И вот тут-то мелкие сошки обязательно допустили бы прокол. Оказавшись так близко от цели и увидев, что медсестры сидят в своем кабинете и не обращают на них никакого внимания, они бы запаниковали, охваченные желанием поскорее покончить со всем и убраться отсюда. Они поспешили бы прямиком в палату девчонки, сделали бы свое дело и рванули прочь из больницы. Да, но тут и подстерегает главная проблема. Какой-нибудь санитар направляется в сортир, случайно поднимает взгляд и видит то, чего никогда не видел, а именно быстро двигающегося врача. Врачи никогда не двигаются быстро, если только речь не идет о приемном покое, куда доставили какого-нибудь бедолагу, умирающего от потери крови. У врачей слишком развито чувство собственного достоинства, чтобы двигаться быстро. Поэтому санитар заходит в палату узнать, в чем дело, видит иглу, воткнутую в вену, и спрашивает: «Эй, в чем тут дело?» И тогда Эрни приходится трахнуть его по голове отрезком трубы диаметром два с половиной дюйма, все горит синим пламенем, и в конце концов Верну и Эрни тоже втыкают в вену шприц с чем-то нехорошим.

Нетушки, преподобный не растил дураков из своих сыновей, племянников и кого бы там ни было.

Поэтому братья сохранили строгую дисциплину и разыграли спектакль до конца. Они заглянули к некоему больному Икс и убедились, что дела у него идут на поправку, затем навестили больную Игрек и похвалили ее за цвет лица и улыбку, хотя та понятия не имела, кто это такие, и наконец, быстро взглянув на больного Зет, по-прежнему находящегося в коме, подошли к двери, на которой было написано: «СВЭГГЕР НИККИ, АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ», и уже собрались…

— Эй…

Братья оглянулись, удивленные, но сохраняя спокойствие.

— Эй, прошу прощения.

К ним обращался широкоплечий человек в синем костюме с коротким «ежиком» на голове, следом за которым спешил второй широкоплечий парень, в черном костюме, но с таким же коротким «ежиком». Это были не врачи, поскольку двигались они чересчур быстро и вообще выглядели здесь не к месту. Добравшись до двери в палату девчонки, они остановились, тяжело переводя дыхание.

— Уф, — продолжал первый, — давненько мне не приходилось так бегать, а сначала эта бешеная гонка из Ноксвилла. Так или иначе, извините за беспокойство, но мы должны быть здесь.

— Кто вы такой?

— Еще раз прошу прощения, Рон Эверс, детективное агентство Пинкертона, ноксвиллское отделение. Мы обеспечиваем охрану больной, вот, позвольте показать вам это.

Он смущенно пожал плечами — не привык непочтительно разговаривать с врачами, но лучше перебдеть, чем недобдеть, — и достал значок, как у шерифа Дога[13] из мультфильма, и удостоверение с фотографией и эмблемой агентства Пинкертона.

— Прежде чем пропустить вас в палату, я должен взглянуть на ваши документы.

— Сынок, я доктор Торренс, и я совершаю обход, — спокойно промолвил Верн.

— Я очень сожалею, доктор, честное слово, но мне нужно связаться с кем-нибудь из администрации, чтобы удостоверить вашу личность. Понимаю, это лишняя головная боль, это ваша больница и все такое, но отец этой девушки нанял нашу фирму, и его инструкции были совершенно четкими: не впускать никого, не удостоверив личность. Если хотите знать, я уже связался со службой охраны больницы. Сейчас я позвоню в администрацию, — сказал он, доставая мобильник.

У Верна в голове разлилось что-то обжигающее. Несколько лет назад он в подобной ситуации ударил бы молодого охранника в горло, затем лягнул бы второго по яйцам. После чего бил бы обоих ногами по голове до тех пор, пока они не отдали бы богу душу. А потом прирезал бы девчонку ножом, который всегда имел при себе. Но с тех пор Верн стал мягче. Несмотря на нарастающее внутри чувство разочарования, подобное паровому котлу, который готов вот-вот взорваться, он все же сдержал себя в руках.

— Ладно, — сказал он, — в этом нет необходимости. Я обращусь к дежурной медсестре, и она с этим разберется.

— Хорошо, сэр, этого будет достаточно.

— Пошли, Джек, — обратился Верн к своему родному, двоюродному или какому там еще брату, каковым ему приходился Эрни, — пригласим сюда дежурную сестру. Я терпеть не могу нарушать правила.

Двое Грамли неторопливо прошли по коридору в своих «Рокпортах» и постояли, дожидаясь лифта, хотя Верн при этом думал: «Мне нужно кого-нибудь убить или хотя бы оттрахать, предпочтительно молоденькую девочку, и как можно быстрее!»

Глава 7

На следующий день ближе к вечеру он позвонил Джули из Ноксвилла.

— Где ты пропадал? Господи, что происходит?

— Извини, дел было по горло. С Ники все в порядке, по крайней мере насколько этого можно ожидать. Головной мозг работает исправно, просто она остается в бессознательном состоянии. Врачи говорят, после таких аварий люди приходят в себя через одну-две недели и восстановление практически всегда стопроцентное. Так что с медицинской точки зрения все выглядит очень положительно.

— Боб, я звонила в больницу. Ники перевезли!

— Это моих рук дело. Врачи согласились с тем, что на здоровье Ники это никак не скажется, и я устроил ее в частную клинику здесь, в Ноксвилле.

— Неужели в этом…

— Ну, тут кое-что произошло.

— Я не…

— Ничего определенного сказать нельзя, и, может быть, я отреагировал чересчур резко, но сотрудник агентства Пинкертона…

— Сотрудник агентства Пинкертона?

— Я тут кое-что проверил, и, пожалуй, версия с бесшабашным юным лихачом меня больше не устраивает. По крайней мере, целиком. Поэтому я обратился в агентство Пинкертона и обеспечил Ники круглосуточную охрану, три смены по два человека. Короче говоря, когда первая смена заступала на дежурство, они остановили двух врачей, совершающих обход. Ничего особенного, никто не придал этому значения, но врачи ушли за разрешением администрации и больше не вернулись. Тогда я начал расспрашивать, и никто не знает, кто это такие. Никто их хорошенько не рассмотрел. Единственным указанием на то, что это были врачи, можно считать зеленые халаты и бирки с фамилиями, но, черт побери, купить медицинский халат может кто угодно. Тут что-то не так.

— И ты перевез Ники в другую клинику. Мудрое решение.

