Лира Орфея

– В отличие от некоторых, либидо не правит моим разумом, - \"по крайней мене не всегда\", - добавил про себя Лазель, так как оппоненту это знать вовсе не обязательно.

– Ты ведь не шутишь…

Лира Орфея открывает двери подземного мира. Э. Т. А. Гофман
– Не имею такой привычки в ответственные моменты, - хмыкнул Лазель, потом без малейших усилий снял с себя Тана, словно тот был куклой, и встал.

– И все-таки…

– Не тешься иллюзиями, - бросил вампир, поспешно направляясь к двери, так как стало очевидно, что ничего нового от Тана уже не узнать. Но тот не собирался легко сдаваться, почти выкрикнув:

– Это слишком похоже на бегство!

– Тебе лишь хочется, чтобы так казалось. Похоже, я лишь снова подстегнул твои иллюзии. Прощай.

I

Лазель быстрым, уверенным шагом покинул коридор, в котором располагались апартаменты Имхотепа. На душе было гадко от снедающего возмущения. В сухом остатке удалось узнать всего ничего.

1

\"Конечно, - усмехнулся сам себе глава клана Инъяиль, - стоит банально переспать с Таном, как тот все выложит\". Но Лазель не обладал столь сильной тягой к знаниям. К тому же оставались и другие пути. Но не сейчас. Он слишком вымотан нежелательным общением.

Артур, председатель-виртуоз, плавно подводил к концу очередное собрание:

– Все согласны, что эта затея совершенно безумна, абсурдна, может обойтись непредсказуемо дорого и нарушает все законы финансовой осмотрительности? Мы все высказались, в разной форме, но по существу были единодушны: ни один нормальный человек не пожелает связываться с таким проектом. Принимая во внимание основополагающие принципы Фонда Корниша, все это – прекрасные доводы за то, чтобы удовлетворить заявку с дополнением, которое мы сегодня обсуждали, и приступить к осуществлению проекта.

Стоило подумать об этом, как усталость тяжелой пятой навалилась на плечи. На миг пальцы Лазеля коснулись стены, словно ища опоры. И эта его задержка позволила ощутить что-то… Словно гул прокатился по коридору. Так от брошенного камня идут круги по воде. В данном случае один круг. Ощущение отголоска силы. Мощной и ужасно древней. От одного этого эха стало сухо во рту.

У него и впрямь способности к музыке, подумал Даркур. Он творит каждое собрание, как симфонию. Сначала объявляет тему, потом разрабатывает ее в мажоре и в миноре, тянет, дразнит, терзает, гоняет туда-сюда по закоулкам и наконец, когда это уже становится утомительным, подстегивает нас, мы сливаемся в оживленном финале и под завершающие звучные аккорды благополучно голосуем.

Лазель оглянулся назад, туда, откуда расходился резонанс. Там были только апартаменты Имхотепа. Вампир попытался прислушаться, прощупать ауру своей силой. Но уже ничего не осталось. Совсем ничего. Как дым вентилятором разогнали. К тому же у входа в апартаменты стоял блок на подобного рода штучки. Обычное дело, но в совокупности образовывало настораживающую картину.

Но некоторые люди не терпят, когда что-нибудь кончается. Холлиеру непременно надо было продолжить спор.

Возвращаться и спрашивать \"Не Феникса ли вы тут держите?\", смысла не было. Так что Лазель направился к себе, тщательно анализируя произошедшее, что было не легко.

– Даже если по какой-то дикой случайности проект окажется успешным, какая от него будет польза? – спросил он.

– Вы упустили главное, – ответил Артур.

Глава 48.

– Я как директор Фонда Корниша обязан проявлять осмотрительность.

– Но, дорогой мой Клем, вы – директор особенного фонда с необычными целями. Я прошу вас задействовать воображение, что совсем нехарактерно для фондов. Я прошу вас санкционировать чрезвычайно рискованную затею в надежде на необычайный успех. Вам незачем притворяться бизнесменом. Будьте собой – смело мыслящим ученым-историком.

На следующий день, точнее ночь, Лазель получила официальное письмо от Имхотепа. Его принес Юлий, который, похоже, переживал, что будет гонцом, принесшим дурную весть.

– Ну, я полагаю, если так подойти к делу…

– Да, я подхожу к нему именно так.

Кивнув вампиру, глава клана развернула послание. Короткое - практически записка. Лишь пара строк:

– Но я все же думаю, что мой вопрос имеет смысл. Зачем миру еще одна опера? Их и без того уже много, и в цивилизованном мире на каждый квадратный километр приходится несколько человек, которые пишут новые оперы.

– Но эта опера будет совершенно особенной.

\"Многоуважаемая Лазель, глава клана Инъяиль!

– Почему? Потому что композитор умер, не дописав ее? Потому что эта девица, Шнак-что-то-там, хочет ее закончить и получить за это ученую степень? Не вижу, что в этом особенного.

Со всем уважением прошу Вас о встрече сегодня. Возможно присутствие Магистра Города и сопровождающего лица.

– Вы сильно упрощаете наш план…

С надеждой на положительный ответ,

– И оставляете за кадром самое главное. Вы забыли, что мы собираемся поставить законченную оперу на сцене и показать ее широкой публике, – вмешался Герант Пауэлл, актер, озабоченный своей театральной карьерой. Он был уверен, что постановку оперы поручат ему.

Имхотеп, глава клана Феникса.\"

– Думаю, не следует забывать, что все сторонники этого плана чрезвычайно высокого мнения о мисс Шнакенбург. Они намекают, что она – гений, а мы ведь как раз ищем гениев, – сказал Даркур.

Вот и все, лишь клановая печать ниже. Лазель нахмурилась и показала письмо Ариэль, а Юлию сказала:

– Да, но разве мы хотели заниматься шоу-бизнесом? – спросил Холлиер.

– Спасибо, можешь идти.

– Почему бы нет? С вашего разрешения, я повторюсь: мы учредили Фонд Корниша на деньги, оставленные человеком, который прекрасно знал и любил искусство и не боялся рисковать. Нам нужно было решить, что это будет за фонд. И мы решили. Он должен способствовать процветанию искусства и гуманитарных наук, а план, который мы рассматриваем, имеет прямое отношение и к искусству, и к гуманитарным наукам. Мы ведь договорились, что не хотим учреждать еще один фонд, который дает деньги солидным, надежным проектам и отходит в сторону, дожидаясь солидных, надежных результатов. Нынешнее меценатство поражено осторожностью и невмешательством, словно артритом. Давайте поддержим то, что нам нравится, и устроим тарарам. Мы уже сделали реверанс в сторону надежности – заработали имидж добропорядочной скучной организации, поручив Симону написать биографию нашего основателя и благодетеля…

– Мне… меня настоятельно просили дождаться ответа, - упавшим голосом заметил вампир.

