонился еще ниже, чтобы разглядеть ее лицо, и увидел на своей руке пятно мрака. Не пот, а кровь сочилась у нее из горла и стекала в его согнутую ладонь. Он прижал пальцы к ранке, словно старался снова втиснуть в нее жизнь, втиснуть туда, откуда она убегала. Но от этого кровь потекла еще быстрей. Он с отчаянием подумал: нужно поскорее перевязать — и даже услышал треск материи, которую нужно порвать на полосы. Он выпрямился, чтобы уложить ее и покрепче перевязать рану, как вдруг она опять заговорила.
Дубравин. Ты не согласен? С чем?
— Пой, — сказала она. — Пой мне что-нибудь.
Боря. Фильм о десятиклассниках будет адресован миллионам людей. Которые не учатся в одной школе с Катей и Славой! А чтобы рассказать многим, вдохновить их… можно, я думаю, пожертвовать…
Он не знал ни одной песни и петь совсем не умел, но она просила так настойчиво, что он ее послушался. О мелодии он и не думал, он просто проговаривал слова: «О Сладкая моя, не покидай меня, Боюсь я в хлопке задохнуться. О Сладкая моя, не покидай меня, Вдруг руки Бакры на мне сомкнутся». Кровь перестала течь, во рту Пилат застыл какой-то черный пузырь. И все-таки, когда она вдруг шевельнула головой, всматриваясь во что-то позади Молочника, он не сразу понял, что она умерла. А когда понял, все равно не смог остановиться; и текли давно знакомые слова, все громче, громче, словно можно было пробудить ее одной лишь силой звука. Но пробудил он только птиц, они испуганно вспорхнули ввысь. Молочник положил ее голову на камень. Над ними кружились две птицы. Вот одна подлетела к свежей могиле, порылась клювом, вытащила что-то блестящее и унеслась.
Дубравин. Милый Боречка… Есть ли на земле хоть что-то… хоть что-то, во имя чего можно оскорбить одну живую человеческую любовь? Только одну?! (Кате.) Высокопарно я говорю?
Теперь он понял, за что он так любил ее. Не покидая земли, она умела летать. «Не может быть, что ты одна такая, — прошептал он. — Должна же где-то быть хоть еще одна такая женщина, как ты».
Опускаясь возле нее на колени, он знал: второй ошибке не бывать; как только он поднимется, Гитара пустит пулю ему в голову. Он встал.
Катя. Нормально, по-моему.
— Гитара! — крикнул он.
Дубравин (как бы самому себе). Мне казалось нахальным, когда разглядывали мои легкие, сердце. Но просвечивать у всех на глазах душу человека… Такого рентгена не может быть!
Тара — тара — тара, — откликнулись горы.
— Эй, где ты, брат! Ты видишь меня? — Молочник приложил ко рту руку и замахал другой рукой над головой. — Я здесь!
Боря (Дубравину). Вы всегда говорили, что подходить к персонажам надо как можно ближе. Даже с риском для жизни!
Где — где — где, — откликнулись горы.
— Тебе нужна моя жизнь? Отвечай! Тебе нужна моя жизнь?
Дубравин. Для своей, Боренька… Для своей! Но не для чужой. Ты понимаешь?
Жизнь — жизнь — жизнь — жизнь.
Боря. Мы хотели создать «Поэму о первой любви»!
Припав к земле у самого края второй площадки, укрытый только лишь ночною тьмой, прижав к щеке ружейный ствол, Гитара улыбнулся. «Мой человек, — пробормотал он. — Главный мой человек». Он положил ружье на землю и встал.
Вася (уныло). Прекрасной и чистой.
Молочник перестал махать рукой и прищурился. Голова и плечи Гитары еле виднелись в темноте.
Дубравин. Поэма о любви требует того, что пока отсутствует в тебе, Боря… И в тебе, Васенька.
— Тебе нужна моя жизнь? — Теперь он уже не кричал. — Она нужна тебе? Возьми! — Не вытерев слез, не вздохнув глубоко, даже не согнув колени, он прыгнул. Стремительный и яркий, как пересекающая небосклон звезда, он полетел к Гитаре, и несущественно было, чей дух попадет в смертоносные руки брата его. Ибо теперь он постиг то, что знал Соломон: надо лишь отдаться воздуху, и он тебя подхватит.
Боря. Чего она… требует?
Дубравин. Осторожности. И деликатности.
Вася. До чего же безопасней снимать картины про львов! Или про насекомых… Ни претензий, ни жалоб!
Дубравин. Люди — не насекомые. В этом все дело, Васенька! Это я и самому себе объясняю… Вы помните Славину песню?
Ни одна из обезьян
На глазах моих
не стала человеком!
Ни одна! Люди есть люди. Ни одна, Васенька…
1971 г.