— Полагаю, сейчас вам уже можно приезжать сюда. Название клиники я назову только тогда, когда вы будете в Ноксвилле. Но я бы предпочел остановиться на севере, в пригороде. Девочке нужна мать. Она выглядит такой жалкой, вся забинтованная, в проводах и трубках, совершенно неподвижная. У меня разрывается сердце.

— Ники крепкая. Она выкарабкается, не сомневайся.

— Хорошо, мой телефон у тебя есть. Когда приедете и остановитесь в гостинице, звякни мне, и я прибуду. А пока что мне нужно кое в чем покопаться.

— В чем дело?

Боб подробно рассказал жене о следах, оставленных колесами, о том, что сказали по этому поводу люди из НАСКАР, о равнодушии управления шерифа, о том, как по мере приближения больших гонок город заполняется болельщиками, зеваками, пьяницами, горячими подростками и прочими паломниками.

— Поэтому я хочу разобраться, что к чему. Понимаю, ты считаешь, что у меня мания преследования…

Он был удивлен тем, что последовало дальше.

— А теперь послушай меня. Столько раз ты ввязывался в опасные авантюры, оставляя меня одну воспитывать ребенка, а теперь мне нужно воспитывать другого ребенка. Да, я считаю, у тебя есть склонность к мании преследования. Однако на этот раз я присоединяюсь к тебе, потому что речь идет о моей дочери. Так что ты действуешь не из какого-то безумного чувства чести, не потому, что якобы в долгу перед своим давно умершим отцом, не ради чего-то такого, что осталось с войны, которой никто уже не помнит. Ты действуешь ради меня. Если ты считаешь, Боб, что кто-то хочет убить нашу дочь, найди этих людей и останови их. Останови их, не дай сделать больно нашей дочери или чьей бы то ни было дочери.

— Хорошо, — сказал Боб. — Да, и еще одно.

— Что?

— Захвати с собой оружие.

Глава 8

Боб не очень-то хорошо относился к газетам и уж определенно до сих пор ни разу не был в редакции ни одной из них. Однако именно к этому стремилась его дочь. Оглядывая просторное помещение, заставленное рядами захламленных столов, заполненное беззаботной молодежью: равнодушными выпускающими редакторами, задерганными младшими редакторами, деловитыми техниками, следящими за работой компьютеров, — Боб недоумевал, почему все это имело для Ники такое большое значение с самого ее детства. У них в роду не имелось ничего такого, чем можно было бы объяснить подобную склонность; возможно, где-то по материнской линии затесался какой-нибудь писатель, но Боб ни о чем таком не слышал. Однако он четко знал вот что: Ники это любит, этим живет, об этом мечтает, этим дышит и питается.

«Ну хорошо, милая, — мысленно сказал Боб. — Раз ты этого хочешь, я постараюсь вернуть это тебе».

Он сидел в комнате для совещаний, за стеклянной перегородкой которой была видна редакция, а Джим Густафсон, главный редактор, и полная девушка Дженнифер, непосредственный начальник Ники, вводили Боба в курс того, чем занималась его дочь.

Суть сводилась к тому, что Ники работала в отделе криминальной хроники и ее главной темой было метамфетаминовое безумие, охватившее сельскую Америку, и, в частности, его последствия в северо-восточной части Теннесси и юго-западной части Виргинии. Ники подготовила получивший высокую оценку материал о детях оптовых поставщиков метамфетамина, направленных в детские дома после ареста своих родителей. Она была лично знакома с шерифами всех семи соседних округов, знала многих полицейских, работников социальных служб, врачей, учителей, ибо проблема затрагивала все эти области. Наркотик был самым настоящим дерьмом; единственное его преимущество заключалось в том, что он был дешевым и обеспечивал сильный, хотя и недолгий кайф. Время от времени кто-нибудь под воздействием его запихивал своего новорожденного младенца в духовку или, приняв родную бабушку за тролля из фантастических миров Роджера Желязны, проезжал по ней на газонокосилке. Но по большей части, как это бывает везде с любым наркотиком, метамфетамин превращал тех, кто к нему пристрастился, в бесполезных тунеядцев, которые проводили целый день, гадая, как бы набрать горсть мелочи на новую дозу, или в химиков-любителей, пытающихся состряпать его самостоятельно, что, как правило, заканчивалось взрывом и глубокой воронкой в земле, а сами бедолаги отправлялись прямиком в преисподнюю. Те, кто поумнее, устраивали крупные подпольные лаборатории, которые и приносили настоящие деньги на этом рынке доморощенного героина.

— Ники готовила новый большой материал о проблеме метамфетамина в районе «Трех городов». Она встречалась с руководством местной полиции, пытаясь разобраться в том, что происходит.

— Сэр, эти люди опасны?

— Ну, как говорится, они убивают только себе подобных. Ведутся войны за передел сфер влияния; время от времени какая-нибудь горячая голова хватается за автоматическую винтовку, увидев наряд полиции; порой вспыхивают споры из-за высоких цен или неуплаченных долгов. Понимаете, легкие деньги, глупые люди и трудные времена порождают большое горе. Ваша дочь была свидетелем всего этого. Она чертовски хорошо справлялась со своей работой. Не сомневаюсь, вскоре Ники переберется в более солидное издание. Нам было приятно работать с ней, наблюдать за ее профессиональным ростом.

— Я вас понял. Но не было ли чего-нибудь особенного в округе Джонсон? Быть может, она более тщательно присматривалась к какой-то определенной его части? Думаю, я сам посмотрю, что к чему. Такая уж у меня натура. Знаю, это чертовски выводит людей из себя, но я ничего не могу с собой поделать.

— Вы не согласны с полицейским заключением? Тельма Филдинг — хороший следователь.

— Это действительно так, и она мне очень понравилась. Просто все это меня мучает, уж прошу меня извинить. Вот почему я переправил свою дочь в другую клинику.

Боб не стал объяснять, что клиника находится в другом городе. Он знал, что журналисты говорят, а люди слушают.

— Да, Ники говорила о том, что ей, может быть, придется туда вернуться, — заговорила Дженнифер, непосредственный начальник Ники. — Округ Джонсон — это такая глушь, что ходит одна грустная шутка о культурных тенденциях местного сельского рабочего класса, точнее, при нынешнем состоянии экономики, неработающего класса.

— Вы имеете в виду «белые отбросы»?[14] С гордостью открою вам, что я сам один из этих простых и честных людей, но вы можете не бояться говорить мне правду в глаза. Я знаю, что из этих людей получаются лучшие в мире солдаты, крестьяне и отцы, однако, если они сворачивают на кривую дорожку, те же самые упрямство и стремление к риску превращают их в страшные гнойные нарывы на заднице человечества.