– Спасибо, Артур. Огромное спасибо. Я даже не надеялся, что моя работа получит столь высокую оценку. Видишь, я краснею от смущения.

– Что ж… Передай Имхотепу, что сегодня в полночь в моих покоях, в Катакомбах.

Симон Даркур прекрасно знал: труд биографа гораздо тяжелее, чем думает Артур. Кроме того, Симон отчетливо помнил, что до сих пор не попросил и не получил ни гроша за проделанную работу. Он, как многие литераторы, был обидчив.

– Хорошо, госпожа.

Юлий с облегчением испарился. Что до Лазель, то она спросила у Ариэль:

– Симон, извини. Ты наверняка понял, что я хотел сказать.

– Ну, что скажешь?

– Я знаю, что ты, по-твоему, хотел сказать, но книга может оказаться вовсе не такой занудной, как ты думаешь.

– Ему что-то нужно от тебя.

– Будут идеи, что именно? - заломила бровь глава клана.

– Надеюсь, что нет. Но я, собственно, подводил к тому, что книга обойдется в какие-нибудь несколько тысяч долларов. Мы, конечно, не самый богатый фонд в Канаде, но все равно нам нужно избавиться от кучи денег. Мне хочется сделать что-нибудь эффектное.

– Что-то серьезное, он ведь так могущественен.

– Это ваши деньги и, надо полагать, ваше право решать, что с ними делать. – Холлиер все еще пытался выступать в роли голоса разума.

– Да, вряд ли дело в моем прекрасном юном теле, - усмехнулась Лазель.

– Нет, нет и еще раз нет. Это не мои деньги. Это деньги фонда, директора которого – мы все: вы, Клем, и ты, Симон, и ты, Герант, и, конечно, Мария. Я лишь председатель, первый среди равных – раз уж у фонда должен быть председатель. Неужели я вас не убедил? Вы действительно хотите унылой надежности? Кто за надежность и скуку – поднимите руки.

– Может, межклановая политика?

Ни одна рука не поднялась. Но у Холлиера осталось чувство, что ему подставили подножку нечестным риторическим приемом. Герант Пауэлл вообще не любил заседаний и с нетерпением ждал, когда это заседание окончится. Даркур счел, что Артур обошелся с ним высокомерно. Мария прекрасно знала, что Холлиер совершенно прав и что деньги на самом деле принадлежат Артуру, несмотря на все юридические хитросплетения. Она знала также, что сама не имеет никаких прав на эти деньги, разве что ее слово, как жены Артура, имеет чуть больший вес.

– Может. Ты собирайся пока. Я позвоню Алексе и поедем.

Она совсем недавно вышла замуж за Артура и всем сердцем любила его, но знала: он может быть ужасным тираном, когда ему чего-нибудь хочется. А сейчас ему страстно хотелось быть удачливым, изобретательным, смелым покровителем искусств. Он тиран, думала она. Должно быть, король Артур был именно таким тираном, когда убеждал рыцарей Круглого стола, что он всего лишь первый среди равных.

– Хорошо. Приготовить тебе наряд?

– Значит, мы все согласны? – продолжал Артур. – Симон, напишешь резолюцию? Не обязательно в отточенной формулировке: мы ее потом причешем. У всех налито? А почему никто ничего не ест? Угощайтесь, перед вами Блюдо изобилия.

– Да. Пусть это будет костюм.

Это была шутка, которая, как это бывает с шутками, уже немного приелась. «Блюдо изобилия», большое сложное сооружение из серебра, стояло посреди круглого стола, за которым сидели собравшиеся. От затейливо украшенного центрального основания отходили изогнутые стержни, на концах которых были тарелочки для сухофруктов, орехов и сластей. Жутко уродливая штука, подумала Мария, – несправедливо, так как ваза была прекрасным образцом подобного рода вещей. Ее подарили на свадьбу Артуру и Марии Даркур и Холлиер, и Мария ненавидела вазу, зная, что такая дорогая вещь на самом деле не по карману ее бывшим преподавателям. И еще ваза воплощала в себе все, что Марии не нравилось в ее браке, – бессмысленную роскошь, высокомерие богатства, величественную бесполезность. После желания сделать Артура счастливым Мария больше всего на свете хотела стать настоящим ученым. Ей до сих пор казалось, что большие деньги и великая ученость несовместимы. Но Мария была женой Артура, и, раз никто не стал угощаться из вазы, Мария для виду взяла пару орехов.

– Мужской или женский?

Пока Даркур трудился над резолюцией, остальные директора фонда не вполне дружелюбно болтали между собой. Артур сильно раскраснелся, и Мария заметила, что у него заплетается язык. Неужели он пьян? Он никогда не пил много. Он взял шоколадку с Блюда изобилия, но, похоже, она оказалась неприятной на вкус – он выплюнул ее в носовой платок.

– Женский, - отозвалась Лазель, уже набирая номер.

– Так сойдет? – спросил Даркур. – «Собрание постановило, что фонд решил удовлетворить совместную заявку отделения аспирантуры кафедры музыковедения и мисс Хюльды Шнакенбург на материальную помощь, которая даст мисс Шнакенбург возможность сформировать и завершить рукописную партитуру, ныне хранящуюся в библиотеке отделения (в числе нотных рукописей, завещанных покойным Фрэнсисом Корнишем), оперы, которую оставил незавершенной по своей смерти в тысяча восемьсот двадцать втором году Эрнст Теодор Амадей Гофман. Работа должна быть выполнена в соответствии с оперными традициями времен Гофмана и для оркестра в соответствующем составе. Проект будет засчитан мисс Шнакенбург как частичное выполнение требований, необходимых для получения степени кандидата музыковедческих наук. Далее собрание постановило, что в случае удовлетворительного выполнения работы опера будет поставлена на сцене и показана публике под названием, которое дал ей сам Гофман, – „Артур Британский“. Ни кафедра музыковедения, ни мисс Шнакенбург еще не извещены о последней части нашего предложения».