— Мы никогда не говорим об этом на страницах нашей газеты, но вы попали в самую точку. Поэтому в округе Джонсон проблема метамфетамина особенно остра. Вот где случаются самые нелепые преступления и наблюдается самое чудовищное насилие. Однако в прошлом году шерифом там избрали реформатора, уроженца этих мест, бывшего полковника-десантника по имени Рид Уэллс.

— Мне приходилось слышать это имя.

— Обаятельный человек, прославился тем, что воевал в Багдаде и получил за это медаль. Кажется, какую-то звезду.

— «Серебряную звезду»? — подсказал Боб.

— Да, по-моему, вы правы. Вы сами служили в армии, мистер Свэггер? В вас есть что-то армейское.

— Нет, мэм, не в армии. Я отбыл срок на другом поприще.

— В общем, по вам это чувствуется. Мне бы хотелось, чтобы у наших журналистов было побольше дисциплины и организованности, чему так хорошо учат в армии. Короче говоря, этот Рид Уэллс находится на самом переднем крае борьбы с отравой. Он такой же, как вы, сущая динамо-машина. Средства массовой информации освещают каждый его шаг. Новый шериф раздобыл в армии вертолет, воспользовавшись каким-то грантом Министерства юстиции, согласно которому избытки военной техники направляются правоохранительным ведомствам. Затем он сколотил первоклассный отряд коммандос, знаете, мускулистые ребята в черном, в масках и с пулеметами. Сейчас Уэллс все дни напролет ищет с воздуха подпольные лаборатории, выводит на них наземную команду, а потом сваливается с воздуха одновременно с атакой с земли. Очень впечатляюще. Ники говорила, ей показалось, что она попала во Вьетнам, хотя я ума не приложу, откуда она знает про Вьетнам.

— Может быть, прочитала в каких-нибудь старых книгах, — предположил Боб.

— Но вот что самое странное. Округ Джонсон держит в регионе первое место по количеству уничтоженных метамфетаминовых лабораторий, по числу задержанных и осужденных. Однако при этом цена метамфетамина не растет, а остается на одном уровне. И как такое может быть? Если источник иссякает, цены должны лезть вверх. Однако у тех, кто сейчас проходит курс реабилитации, Ники выяснила, что отрава по-прежнему остается такой же доступной и дешевой. Это означает, что или метамфетамин поставляют со стороны, или подпольных лабораторий слишком много, или существует некая сверхлаборатория, способная заполнять пустоту на рынке, о которой никто не догадывается. Итак, тот, кто найдет сверхлабораторию, получит Пулитцеровскую премию в области журналистского расследования и билет в «Вашингтон пост».

— Понятно, — сказал Боб. — Скажите, если я соберусь восстановить, чем Ники занималась в последний день перед аварией, что мне нужно искать? Что с собой носит журналист? Наверное, записную книжку.

— Да, у Ники была записная книжка. Кроме того, сейчас большинство журналистов постоянно носят с собой ноутбуки, чтобы можно было сразу набирать свои заметки и посылать их в нашу компьютерную систему, благодаря чему обеспечивается сохранение информации и уменьшается количество ошибок. Так что должен быть и компьютер. И разумеется, сотовый телефон. В памяти могли сохраниться номера, по которым Ники звонила в тот день. Полиция наверняка подобрала все это на месте происшествия, хотя, конечно, аппаратура могла пострадать во время аварии. А может быть, Тельма Филдинг временно приобщила все вещи Ники к материалам дела. Но Тельма человек порядочный, и, если вы попросите ее вернуть вещи вашей дочери, уверен, она пойдет навстречу.

— У вас должен быть список телефонов тех, кто связан с метамфетамином, я имею в виду не торговцев, а врачей реабилитационных центров, социальных работников и так далее. Возможно, Ники говорила с ними.

— Я дам вам полный список. Переговорю с Биллом Картером, он работал в криминальной хронике до прихода Ники и, насколько мне известно, предоставил ей полный доступ ко всем своим материалам. У него должен быть такой список.

— Буду вам очень признателен.

— Мистер Свэггер, — сказал Джим Густафсон, — конечно же, я понимаю ваш гнев, вызванный тем, что управление шерифа не может быстро закрыть это дело. Но мне хочется узнать, действительно ли вы собираетесь начать самостоятельное расследование, колотить в двери и требовать ответов?

— Я не могу сидеть сложа руки. Это не в моей натуре.

— При всем своем уважении к вам, сэр, теперь я понимаю, откуда у Ники эта агрессивная жилка. Но я предупредил всех своих журналистов, чтобы они не рисковали напрасно, и то же самое я должен сказать и вам. Тамошние люди не любят чужаков, при этом у них чрезвычайно сильна склонность к насилию. Вы можете столкнуться с серьезными неприятностями. Мне бы не хотелось, чтобы эта трагедия превратилась в двойную трагедию и вы попали на первую полосу нашей газеты.

— Хороший совет. Мне бы очень хотелось ему последовать. Большинство на моем месте поступило бы так. Но к сожалению, я так поступить не могу.

Боб позвонил в клинику и справился о Ники, позвонил в Айдахо и узнал, что Джули уже выехала в Ноксвилл, а затем поехал было в округ Джонсон, но быстро застрял в огромной пробке. Свернув на обочину, он достал карту и попытался найти объездной путь, но все дороги уводили слишком далеко на запад и лишь потом поворачивали обратно. Боб решил упорно ехать по шоссе Добровольцев в надежде на то, что, как только он доберется до автодрома, движение станет гораздо менее оживленным и можно будет наверстать упущенное время, засветло добраться до Маунтин-Сити, откуда они выезжали со следователем Тельмой Филдинг, и, может быть, даже встретиться с местным героем шерифом Ридом Уэллсом, кавалером «Серебряной звезды» и реформатором округа.

Машины медленно тащились плотным потоком. Чем ближе Боб подъезжал к шоссе, тем более нарядным становился Бристоль. Бобу показалось, что он попал на какое-то сборище кланов или племен. В воздухе витало ощущение праздника, и не было недостатка в алкоголе, подпитывающем всеобщий восторг. Над дорогой висели перетяжки, все фонарные столбы были украшены портретами «доджей», «фордов» и «тойот», с ревом несущихся в облаках пыли, разрисованных яркими красками, похожих на боевые самолеты, охотящиеся за добычей. Флаги сотен расцветок трепетали и плясали на ветру. Каждый свободный пятачок земли предлагал место для парковки, и стоимость резко возрастала по мере приближения к автодрому. Все окрестные холмы пестрели ковром жилых прицепов и палаток, в которых разместилось новое население города. Это напоминало лагерь шайеннов у реки Литтл-Бигхорн,[15] но только с микроавтобусами и прицепами вместо вигвамов. Толпы людей запрудили тротуары и выплескивались на проезжую часть, просачиваясь между медленно ползущими машинами. Повсюду стояли лотки и палатки, торгующие сувенирами, одеялами, шляпами, плакатами, рациями для подслушивания переговоров водителя со старшим механиком, всевозможной едой и напитками (здесь никто не утруждал себя получением лицензии на торговлю спиртным, каждый просто продавал то, что хотел), ковбойскими шляпами в стиле знаменитого Ричарда Петти, шейными платками, рубашками и футболками, провозглашающими возрождение Конфедерации. Черт побери, эти люди умели устраивать праздник. Неудивительно, что их называют нацией. Это был фестиваль народной музыки, объединенный с Октоберфестом,[16] с корпоративной вечеринкой, с торжествами по случаю благополучного возвращения из тринадцатимесячной командировки в страну, населенную злыми тварями, с китайским Новым годом, с концертом рок-звезды, со встречей банды подростков и — о да, с Днем Победы, каким этот праздник был для отца Боба, принимавшего участие в десанте на пять островов Тихого океана и оставшегося в живых, хотя и не раз бывавшего на волосок от смерти.

Боб покачал головой, поражаясь этому буйству. Со времени его встречи с пилотом Мэттом, представляющим морскую пехоту Соединенных Штатов, и его капитаном команды Редом Николсом, состоявшейся всего несколько дней назад, размах празднества возрос троекратно, четырехкратно, и Боб понял, что теперь повидаться с ними практически невозможно: в преддверии наступления главного дня они оказались наглухо отрезаны толпой и безумием.

Наконец Боб поднялся на вершину невысокого холма и увидел перед собой главное препятствие. Оно вздымалось, громадное, господствующее над всем вокруг, и Боб только теперь разглядел, что автодром расположен в двухстах ярдах слева от шоссе Добровольцев. Для того чтобы двигаться дальше, придется проехать мимо него. Чаша Бристольского автодрома напоминала огромный космический корабль, совершивший аварийную посадку в этой части долины Шенандоа. В его внешнем облике было что-то знакомое, и Боб не сразу сообразил, что именно, но затем все встало на свои места. Какое-то кино с Уиллом Смитом в роли летчика-истребителя морской пехоты, но не это главное. Фильм был о вторжении инопланетных пришельцев, и вот такие же огромные корабли прилетели из космоса и установили господство над Землей. Истребители Ф-15 пускали в них свои «Маверики», но ракеты отскакивали, не долетая до кораблей, натыкаясь на какое-то невидимое защитное поле. Боб понимал, что фильм глупый, и недоумевал, зачем потратил на него деньги и время. Наверное, ради летчика-истребителя МПСШ, но теперь Боб вспомнил, что, когда Уиллу и его друзьям все-таки удалось пнуть старым добрым сапогом МПСШ под зад этим хрен знает кому, прилетевшим хрен знает откуда, большие инопланетные корабли упали на землю и сгорели. Вот на что это было похоже: громадный космический корабль — сплошная хромированная сталь, обтекаемые обводы, огромные размеры и плавные линии, творение человеческих рук, слишком правильное, чтобы существовать в природе, — разбился и горит, лежа на боку, совершенно чуждый посреди зеленой долины, обрамленной шепотом голубых горных хребтов на востоке и на западе.

И в самом деле, казалось, что громадине удалось каким-то образом полностью стереть вокруг природу, таким доминирующим выглядело это сооружение, созданное человеческими руками, таким активным был маленький городок, выросший в его тени. Но потом Боб вдруг заметил покрытый ковром деревьев высокий холм, поднимающийся над автодромом. Он был слева, где-то в миле дальше, отделенный от автодрома равниной, которая теперь была заполнена неистовствующей толпой, лотками, ларьками, палатками. Проклятье, да на него вообще никто не обращал внимания — эта огромная, вертикально вздымающаяся глыба бледнела по сравнению с гигантским автодромом и порожденным им безумием. У Боба мелькнула мысль: «Любопытно, почему эту старую груду камней, поросших деревьями, не сровняли бульдозерами и не построили на ее месте жилой квартал?»

Так или иначе, Боб мучительно медленно продвигался в старт-стопном режиме в плотном потоке машин, пока не добрался до поворота к автодрому и не увидел, что здесь тоже все в полном разгаре. Скрежещущий рев мчащихся автомобилей (быть может, его новый приятель Мэтт Макриди сейчас тоже на гоночном кольце, мчится по плоскости, наклоненной под углом почти тридцать пять градусов, на скорости сто восемьдесят пять миль в час) наполнял воздух, заставляя вибрировать все физические тела вокруг, в том числе взятую напрокат машину Боба и его барабанные перепонки. Да, мальчики сегодня, не жалея, жгли резину и горючее!

Но за последние два дня здесь появился поселок из прицепов, расположившийся в непосредственной близости от автодрома. Перетяжка гордо провозглашала, что это «ДЕРЕВНЯ НАСКАР».

Все было забито битком истовыми паломниками. Боб разглядел, что этот маленький район состоит всецело из прицепов, грузовиков и микроавтобусов, превращенных в магазинчики на колесах. За прилавками десятки мужчин и женщин в облачении НАСКАР продавали сувениры, которые в основном были посвящены водителям и провозглашали культ тех, кто на огромной скорости гонял сталь по овалу бетона, рискуя при этом своей жизнью. Поскольку машины ползли по шоссе черепашьим шагом, у Боба было время приглядеться внимательнее, и вскоре он нашел трейлер Мэтта Макриди, такой же большой и оживленный, как и остальные, с лицом Мэтта и надписью «МПСШ-44», выведенной повсюду камуфляжным узором.

Здесь нельзя было не думать о деньгах. Если это была религия, неотъемлемая составная ее обрядов заключалась в передаче наличных: доллары отдавались в обмен на символику НАСКАР, а официальные вещи наверняка требовали дополнительной премии по сравнению с дешевыми китайскими подделками, которые продавались с бесчисленных лотков по пути к автодрому.

Боб подумал, что кто-то неплохо зарабатывает на этом. Повсюду эти проклятые деньги. Превращают людей в глупцов.

Затем наконец дорога стала свободной, и Боб помчался прочь от деревни НАСКАР и автодрома, навстречу зеленеющим впереди горам.

Глава 9

«О Небесный Отец, ну почему? — вопрошал он. — Господи, каким же испытаниям Ты меня подвергаешь! Господи, я Твой смиренный слуга, пожалуйста, дай мне передохнуть!»

Но Бог был занят. Он ничего не ответил.