Конечно, Алекса согласилась присутствовать. В этом Лазель практически не сомневалась. Безусловно, Сергею это не понравится, и вампирша даже почувствовала легкий укол совести за это. Но соблюдение политеса с Имхотепом сейчас было важнее. Об остальном можно подумать потом.

– Это будет для них приятный сюрприз, – сказал Артур.

Когда Лазель положила трубку, Ариэль уже переоделась, вернее переоделся, а на кресле был разложен костюм для нее. Строгий, серый в черную полоску. К нему светло-серая рубашка. Чуть подумав, вампирша добавила и галстук. Когда оделась, то выглядела собранной и неприступной. Это и было нужно. Косметика и прическа были проигнорированы, волосы так и остались распущенными.

Он пригубил из бокала и тут же поставил его на место, будто напиток показался невкусным.

В условленном месте они с Алексой оказались за час до полуночи. Только теперь Магистр Города позволила дать волю своим опасениям:

– Сюрприз, несомненно, – заметил Даркур. – Приятный ли – это вопрос. Кстати, а вы не думаете, что в протокол стоит внести полное название оперы?

– Думаешь, что-то стряслось?

– А разве она называется не просто «Артур Британский»? – спросил Герант.

– Скорее Имхотепу что-то понадобилось. Вопрос только насколько экзотичным или невыполнимым может оказаться это \"что-то\", - нахмурилась Лазель.

– Нет. Гофман, по тогдашней моде, дал ей двойное название.

– И зачем такая официальность? - но вопрос был скорее риторическим. Обе понимали, что дело не в прихотях. Здесь что-то более… серьезное. Но гадать бессмысленно. Поэтому решили даже не начинать заниматься столь неблагодарным делом. Завершая ход своих мыслей, Лазель сказала:

– Да, я знаю такие, – сказал Герант. – «Артур Британский, или… что-то еще». Что?

– В конце концов, он - проситель. Мы ничем не обязаны, - а сама подумала, что раньше про Имхотепа говорили, что он никогда не пользовался грязными приемами, и надеялась, что это не изменилось. Но ей очень не нравилась вся расплывчатость ситуации.

Время текло ужасно медленно, но полночь, наконец, наступила. Казалось, еще не затихло эхо часов, пробивших полночь, как раздался стук в дверь. Большого самообладания стоило не вздрогнуть.

– «Артур Британский, или Великодушный рогоносец», – ответил Даркур.

Переглянувшись с Лазель (она с Алексой расположилась на диване), Ариэль открыл дверь, пропуская визитеров. \"Посольство\" пришло в полном составе. Внешне они казались очень собранными и серьезными. Разве что в глазах Тана мелькали задорные огоньки. Но он интересовал Лазель в последнюю очередь. Вампирша постаралась обменяться взглядом с Кетан, но та как-то обреченно вздохнула и потупилась. Дурной признак.

– В самом деле? – спросил Артур. Его как будто беспокоила горечь во рту. – Ну, я думаю, если нам не нужно полное заглавие, не обязательно его упоминать.

– Прошу, проходите, - проговорила Алекса. - Присаживайтесь.

Глядя, как вампиры занимают кресла напротив (Тан так и остался стоять), Лазель была благодарна подруге за ее слова, так как самой потребовалось чуть больше времени, чтобы сосредоточиться.

Он снова сплюнул в платок, стараясь, чтобы никто не заметил. Но мог и не стараться, потому что, услышав полное название оперы, никто из собравшихся не взглянул на Артура.

– Простите, что вынуждены отнимать у вас время, - кашлянул Имхотеп.

Три других директора фонда смотрели на Марию.

– Ничего страшного. Мы готовы внимательно выслушать вас.

2

– Надеюсь, моя просьба о встрече вас не шокировала.

Назавтра не успел Симон Даркур сесть за работу, как его оторвал телефонный звонок Марии. Артур был в больнице – у него оказалась свинка, или паротит, как эту болезнь называют врачи. Но врачи не сказали Марии того, что знал Даркур: свинка у взрослого мужчины – это серьезно. Она вызывает болезненное опухание яичек и может причинить непоправимый вред. Артур на несколько недель выбывал из строя. Но он сказал Марии, едва шевеля распухшей челюстью, что работа фонда должна продолжаться, и как можно быстрее, силами Даркура и Марии.

– Нет, скорее удивила, - ровным, бесстрастным голосом ответила Лазель, ни единым мускулом или звуком не выдав беспокойства. Но она заметила, как улыбнулся Тан, правда удержался от реплики.

– Что ж, в таком случае, мне, думаю, не стоит злоупотреблять вашим вниманием, лучше перейти к делу, - коротко кивнул Имхотеп.

– Слушаем вас.

Как это похоже на Артура! У него был в высшей степени развит непревзойденный навык делового человека – перекладывать ответственность на других, уступая при этом лишь жалкие крохи власти. Даркур познакомился с Артуром после смерти своего друга Фрэнсиса Корниша: тот назначил Даркура одним из исполнителей своего завещания. Главным исполнителем, наделенным всей полнотой власти, был Артур. Он сразу показал себя прирожденным лидером. Как многие лидеры, временами он был жестковат, часто задевал чьи-нибудь чувства, но не из личной неприязни, а просто по недомыслию. Он был председателем совета директоров огромного Корниш-треста; крупные финансовые воротилы восхищались им и доверяли ему. Но вне деловой жизни он хорошо разбирался в искусстве, что для банкира нетипично. Точнее говоря, он любил искусство по-настоящему, а не просто благоволил к нему, как положено руководителю крупной корпорации.

– Заранее прошу прощения, если мои речи в чем-то оскорбят вас.

Лазель шевельнула бровью, но ничего не ответила, а глава клана Феникса продолжил:

Его намерения доказывало то, что он так стремительно основал Фонд Корниша на деньги, оставленные дядей Фрэнком. Артур хотел стать крупным меценатом – ради забавы и из любви к приключениям. Разумеется, фонд принадлежал ему. Для виду он учредил совет директоров, но кого туда пригласил? Клемента Холлиера, потому что Мария как бывшая студентка Холлиера питала к нему особую привязанность. И кем оказался Холлиер? Любителем совать палки в колеса и постоянно рассматривать вопросы с другой стороны; высочайшая репутация ученого-медиевиста не искупала его мрачной несостоятельности как человеческого существа. Еще Артур выбрал в директора Геранта Пауэлла: Пауэлл, восходящая звезда театра, обладал шармом и бурлящим энтузиазмом, типичными для людей этой породы. Он с чисто валлийским легкомыслием поддерживал самые экстравагантные начинания Артура. И еще в совет директоров вошла Мария, жена Артура; милая Мария, которую Даркур любил когда-то. Да и до сих пор еще любил – может быть, даже острее теперь, когда ему уже наверняка не грозила взаимность. Теперь он мог трудиться, как раб, на благо своей дамы, романтически упиваясь неразделенным чувством.

– Насколько я знаю, вы до сих пор не создавали брачного союза с кем бы то ни было.

– Нет, не ставила себе такой цели.

Таково было мнение Даркура о коллегах по фонду. Что же он думал о себе?

– И вы никому не обещаны по законам или обычаям своего клана?

Миру он был известен как преподобный Симон Даркур, хороший преподаватель греческого языка и авторитетный ученый; он был заместителем декана в колледже Плоурайт, подразделении университета, где готовили магистров и аспирантов. Кое-кто считал его мудрым человеком и приятным собеседником. Но Артур прозвал его «аббат Даркур».

– У нас нет подобной практики, не было, и, я надеюсь, не будет, - ответила глава клана, а у самой уже начало закрадываться нехорошее предчувствие, постепенно перерастающее в уверенность.

Что такое аббат? Разве не правда, что на протяжении столетий так называли священника, который на самом деле принадлежал к разряду старших слуг? Аббат ел за одним столом с хозяевами, но у него была комнатка при дворцовой библиотеке, где он трудился как личный секретарь, посредник и устроитель всяческих дел. В театре и литературе аббаты плели интриги и забавляли дам. В наше время уже никого не зовут аббатом, но аббаты еще нужны миру, и Даркур чувствовал себя одним из них. Однако его коробило, что Артур так бесцеремонно называет вещи своими именами.

– Мне отрадно это слышать. Значит, вы свободны?

– Смотря что подразумевать под этим, - нахмурилась вампирша.

Предположительно в былые дни аббатам платили жалованье. Даркура постоянно глодала мысль, что он не получает ни гроша, хотя выполняет обязанности секретаря фонда и вообще, как он это для себя формулировал, всячески пашет на благо фонда. Но он понимал: пока ему не платят, его независимости ничто не грозит. Независим, как свинья на льду, подумал он, – старые лоялистские онтарийские поговорки часто нежданно-негаданно всплывали у него в голове. Но если он не хочет, чтобы пострадала его университетская работа, придется пахать день и ночь – а он был из тех, кому необходима определенная доля творческого безделья, время на раскачку.

– Я понял вас и дальнейшие объяснения, думаю, не требуются, - Имхотеп чопорно поклонился и продолжил торжественным голосом, - Лазель, глава клана Инъяиль, я - Имхотеп, глава клана Феникса, имею честь просить вашей руки для своего птенца - Тутанхамона.

На несколько секунд в гостиной стало очень-очень тихо. Это напряженная тишина не нарушалась даже дыханием. Алекса в удивлении и, кажется, в неверии, переводила взгляд с подруги на Имхотепа. Ариэль в своей настороженности походил на собаку, которой вот-вот должны сказать \"фас!\". Что до самой Лазель, то она была просто ярким воплощением холодной беспристрастности. Глаза - как зеленые кубики льда. Именно этим льдом окатила она Тутанхамона, потом ответила:

Творческое безделье – не для того, чтобы грезить или спать, но чтобы расставить информацию в голове наилучшим образом. Взять, например, жизнь Фрэнсиса Корниша: Даркур был уже в отчаянии. Он набрал массу фактов, потратил кучу денег, чтобы провести лето в Европе и выяснить все, что можно, о жизни Корниша в Англии. Оказалось, что Корниш был кем-то там в английской контрразведке, но контрразведка не торопилась об этом рассказывать. Конечно, Фрэнсис сыграл важную роль в возвращении награбленных картин законным владельцам (насколько их удавалось установить). Но тут крылось что-то еще, и Даркуру никак не удавалось выяснить, что именно. Перед началом Второй мировой войны Фрэнсис чем-то занимался в Баварии: чем глубже Даркур копал, тем сильнее уверялся, что тут-то и зарыта собака, но ему никак не удавалось посадить эту собаку на цепь. В жизни Фрэнсиса Корниша зияла огромная дыра длиной лет в десять, и Даркуру нужно было ее заполнить. Один след (возможно, горячий) вел в Нью-Йорк, но как выкроить время для поездки и кто оплатит расходы? Даркуру уже надоело тратить деньги (по его меркам немалые) на добывание материала для книги, к которой Артур относился с явным пренебрежением. Даркур твердо решил написать хорошую книгу, насколько это в его силах, но он работал над ней уже год и чувствовал, что им откровенно пользуются.

– Это невозможно.

Но почему он не мог взять и обрисовать положение, потребовать платы за свою работу, объяснить, что эта книга уже обошлась ему в большую сумму, чем он когда-либо надеется за нее получить? Потому что не хотел выставить себя в таком свете перед Марией.

– Но вы сами подтвердили свою… свободу в этом плане, - голос Имхотепа абсолютно ничего не выражал.

– Предложенная кандидатура неприемлема.

Он знал, что ведет себя как дурак, притом жалкий. Любому человеку было бы неприятно сознавать, что он – жалкий дурак, секретарь подставного совета директоров, обремененный тяжелейшей задачей.

– Почему? - не сдержался Тан.

А теперь, значит, у Артура свинка! Любовь к ближнему требовала, чтобы Даркур испытывал подобающее случаю сожаление. Но непокорный бес, которого Даркуру так и не удалось в себе придушить, радовался при мысли, что у Артура яйца распухнут, как два грейпфрута, и будут зверски болеть.

Глава клана Феникса неодобрительно посмотрел на него, но Лазель все же ответила:

Злободневные заботы неумолимо требовали внимания. Даркур потратил какое-то время на административные обязанности заместителя декана, побеседовал со студентом, у которого были «личные проблемы» (из-за девушки, разумеется), провел семинар по греческому языку Нового Завета и съел питательный, но скучный обед в столовой колледжа. Затем Даркур направился к зданию, которое остальному университету казалось неприлично роскошным, – здесь располагалось отделение аспирантуры кафедры музыковедения.

– Как правило, брачный союз заключается для рождения наследника. Я - глава клана, и мне нужен наследник клана Инъяиль. А наш родовой дар прихотлив в проявлении. Поэтому я могу выносить или зачать ребенка только от кого-либо из своего клана или, как альтернатива, клана Инферно.