Поэтому преподобному Олтону Грамли пришлось полагаться только на самого себя. Черт побери, ну почему все получилось не так, как должно бы? Будь проклята эта девчонка!

Преподобный вышел из своего крошечного кабинета, расположенного на первом этаже спортивно-восстановительного комплекса баптистского лагеря Пайни-Ридж, и шагнул в тяжелую, удушливую жару августовского полудня в Теннесси. Во дворе, призванном вмещать баптистов, скачущих через скакалку и выполняющих наклоны, он увидел вспотевших мужчин, напряженно работающих с оборудованием совершенно иного толка.

— Господи Иисусе, нет! — крикнул брат Ричард беспорядочной кучке Грамли, сражающихся с неким устройством, установленным под большим грузовиком.

Это была довольно компактная, но на удивление тяжелая стальная конструкция, которая перемещалась на собственных маленьких стальных колесиках. Она называлась гидравлическим домкратом и использовалась для того, чтобы поднимать над землей левую или правую сторону машины. Домкрат был старый, примитивный, непослушный и поразительно упрямый. Он ненавидел всех Грамли, а Грамли ненавидели его. То, что им нужно было сделать с домкратом, требовалось сделать быстро. А заставить Грамли делать что-либо быстро — это все равно что заставить кошек танцевать фокстрот. Такого просто никогда не бывало.

— Безмозглые обезьяны! — вопил брат Ричард на покрытых татуировками вспотевших парней, похожих на откормленных бычков. Полуденное солнце палило нещадно, на небе не было ни облачка; оводы и слепни, привлеченные запахом раскрасневшейся плоти Грамли, роились густыми тучами, то и дело пикируя в атаку. — Вы ничего не можете сделать как надо! Эй ты, с залысиной, повтори, как там тебя зовут?

— Клетус Грамли, брат Ричард.

— Не подходи к своему брату, когда тот пытается надеть пневматический гаечный ключ на гайку. Подожди, пока он закончит, и лишь потом приближайся. Нужно работать слаженно, иначе получится столпотворение и колеса укатятся. Многие гонки, пожалуй, даже все гонки проигрываются в боксах, где беспорядочно толкутся накачанные ребята вроде вас, не имеющие достаточно практики, и все кончается чем-то вроде пожарных учений по-китайски.

— Да, сэр. Но Мосби наступил мне на пятку, брат Ричард, вот почему меня повело вперед. Я не сам шагнул вперед, я не собирался шагать вперед, просто меня толкнул Мосби.

— Мосби, ты племянник или сын? Или и то и другое?

— Не знаю, сэр. Я слышал и так и эдак. Не могу точно сказать, кто моя настоящая мать. Воспитала меня тетя Джесси, она приходится преподобному то ли третьей, то ли четвертой женой. Я наступил Клетусу на ногу, потому что меня кто-то подтолкнул в спину, то ли Морган, то ли Оллбрайт.

— Морган, Оллбрайт, помедленнее, — сказал Ричард. — По-мед-лен-не-е!

Он попытался призвать их к спокойствию, к уменьшению спешки и хаоса при помощи общепринятого жеста, опуская ладони вниз, словно говоря: «Понизьте градус».

— Всему виной то, что Морган вспотел, — пожаловался Оллбрайт. — От него воняет, и меня тошнит.

— Мой пот тут ни при чем, — сразу же возразил тот, кто, по-видимому, и был Морганом. — Это ты сам портишь воздух. Оллбрайт пердит больше, чем любой белый и чем большинство негров.

Результатом явилась полная потеря синхронности. Нужно было выполнить следующие действия: протащить пневматический гаечный ключ и мощный гидравлический домкрат к машине на расстояние шестьдесят футов, поднять машину на домкрате, ключом открутить колесные гайки, сорвать старые колеса и отбросить в сторону, вместо них поставить новые, туго затянуть гайки пневмоключом. Все это требовалось сделать быстро, очень быстро, и парни старались изо всех сил. Но наверное, для Грамли такая работа просто была не по силам. Однако никого другого в наличии не имелось, а времени оставалось в обрез: день гонок приближался.

— Ладно, ребята, — сказал брат Ричард, — можете немного передохнуть. Попробуем еще раз, когда станет чуточку прохладнее. И не давайте Оллбрайту сегодня вечером горох, да и капусту тоже.

Вытирая шею красным платком, Ричард подошел к крыльцу, где стоял преподобный, угрюмо наблюдая за происходящим.

— Ну, сэр, — проворчал Ричард, — скажите мне правду. Этих ребят взрастили свиньи или они и вскормлены были тоже свиньями? А может быть, и зачаты от свиней?

— Ты вавилонская блудница, брат Ричард. Твой ядовитый язык приведет тебя к гибели.

— Только после того, старик, как ты повеселишься в день гонок. Мы оба это прекрасно понимаем. Так что я буду развлекаться, как считаю нужным, до тех пор пока мы не выполним свою работу, а после этого ты станешь таким богатым, что тебе больше не будет никакого дела до брата Ричарда и его острого языка. Итак, что там с этой девчонкой?

— Мне только что доложили, — сказал преподобный, — что ее отец перевел ее куда-то в другое место.

— Проклятье! — выругался Ричард.

— Оно самое. Девчонка проснется и начнет петь, и мы окажемся в глубокой заднице. Остается только надеяться, что, когда она придет в себя, нас здесь уже не будет. А может быть, она умрет или еще что-нибудь.

— Полагаться на это нельзя. Ты знаешь не хуже меня, что девчонка может доставить серьезные неприятности. Она видела меня в лицо, а кроме того, она успела многое проведать о твоем плане и может устроить так, что от него не останется камня на камне: ей достаточно сделать один звонок и задать один-единственный вопрос тому, кто кое-что знает, — и нам конец. Ты у нас король преступного мира. Соверши же какое-нибудь преступление.

— Ну, сынок, в том-то вся и проблема. Если мы найдем девчонку — она должна быть или в Ноксвилле, или в Роли, поскольку отец перевозил ее на машине «скорой помощи», это мне удалось выяснить, — если мы ее найдем и позаботимся о том, чтобы она замолчала, то тем самым мы ясно дадим понять, что случившееся с ней явилось результатом какого-то плана или было вызвано необходимостью защитить какой-то план. И тогда не исключено, что все службы безопасности будут приведены в повышенную готовность. А наш план, как тебе прекрасно известно, основан именно на том, что все блаженно верят в надежность существующих мер безопасности и не собираются предпринимать никаких дополнительных шагов.