При этом Алекса отвела глаза. Уж слишком свежи еще воспоминания о почти таком же разговоре с Лазель. Доводы в пользу ее клана тогда тоже казались весьма убедительными.

Кабинет заведующего кафедрой был красив – современной красотой. Он приходился на угол здания, и две стены были полностью стеклянные: по замыслу архитектора они должны были открывать владельцу кабинета прекрасный вид на парк, простирающийся вокруг. К сожалению, стены также открывали проходящим мимо студентам прекрасный вид на заведующего, погруженного в работу – или, может быть, в творческое безделье. Поэтому завкафедрой прикрыл окна тяжелыми занавесями, так что в кабинете было темновато. Кабинет был большой; письменный стол завкафедрой казался меньше из-за соседства с роялем, клавикордами (завкафедрой специализировался на барочной музыке) и гравированными портретами музыкантов восемнадцатого века на стенах.

– Это весомые аргументы, - согласился Имхотеп. - Но вас сдерживают только они?

– А какие еще вам нужны? То, что я не считаю Тутанхамона достойной кандидатурой? Считаю, что он лишь ослабит мои позиции? Ослабит.

Уинтерсен, завкафедрой, был рад, что мисс Хюльда Шнакенбург получит деньги и в поддержку своей работы, и на проживание. Он разоткровенничался:

– Но разве новое… положение не предписывает вам обзавестись парой?

– Надеюсь, это решит сразу несколько проблем. Эта девушка – я буду звать ее Шнак, ее все так зовут, и она вроде бы не возражает – чрезвычайно талантлива. Я бы сказал, что большего таланта на этой кафедре не припомню ни я сам, ни мои коллеги. Через нас проходят толпы студентов, из которых многие станут прекрасными исполнителями, а иные достигнут подлинного мастерства. Но Шнак – нечто гораздо более редкое: возможно, что она – истинно талантливый композитор. Но если она будет продолжать в том же духе, то рано или поздно это доведет ее до беды и, может быть, вообще погубит!

– Предписывает, но не навязывает. Вы, как никто другой, знаете об этом. У вас ведь тоже нет наследника, - похоже, эти слова смутили Имхотепа, но Лазель неумолимо продолжала, - Мы - вампиры, и у нас свои законы наследования. Главой клана становится сильнейший вампир. Таковым была моя мать, такова и я. И, я надеюсь, мое дитя родиться мне под стать. Никто из наследующих не имел примеси чужеродной крови. Разве что крови Инферно. Но это лишь честь.

– Эксцентричность гения? – спросил Даркур.

– Ты хочешь сказать, что ее кровь предпочтительнее моей? - возмущенно фыркнул Тутанхамон, за что заслужил гневный взгляд своего создателя.

– Да, - тем временем сказала, как отрезала, Лазель. - Алекса давно в моем сердце. Ты - нет.

– Нет, если вы имеете в виду живописные выходки и склонность изливать душу. В Шнак нет ничего живописного. Сколько лет я завкафедрой – и ни разу не встречал таких грязных, грубых сопляков с омерзительными манерами. А я всякого повидал, можете мне поверить. Что же касается души – боюсь, если вы употребите это слово в присутствии Шнак, она вас ударит.

– Прошу прощения за дерзость моего птенца, - поспешил извиниться Имхотеп.

– Я к этому уже привыкла. Сожалею, но ваше предложение неприемлемо. Ни в каком виде.

– А что ее гложет?

– Я тоже сожалею, но уважаю ваше мнение. Надеюсь, это не повлияет на дружеские отношения кланов.

– Не знаю. Никто не знает. Она происходит из образцово посредственной семьи. Родители совершенно заурядны. Отец работает часовщиком в большом ювелирном магазине. Тусклый, серый – как будто родился с лупой в глазу. Мать – прискорбный ноль. Единственное, что их выделяет, – принадлежность к какой-то ультраконсервативной лютеранской секте. Они не переставая твердят, что дали дочери хорошее христианское воспитание. И кого же они вырастили? Анорексичку-неудачницу, которая не моет голову, да и вообще ничего не моет, огрызается на преподавателей и постоянно кусает кормящую руку. Но девица талантлива, и мы думаем, что ее талант – настоящий, большой, не однодневка. Сейчас она осваивает разные новейшие течения в музыке. Компьютерная музыка и алеаторика для нее уже пройденный этап.

– Нет, конечно.

– Отрадно…

– Тогда зачем ей работать над этими набросками Гофмана? Они кажутся чем-то совершенно устарелым.

– Но… - заикнулся было Тан, и сразу же гневный взгляд Имхотепа хлестнул по нему, и тот отшатнулся, как от пощечины. А глава клана Феникса процедил:

– Заткнись, будь добр. Я сделал все возможное: дважды просил ее руки для тебя. На этом все! Ты и так получил больше положенного, - Тан обиженно насупился, но это никого не интересовало. Имхотеп снова обратился к Лазель, - Обещаю, что более никогда не подниму этого вопроса. Да, я где-то опечален, но вы повели себя более чем разумно. Ваши доводы доказывают, что вы заботитесь не столько о собственном благополучии, сколько о благополучии клана. Наиль передала дела в надежные руки. И когда вы сделаете свой выбор - никто не посмеет оспорить его.

– Это и нас всех интересует. Зачем ей нырять в прошлое на полторы сотни с лишком лет и доделывать незаконченную работу человека, которого обычно считают одаренным дилетантом? О да, Гофман написал несколько опер, и они были поставлены при его жизни, но, насколько мне известно, они весьма заурядны. В музыке он составил себе репутацию критика; он умно хвалил Бетховена раньше, чем кто-либо другой. Шуман был о Гофмане очень высокого мнения, а Берлиоз его презирал – это в своем роде похвала наоборот. Гофман вдохновил множество людей гораздо талантливей его самого. Я бы все же назвал его литератором.

– Благодарю, - чуть теплее отозвалась глава клана Инъяиль. - Я всегда считала вас благородным и честным, и рада, что сегодняшняя встреча лишь утвердила меня в этом мнении.

Говоря это, Лазель скользнула взглядом по Кетан. На лице той явно читалось облегчение.

– А разве это плохо? Впрочем, я знаю его лишь по одной опере – ну знаете, «Сказки Гофмана» Оффенбаха. Офранцуженный вариант трех его сюжетов.

– Вы очень любезны, - произнес Имхотеп. - За сим откланиваюсь.

– По странному совпадению, это тоже незаконченная работа; Гиро составил оперу из нот Оффенбаха после его смерти. Я ее не люблю.

Чуть подтолкнув Тутанхамона, глава клана Феникса направился к дверям. Они уже вышли, а вот Кетан не спешила, задержанная взглядом Лазель. Та подошла к подруге, тихо проговорив:

– Конечно, вы специалист. А я простой оперный любитель, и мне она понравилась. Хотя она не везде продумана: в ней есть нечто ускользающее от большинства оперных режиссеров.

– Если сможешь, зайди ко мне сегодня. Думаю, нам есть о чем поговорить.

– Думаю, лишь сама Шнак может объяснить, зачем ей эта работа. Но мы, преподаватели, довольны, так как этот проект хорошо укладывается в картину наших музыковедческих исследований и мы сможем присвоить Шнак ученое звание. Оно ей понадобится. С ее характером ей жизненно необходимо набрать побольше солидных званий и дипломов.

– Буду рада, - и вампирша выскользнула за дверь.

– Вы хотите увести ее прочь от ультрамодерновой музыки?

– Нет-нет, я ничего не имею против современной музыки. Но для работы, которая будет засчитана как диссертация, нужно что-то более осязаемое. Может быть, работая над оперой, Шнак остепенится и хоть немного очеловечится.

Глава 49.

Даркур решил, что сейчас самое время ознакомить завкафедрой с намерениями Фонда Корниша поставить новую оперу на театральной сцене.

Закрыв за ней, Лазель облегченно вздохнула сразу обо всем:

– Боже! Они это всерьез?

– Уф, вроде пронесло!

– Да.

– Вот уж чего не ожидала - того не ожидала! - вторила Алекса.

– А они вообще понимают, на что идут? Их затея может кончиться провалом, невиданным в истории оперного театра, – а это не пустые слова, скажу я вам. Я знаю, что Шнак не подведет, но материал может оказаться неблагодарным. Вы понимаете, о чем я: работа над оркестровкой, реорганизацией и прочим – это все косметическая хирургия, а ее возможности не безграничны. То, что поддержит фонд, и то, что можно создать на фундаменте, заложенном Гофманом, не обязательно привлечет публику.

– От Тана можно всего ожидать, но не думала, что Имхотеп будет так ему потворствовать, - фыркнул Ариэль. - Причем во второй раз.

– Фонд проголосовал в поддержку этого проекта. Вы же знаете, что эксцентричными бывают не только творцы; этим страдают и меценаты.

– Возможно, глава клана просто хотел преподать урок своему птенцу. Он не дурак, и прекрасно осознает, что мое согласие практически исключено, - ответила Лазель.

– Вы хотите сказать, что такова чья-то прихоть?

– Думаешь?

– Я ничего не говорил. Как секретарь фонда я сообщаю вам о его решении. Совет директоров фонда ознакомился со всеми факторами риска и все же готов вложить в этот проект существенные деньги.

– Уверена. У него огромный опыт, и ни грамма наивности. Если бы Имхотеп обратился с предложением впервые - еще куда ни шло. Но вторично… Очевидно, что меня с Таном ничего не связывает, иначе мы обошлись бы как-нибудь без подобных церемоний.

– Да уж придется. Они хотя бы представляют, во что может обойтись полноразмерная постановка совершенно новой, никому не известной оперы?

– Неужели Тан этого не знал? - нахмурилась Алекса.

– Они готовы вступить в игру. Но вам, конечно, придется следить, чтобы Шнак отработала эти деньги на совесть – в той мере, в какой у нее есть совесть.

– Наверняка, Имхотеп ему объяснял. Но упертость сослужила дурную службу. Честно говоря, после нашего недавнего разговора я не думала, что он осмелиться на подобное.

– Они с ума сошли! Но я не намерен перечить чужой щедрости. Раз уж так легли карты, Шнак понадобится руководство на высочайшем возможном уровне. Авторитетнейший музыковед. Композитор не из последних. Дирижер, имевший дело с оперой.

– Все-таки он озабоченный тип! - фыркнул Ариэль.

– Три научных руководителя?

– Меня удивляет, каким образом он прожил так долго, если думает не той головой, что на плечах, - поддержала его Алекса.

– Нет, всего один, точнее, одна, если мы сможем ее заполучить. Но с вашими деньгами, надеюсь, я ее уломаю.

– Не всегда. Он не так прост, каким кажется. Иногда задаюсь вопросом, понимает ли Имхотеп, что за маленького монстра выпестовал. Сегодня убедилась, что понимает. К тому же, не смотря на прошедшие несколько тысяч лет, он сохранил отличный контроль над своим птенцом.

Он так и не сказал, кого имел в виду.

– А так и не скажешь.

3

– Почему? Тутанхамон безукоризненно подчиняется приказам создателя, а тот достаточно умен и опытен, чтобы не злоупотреблять этим.

– Такого нужно контролировать всю вечность, - ответил Ариэль.

Когда Артур заболел, Мария всю неделю не могла работать.

– О, да! Не без этого. И я очень надеюсь, что после этого инцидента Тутанхамон оставит меня в покое.

– Поскорее бы они уехали, - обронила Алекса.

– Тут мы ничего не можем сделать.

Обычно она была очень занята. Замужество на время оторвало ее от научной работы, но сейчас Мария вновь засела за диссертацию о Рабле. Правда, теперь ей, замужней женщине, эта работа казалась чуть менее срочной – но Мария не согласилась бы, что менее важной. Кроме диссертации, у Марии было множество дел, связанных с Фондом Корниша. Даркур думал, что тащит тяжелый воз, но и Мария несла свое бремя. Именно она первой читала все заявления о материальной помощи – утомительная, нудная работа. Кажется, все заявители хотели одного и того же – написать книгу, напечатать книгу, отредактировать рукопись, выставить свои картины, выступить с концертом или просто получить деньги, чтобы, как они неизменно выражались, «выиграть время» на воплощение этих проектов. Многие были вполне достойны поддержки, но совершенно не укладывались в концепцию фонда, каким его видел Артур. Марии приходилось писать вежливые письма каждому заявителю в отдельности с советом обратиться куда-либо еще. Попадались, конечно, и мечтатели с размахом: один хотел запрудить и вычерпать Темзу, чтобы найти фундамент шекспировского «Глобуса»; другой намеревался установить полномасштабный фландрский карильон[273] в столице каждой из канадских провинций и учредить должность карильонера. Третьему нужна была материальная поддержка для написания серии картин, демонстрирующих, что многие великие полководцы были ниже среднего роста. Четвертый желал поднять из-под арктического льда какие-то недостоверно опознанные обломки кораблекрушения. Этих приходилось отваживать вежливо, но твердо. Относительно приемлемые случаи, а их было много, Мария обсуждала с Даркуром. Немногие предложения, которые могли понравиться Артуру, выуживались из общей массы и раздавались для ознакомления всем участникам Круглого стола.