— Да, мне это известно, — подтвердил брат Ричард, — как известно и то, что этот план чертовски хитер. Не думаю, что кто-либо когда-либо делал нечто подобное, так откуда же им догадаться, что такое возможно? План настолько хитер, что я уверен: он родился не в твоей голове, Грамли. Никаких признаков того, что Грамли приложили к этому свою лапу. Но зато твои отродья могут все испортить, если не сумеют достаточно проворно поменять эти чертовы колеса, и тогда полиция возьмет нас, как горошины в стручке. Впрочем, я надеюсь, что ребята справятся.

Подобно всем своим собратьям по ремеслу, брат Ричард четко представлял себе, что необходимо для выживания.

— Понимаешь, — начал объяснять он, — нельзя просто надеяться на то, что девчонка не придет в себя или что она ничего не вспомнит, когда очухается. Даже если она очнется через шесть месяцев, есть опасность, что она вспомнит достаточно, чтобы вывести правоохранительные органы прямо на тебя, а я не сомневаюсь, что ты прокатишься по мне, словно блохастая собака, которую замучил зуд. И кроме того, она видела мое новое лицо. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она помогла полицейскому художнику нарисовать мой портрет. Я потратил целое состояние на это лицо, и потом оно еще несколько месяцев чертовски болело. Для того чтобы действовать, мне нужно новое лицо, понимаешь? Старик, эту проблему необходимо решить немедленно, раз и навсегда.

— Евангелие от Марка, глава вторая, стих одиннадцатый: «встань, возьми постель твою и иди в дом твой». Встань, расслабленный, опираясь на силу веры в Господа. Иди, молись, работай и ликуй. Господь — пастырь наш, мы ни в чем не будем нуждаться.

— Я опасаюсь не нужды, а ареста. Если меня возьмут, меня ждет электрический стул. А я не хочу поджариться.

— Ты тешишься мыслью, что знаешь все, брат Ричард. Но даже глупый старый преподобный Олтон знает, что в наши дни это игла в вену.

— Стул или игла — результат один и тот же. Как я уже объяснял, я грешник. Я ни в чем не собираюсь раскаиваться. Если Бог предложит мне задуматься о прожитой жизни, я убегу от Него и спрячусь в море, в горах или на луне.

— А я с гордостью предстану перед Всевышним.

— Ну конечно. Потому что ты родился змеей, перед тобой положили мышку и ты ее слопал. Она тебе понравилась, и это все определило. Ты стал пожирателем мышей. «Пожалуйста, побольше мышей» — вот каковы были твои моральные принципы, а на все остальное ты плевать хотел. Ты пожирал все больше и больше мышей, не задумываясь о том, что у них есть семьи, культура, предания и религиозные воззрения, история, наука и музыка мышей. Для тебя все это было вполне естественно, соответствовало твоей натуре. Ты ешь мышей. Конец истории. Теперь что касается меня. Я сам решил стать змеей, по своим собственным нечестивым причинам. Поэтому я знаю, что у мышей такое же право на жизнь, как и у меня, что они, как и я, чувствуют боль, страх и ненависть, любят своих малышей, трудятся, ведут войны, строят заводы и дома. Я сочувствую мышам. Так что когда я съедаю мышь, я понимаю, какие высвобождаю мучения, и, понимая это, получаю наслаждение. Твой принцип: «Пожалуйста, побольше мышей». Мой: «Я наслаждаюсь мучениями, которые причиняю, и это устраивает какую-то извращенную часть моего рассудка, насыщает меня». Вот это, преподобный, и есть грех, и я с гордостью говорю так.

— Не могу поверить, что такой богохульник, как ты, брат Ричард, находит уместным читать мне нравоучения насчет греха. Где-то у тебя на теле наверняка есть клеймо с числом дьявола.

— Никто не знает о грехе столько, сколько о нем известно Грамли. Вы по сути своей животные. Я даже не знаю, возможно, вы даже не млекопитающие. Вы просто делаете то, что вам подсказывают инстинкты, а затем чудесным образом это становится Божьей волей. Господи, какие же змеи эти Грамли!

«Привет, привет, все ребята уже собрались!»[17] — вдруг раздалось без предупреждения, нарушая их важный эсхатологический диалог, и, разумеется, это оказался сотовый телефон преподобного. Он достал его из внутреннего кармана зеленовато-голубого китайского пиджака.

— Аллилуйя! — сказал преподобный, раскрывая телефон. — Это точно? Аллилуйя!

Он захлопнул телефон.

— Похоже, отец этой проклятой девчонки появился здесь и задает вопросы. О господи, еще одно испытание!

«Твою мать!» — подумал брат Ричард.

— Я пошлю Кармоди и Би-Джея присматривать за ним. Если будет нужно, нам придется его убрать. Он безобидный старик, совершенно седой, ходит хромая, но мало ли что.

«Еще одна мышь», — подумал брат Ричард.

Глава 10

— Рада, что вы заглянули к нам, — сказала следователь Тельма Филдинг, протягивая руку. Ее рукопожатие оказалось сильным.

— Нужно было захватить с собой противогаз, — заметил Боб.

— Святая правда. Но ничего, вы к этому привыкнете.

Она имела в виду сильный запах мельчайшей угольной пыли, наполняющей воздух и лежащей тонкой пленкой на всех гладких полированных поверхностях. Очевидно, пыль принесло с угольного склада, расположенного по соседству с управлением шерифа, занимающим здание бывшего железнодорожного вокзала, переоборудованного три года назад, когда было закрыто пассажирское движение.

— Никто не мог предвидеть, что здесь начнут сгружать уголь. Теперь у нас шесть дней в неделю торчит УОТЗ,[18] и этому старому зданию наконец вынесли приговор. А жаль, когда-то оно было очень красивым. Но теперь здесь повсюду угольная пыль, и это совершенно невыносимо. Следующей весной мы переедем в новое здание на другом конце города.

— Ну, это уже что-то. Полагаю, вам приходится особенно тяжко по торжественным случаям, когда требуется надевать белые перчатки.

Тельма посмеялась над этой шуткой, которая даже самому Бобу не показалась смешной. Затем она сказала:

— У меня есть для вас кое-какие новости.

— Замечательно, — обрадовался Боб.

Он подсел к ней за стол, обратив внимание на образцовый порядок и на аккуратную стопку папок, помеченных надписью «ТЕКУЩИЕ ДЕЛА». Помимо этого на столе стояло несколько призов в виде золотого человечка с пистолетом в руке на пластмассовом пьедестале под мрамор. Это напомнило Бобу, что Тельма одерживала победы в состязаниях по стрельбе, чем, вероятно, и объяснялся ее недешевый пистолет 45-го калибра в причудливой пластиковой кобуре. Сама она была одета так же, как и в прошлый раз, — в брюки защитного цвета и тенниску, на поясе пистолет в той самой пластиковой кобуре, руки на удивление сильные, как и рукопожатие. Светлые волосы, недавно уложенные в прическу «утиный хвост», загорелое лицо, выразительные глаза.