– Знаю, но…

– Тебе неуютно…

– Скорее бесит собственная беспомощность. Уж слишком как-то… Я к такому не привыкла. Слишком долго жила вампиром-одиночкой, когда отвечать приходилось лишь за себя, ну и еще за птенца, если так складывались обстоятельства.

Круглый стол был еще одной шуткой, которая не нравилась Марии. Конечно, совет директоров фонда собирался за круглым столом – красивым, старинным. Вероятно, лет двести-триста назад он служил «арендным столом»[274] в кабинете какого-нибудь управляющего имением. В квартире Корнишей этот стол лучше всего подходил для заседаний фонда. Поскольку за столом председательствовал Артур, Геранту Пауэллу пришла в голову шутливая ассоциация с легендами о короле Артуре. Герант много знал об артуровских легендах, хоть Мария и подозревала, что эти знания окрашены его живой фантазией. Именно Пауэлл настаивал, что решение Артура вести фонд по непроторенной дороге, руководствуясь чутьем, пропитано подлинным духом артуровских легенд. Пауэлл заклинал прочих директоров «бросаться в чащу леса там, где она всего гуще» и настойчиво повторял: «là où ils la voient plus expresse»[275] (он утверждал, что это на средневековом французском). Марии не нравилась театральная аффектированность Пауэлла. Мария всю жизнь избегала аффектированности иного рода и, как истинный ученый, не доверяла слишком много знающим людям, не принадлежащим к миру науки (дилетантам, как называют их в ученом мире). Знания должны быть уделом тех, кто обращается с ними профессионально.

– Ты сама не рада, что ввязалась в это?

– Нет, вовсе нет! Просто слишком резко возросло число подопечных. Я уже не могу все бросить и уехать.

Иногда Мария спрашивала себя: неужели она вышла за Артура, чтобы заниматься такой бумажной работой? Но тут же отмахивалась от этого вопроса. Сейчас нужно выполнять именно эту работу, и Мария будет выполнять ее, как того, по-видимому, требует ее брак. Брак – это игра для взрослых, и правила ее у каждой пары свои.

– А хочется?

Конечно, она как жена очень богатого человека могла стать «светской львицей». Но что это значило в такой стране, как Канада? Светская жизнь в ее старом понимании – визиты, чаепития, ужины, уик-энды, костюмированные балы – уже не существовала. Женщины, которым не приходилось работать, посвящали себя добрым делам. С живописью и музыкой связана масса утомительной нетворческой работы, которую профессионалы любезно передоверяют богатым доброволицам. Есть еще великая лестница сострадания, на которой общество располагает различные болезни в соответствии с их социальным престижем. Светские дамы трудятся на благо увечных, хромых, слепых[276], больных раком, паралитиков, прочих калек и, конечно, страдальцев, пораженных новой модной хворью, СПИДом. И еще жертв общественного неустройства: избиваемых жен, избиваемых детей, изнасилованных девушек. Их как будто прибавилось за последнее время, а может быть, их крик о помощи стал лучше слышен. Подлинно светская дама демонстрирует неравнодушие к язвам общества и терпеливо продвигается вверх по лестнице сострадания, лавируя в сетях различных комитетов, советов, должностей вице-президента, президента и бывшего президента, губернаторских комиссий по расследованию. Порой многолетний труд светской дамы увенчивается орденом Канады. Время от времени светская дама и ее муж съедают неимоверно дорогой ужин в обществе равных им по положению людей, но ни в коем случае не для удовольствия. Это делается для сбора денег на какое-либо достойное дело или на «исследования». Сто лет назад деньги точно так же собирали на поддержку заморских миссий. Обладание богатством влечет за собой ответственность, и горе богачу, который попытается ее избежать. Все это весьма достойная работа, но веселья в ней мало.

– Как ни странно, нет, - пожала плечами Алекса. - У меня появился долг и обязательства, но в этом есть и притягательные стороны. Наверное, я старею.

У Марии была вполне уважительная причина не крутить ступальное колесо благотворительности: Мария была научным сотрудником и занималась научной работой и таким образом оправдывала свое место на корабле общества. Но раз Артур серьезно заболел, Мария точно знала, что ей делать: она должна поддерживать мужа всеми доступными ей способами.

– Глупости! - рассмеялась Лазель. - Просто все течет, все меняется, и мы тоже. Да, мы не стареем внешне, но изменяемся внутренне. Те, у кого путь в ночи начался стабильно - тянуться к переменам, и наоборот. Вот и тебя потянуло на оседлость.

Она проводила у постели Артура все время, какое позволял распорядок больницы, и щебетала под молчание мужа. Он очень страдал, так как у него опухла не только челюсть; доктора называли это орхитом, и каждый день, когда медсестры не было поблизости, Мария приподнимала простыню и горевала над чудовищно разбухшими яичками. Опухоль причиняла Артуру сильную боль в паху и животе. Мария впервые увидела мужа больным, и от этого зрелища он стал ей по-новому дорог. Когда она была не с ним, она думала о нем – так много, что не могла работать.

– А тебя?

Но мир не испытывает пиетета к подобным чувствам. Марии нанесли визит, который ее сильно встревожил. Она сидела у себя в красивом кабинете – впервые в жизни у нее появился собственный отдельный рабочий кабинет, и она обставила его красиво, даже, может быть, чересчур. Вошла экономка-португалка и сказала, что с Марией хочет поговорить какой-то мужчина.

– О, я сама с собой определиться не могу! - снова беспечный, веселый смех. - Хочу кочевать - не хочу кочевать. Чтоб где-то осесть нужен якорь. У тебя им стала Полина, у меня - ты.

– О чем?

– Ну, у меня еще и обязательства перед вампирами города.

– Он не захотел мне сказать. Он говорит, что вы его знаете.

– Прежде всего Полина, ведь так? Без нее не было бы и обязательств.

– Кто это, Нина?