— К тому же шериф Уэллс сейчас на месте, а вы, наверное, хотите с ним познакомиться, мистер Свэггер?

— Да, мэм.

— Итак, хорошая новость заключается в том, что мы получили ответ на запрос о краске и покрышках. Он только что пришел из криминалистической лаборатории полиции штата в Ноксвилле.

Достав папку, озаглавленную «СВЭГГЕР НИКИ, ОТЧЕТ О ПРОИСШЕСТВИИ СФ-112», Тельма раскрыла ее и вынула листок, пришедший по факсу.

— Наши эксперты определили, что эта краска, называемая «серебристый кобальт», используется корпорацией «Крайслер», в том числе при покраске моделей «додж чарджер», «магнум» и «крайслер-триста», самых мощных машин. Покрышки — обычные «Гудьир пятьдесят девять-эф», и черт меня побери, если такие же в точности не стояли на одной машине, угнанной на прошлой неделе, «чарджере» выпуска две тысячи пятого года. В это время года в наших краях пропадает много «чарджеров», потому что «чарджеры» неизменно показывают высокие результаты в гонках НАСКАР и все наши подростки помешаны на них. Так вот, этот «чарджер» был угнан в Бристоле, и, по моим предположениям, юнец, угнавший его, напился и отправился искать, кого бы припугнуть. Как я уже говорила, мои стукачи работают. Разумеется, я разошлю ориентировку, но угнанные машины редко отгоняют в ремонтные мастерские, так что это вряд ли принесет плоды. Машину, скорее всего, бросили где-нибудь в глухом лесу, и, если это так, мы, может быть, найдем ее, а может быть, и не найдем, и, если мы ее найдем, нам, может быть, удастся снять отпечатки пальцев, а может быть, и не удастся, и, если нам удастся снять отпечатки, может быть, мы привяжем машину к аварии, а может быть, и не привяжем. Скорее всего, не привяжем. Но я знаю, кто в наших краях угоняет машины, и сейчас этим занимаются мои ребята, с которыми вы не пойдете в ресторан и не отпустите свою дочь на свидание. Так что не сомневаюсь, рано или поздно у нас будет фамилия, и тогда мы отправимся к этому человеку в гости.

— Надеюсь, вы захватите меня с собой.

— Мистер Свэггер, не задумали ли вы устроить этому лихачу хорошую взбучку? Мы не можем этого допустить, и если вы…

— Нет-нет, мэм, такой старик, как я? Что вы, мэм. Я знаю свое место. Просто мне хочется по возможности принять участие в деле.

— Что ж, посмотрим. Ничего не могу обещать. Наверное, ничего хорошего в этом не будет, но у меня есть дурацкая склонность принимать ошибочные решения. Теперь ближе к делу. Когда ваша дочь придет в сознание, мы обязательно должны будем с ней побеседовать. Что говорят врачи?

Боб вкратце рассказал, как обстоят дела со здоровьем Ники, умолчав о том, что он перевел ее в другую клинику, умолчав также о результатах собственных независимых расследований.

— Сэр, вы сообщите мне, когда ваша дочь будет в состоянии ответить на наши вопросы? Я знаю, что вы перевели ее в другую больницу, и я даже не буду спрашивать, в какую именно, потому что это ваше дело, но вы должны будете позвонить мне, когда ваша дочь сможет говорить.

— Вижу, вы ничего не упускаете, детектив.

— Постоянно что-нибудь упускаю, но стараюсь этого не делать. Я должна следить за всем, вот за что мне платят деньги.

Тельма Филдинг улыбнулась, ее лицо озарилось, и Боб увидел, что она чертовски привлекательная женщина.

— Ну хорошо, — сказала Тельма, — а теперь давайте пойдем к моему боссу.

В кабинете все кричало о войне. Война была на фотографиях, на которых офицер в ладном камуфляже стоял перед развалинами на Ближнем Востоке, перед огромными машинами, пышущими войной, ощетинившимися пушками и пулеметами, летающими и ползающими на гусеницах, в желто-бурой пустынной защитной окраске. О войне говорила колодка с медалями на стене, самой важной из которых была «Серебряная звезда», но кроме нее были еще три другие — впечатляющая коллекция человека, побывавшего в горячих местах, не раз ходившего под пулями и оставшегося в живых, чтобы об этом рассказать.

Шериф Уэллс был высокий, худой, крепкий и загорелый, с коротко стриженными седеющими волосами, темными проницательными глазами и неспешными, даже ленивыми манерами, словно говорившими, что он многое повидал на своем веку и теперь его на этом свете уже мало что удивит. Он был в коричневом мундире местной полиции округа Джонсон, с золотой звездой на груди и табельным «глоком» в кобуре, а также с обычным набором сотрудника полиции: рацией с микрофоном на витом проводе, закрепленном на воротнике рубашки, шоковым пистолетом, наручниками. Шериф не расставался ни с чем, потому что должен был на собственном примере показывать своим людям, что однажды все это может спасти чью-то жизнь. Это снаряжение нужно носить постоянно, и тут не может быть никаких вопросов; об удобстве речи не идет.

— Здравствуйте, мистер Свэггер, — сказал Уэллс, крепко пожимая Бобу руку и глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляд, но и не заискивая. — Рад с вами познакомиться, хотя, разумеется, хотелось бы, чтобы это произошло не при таких прискорбных обстоятельствах. Как в настоящий момент дела у вашей дочери?

Боб ответил ему четко, кратко и по существу, словно снова был на военной службе и докладывал своему начальнику.

— Что ж, все мы надеемся, что она поправится. Полагаю, следователь Филдинг держит вас в курсе всех наших усилий. Если вам потребуется какая-либо помощь, пожалуйста, смело обращайтесь к нам. Иногда последствия преступления тяжелее сказываются на близких родственниках жертвы, чем на самой жертве. Я знаю, какую боль причиняет родителям мысль о том, что кто-то сделал больно их ребенку. Так что, пожалуйста, не стесняйтесь звонить нам. Со своей стороны мы будем делать все возможное, чтобы постоянно держать с вами связь. Я знаю, как это тяжело, когда проходят недели, а от полиции нет никаких известий. Я приказал всем своим сотрудникам раз в неделю звонить жертвам преступлений или их близким и докладывать о ходе расследования или судебного разбирательства. Такова наша политика, и, наверное, вы уже догадались, что, хотя по должности я теперь шериф, в душе я по-прежнему остался полковником и мои приказы выполняются неукоснительно.