– Да, ты права. Мне бы не хотелось увозить ее в другую страну. Она пока к этому не готова.

– Ночной консьерж. Тот, который сидит в вестибюле с пяти вечера до двенадцати ночи.

– Согласна. Лучше, когда хотя бы первые лет двадцать юный вампир обживается на родной земле, где ему все знакомо.

– Если это связано с домом, пусть он обратится к мистеру Калдеру в конторе Корниш-треста.

– Правда, и тут у меня было не как у всех. Я сначала покинула родные края, причем вынуждено, а только потом стала вампиром.

– Но Владычица Ночи может сгладить и это, - ответила Лазель. - Где она - там и дом.

– Он говорит, что по личному вопросу.

– Ты права. И все-таки каждый рано или поздно избирает свою дорогу.

– Черт! Ну ладно, пусть войдет.

Глава клана Инъяиль восприняла эту фразу с каким-то странным мечтательным выражением. Она собиралась что-то сказать, когда раздался легкий стук. Вошел Сергей, с порога спросив:

Мария не узнала вошедшего мужчину. Если не обращать внимания на униформу консьержа, он мог оказаться кем угодно. Он был маленький, не очень приятный с виду, все время как-то ежился, и Мария его сразу невзлюбила.

– Уже можно?

– Спасибо, что приняли меня, миссис Корниш.

– Ты бы вряд ли вошел, если бы нет, - хмыкнула Лазель.

– Простите, я не знаю вашего имени.

В глазах вампира вспыхнули было злобные огоньки, но он удержался от едкого замечания, лишь посмотрел на Алексу. Та кивнула:

– Уолли. Я Уолли, ночной консьерж.

– Проходи. Встреча закончена, мы одни.

– А фамилия?

– Понятно, - протянул Сергей, усаживаясь рядом с возлюбленной. - И что у нас плохого?

– Кроттель. Уолли Кроттель. Моя фамилия вам ничего не скажет.

– Пока ничего. Плохого на этот раз удалось избежать, - ответила та.

– Зачем вы хотели меня повидать?

– А что намечалось?

– Ну, не буду ходить вокруг да около. Я пришел насчет книги маво папки.

– Имхотеп сделал мне предложение руки и сердца, - отозвалась Лазель и, игнорируя недоверчивую усмешку вампира, закончила, - от имени Тутанхамона.

– Ваш отец подавал заявление в фонд по поводу книги?

– Ну надо же! И предложение приняли?

На это глава клана Инъяиль возмущенно фыркнула, словно поражаясь глупости собеседника. Зато Алекса высказалась:

– Нет. Он помер. Вы его знали. И книгу знаете. Маво папку звали Джон Парлабейн.

– Скажешь тоже! Глупости какие!

– Ну почему? Один раз - не…

Джон Парлабейн покончил с собой чуть больше года назад и тем самым ускорил ухаживание и женитьбу Артура Корниша. Но, глядя на Кроттеля, Мария не находила в нем черт покойного Парлабейна – мощного костяка, большой головы, злокозненного ума, который светился в глазах и неминуемо привлекал к себе внимание. Мария слишком хорошо знала покойного Парлабейна и понимала, что нужно быть настороже. Парлабейн – англиканский монах-расстрига, полицейский осведомитель, торговец наркотиками, нахлебник человека, неприятнее которого Мария в своей жизни не встречала. Парлабейн, который вторгся в ее отношения с научным руководителем, – когда-то Мария надеялась, что этот научный руководитель, Клемент Холлиер, станет ее возлюбленным. Когда Парлабейн убил своего мерзкого господина и сам покончил с собой, Мария решила, что избавилась от него навсегда. Она забыла слова Холлиера, который предупреждал: «Ничего не кончилось, пока все не кончилось». Книга Парлабейна! Здесь нужна была тонкая хитрость, а Мария боялась, что ей такой хитрости недостает.

– Замолчи, пожалуйста, - тихо попросила Лазель, но то, как она это сделала! В голосе было столько металла, холода и силы… Сила просто заклубилась вокруг нее. Возможно, Сергей впервые понял, что перед ним не просто вампир или даже Магистр, а глава клана. Зачастую, Лазель вела себя так, что это было незаметно. Но сейчас, одной фразой, она заставила убедиться в своей мощи.

Сергей сник и пробормотал:

– Я никогда не слышала, что у Парлабейна были дети.

– Извини.

– Извиняю. Но сейчас не время и не место для подколок. К тому же, Тан вполне может теперь переключиться на другой объект. Тогда посмотрим, кто что скажет, - Лазель так же умела отвечать шпилькой на шпильку.

– Об этом мало кто знает. Все из-за моей мамки. Ради мамки это держали в тайне.

– Ну, моей руки он просить не будет.

– Вашу матушку звали миссис Кроттель?

– Я бы не зарекалась. Брачный союз не ограничен половыми рамками.

– Бред какой!

– Нет, миссис Уистлкрафт. Она была супругой Огдена Уистлкрафта, великого поэта. Вы наверняка про него слыхали. Он уже давненько помер. Надо сказать, он хорошо ко мне относился, для приемного-то отца. Но не хотел дать мне свою фамилию. Понимаете? Не хотел, чтобы кругом него околачивались ненастоящие Уистлкрафты. Не от истинного семени, как он говорил. Потому меня вырастили под мамкиной девичьей фамилией – Кроттель. Как будто я ихний племянник. Сирота-племянник.

– Вовсе нет. Нас не так много, чтобы еще и давать волю предрассудкам, - похоже, теперь уже Лазель наслаждалась ситуацией, пользуясь ошеломлением Сергея.

– И вы думаете, что вашим отцом был Парлабейн.

Тот побледнел, насколько это возможно для вампира, фыркнул, но больше ничего не сказал.

– Я знаю. Мамка проговорилась. Перед тем как помереть, она мне сказала, что с Парлабейном с одним изо всех мужиков у нее бывал первоклассный организм. Я, конечно, извиняюсь за такое, но это ее подлинные слова. Она была очень эмансипированная и много говорила про организм. Уистлкрафту, видать, организм никак не давался. Наверно, у поэтов кишка тонка.

Одарив противника взглядом, который мог бы означать \"два-ноль в нашу пользу\", Лазель вернулась к теме разговора:

– Понимаю. Но о чем вы хотели со мной поговорить?

– И все-таки это ерунда какая-то!

– О книге. Книге маво папки. Он написал большую, важную книгу и поручил ее вам, когда скончался.

– Что именно?