— Вижу, шериф, вы привыкли говорить прямо. Могу я задать вам один-два прямых вопроса, чтобы успокоить душу?

— Конечно можете. Спрашивайте, мистер Свэггер.

— Я уже говорил об этом со следователем Филдинг. Мне известно, что вы сейчас полностью поглощены борьбой с метамфетаминовыми лабораториями, а тут еще эта большая гонка в Бристоле, и вас обязательно привлекут к обеспечению безопасности такого шумного сборища. Вот я и беспокоюсь: хватит ли у вас времени, чтобы внимательно заниматься делом моей дочери?

— Действительно, главная наша проблема — нехватка людей, да к тому же эта проклятая угольная пыль повсюду. Учитывая численность личного состава, очень непросто патрулировать округ площадью несколько сотен квадратных миль, в основном гор, поросших густыми лесами, и еще проблемы с наркотиками и эти чертовы гонки. Так что работы у нас по горло. Но заверяю вас, что в своем управлении я поставил дело на профессиональную основу, и мы уделим происшествию с вашей дочерью все наше внимание, насколько это позволит время. Мой девиз: в моем управлении никаких второстепенных дел. В округе Джонсон каждое дело имеет первостепенную важность. Даю слово.

— Благодарю вас, шериф.

— А теперь я тоже хочу вам кое-что сказать. Следователь Филдинг упомянула о том, что у вас остаются определенные сомнения, и это совершенно естественно, поскольку я знаю, что может чувствовать человек при столь печальных обстоятельствах. Но она также сказала, что вы намеревались самостоятельно покопаться в деле.

— Это у меня в натуре, сэр. Я человек действия. Хотя в моем голосе, возможно, до сих пор слышится Арканзас, я живу на Западе, а на Западе мы привыкли сами во всем разбираться. И это не потому, что я не доверяю следователю Филдинг или вашему управлению. Просто я знаю, что в сутках не так уж много часов и вы постоянно испытываете недостаток времени. Так что да, у меня действительно было в мыслях немного покрутиться здесь. А что, с этим могут возникнуть каким-то проблемы?

Шериф сказал:

— Послушайте, мистер Свэггер, не хочу показаться непочтительным, но у нас есть те, кто не слишком тепло относится к газете и вашей дочери, как, впрочем, и ко мне самому. Что касается меня, то я готов идти на риск, и, наверное, ваша дочь тоже не испугалась возможных последствий. Она высветила проблему метамфетамина в нашем округе, и это многим не понравилось. Если бы я знал, что она отправляется в те места, где она побывала, — ваша дочь храбрая девушка, в этом не может быть никаких сомнений, — я, наверное, постарался бы отговорить ее от этого или хотя бы послал туда своих людей, на всякий случай. И вот теперь, похоже, вы тоже собираетесь туда. Я говорю о тех местах, где орудуют наркоманы, где процветает торговля метамфетамином, где готовят эту отраву, — все это неприглядные, жестокие места. И мне, честное слово, не хотелось бы тревожиться еще и за вас. Моя задача заключается в том, чтобы прикрыть все такие места, а не присматривать за пожилым человеком, который ищет неприятностей на свою голову.

— Я понимаю, к чему вы клоните. И все же если кто-то пытался обидеть мою дочь, я хочу как можно скорее очистить землю от этого мерзавца и упрятать его за решетку…

— Сэр, вы можете случайно разозлить кого-нибудь, а у человека вашего возраста не много шансов выстоять против молодых крепышей, которым есть что скрывать. Вы служили в армии?

— Было дело, — ответил Боб. — Давным-давно, в морской пехоте.

— Что ж, пусть это не создает у вас иллюзию всесилия. Среди теннессийских ребят есть такие, что крепче гвоздей, они заводятся с пол-оборота и могут причинить очень крупные неприятности. Если они переберут выпивки, или «хрусталя», или и того и другого сразу, они становятся очень опасными, вплоть до убийства. Мне бы не хотелось найти вас в канаве, избитого до потери чувств или, еще хуже, мертвого.

— И мне бы тоже, — согласился Боб.

— Я прослужил в армии много лет, мистер Свэггер. Дважды в составе бронетанковой бригады я бывал в Ираке… трижды, если считать первую войну, когда я был еще лейтенантом. Это стало частицей моей натуры. И я по-прежнему остаюсь солдатом, но только теперь это война против метамфетамина. Однако, к сожалению, в своем ремесле я вдоволь насмотрелся на насильственную смерть. В армии есть пословица: «Когда происходит что-то плохое, это происходит быстро», и она полностью соответствует действительности. И я говорю вам, здесь кое-где дело быстро доходит до настоящего сражения. Нужно быть профессионалом, чтобы выжить в этой враждебной среде, не говоря уже о том, чтобы победить.

Боб сидел совершенно неподвижно, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение на лице. Однако он знал, что полковники очень редко принимают непосредственное участие в сражении. Они приказывают, контролируют, поддерживают радиосвязь, выслушивают донесения, составляют планы, разносят лейтенантов и капитанов, если что-то пошло наперекосяк. Но они не смотрят в прицел, не нажимают на спусковой крючок и не наблюдают за тем, как человек дергается, а затем растворяется в чистой животной смерти. Они не видят, что делают снаряды с человеком, застигнутым на открытом месте, не представляют себе, какая это насмешка над всеми представлениями о человеческом благородстве — смотреть на свежеразделанную плоть. Они не слышат, как молодые парни, не успевшие ни разу в своей жизни потрахаться, умирают, истошно вопя и призывая своих матерей. В войне есть много такого, о чем полковники не имеют представления.

— Да, сэр.

— Вам понятно, к чему я клоню?

— Вы в вежливой форме предлагаете мне не совать нос в чужие дела, иначе меня проглотят.

— Приблизительно так. Пусть этим займутся обученные профессионалы, вы меня слышите?

— Что ж, я буду осторожен, обещаю. Этого достаточно?

— Я бы предпочел, чтобы вы дали слово не отходить от своей дочери. Вот где вы нужнее всего.

— Да, сэр, я вас понял.

— Но не похоже, чтобы вы со мной согласились.

— Не буду отрицать, сэр, я привык следовать собственной натуре.

— А теперь уже вы вежливо предлагаете мне отправиться ко всем чертям. Мистер Свэггер, вы здесь очень быстро можете попасть в большую беду. Сожалею, что не в моих полномочиях приказать вам отправиться на кухню. Но я знаю, что неприятности бывают двух видов. Неприятности от них, то есть от плохих ребят, и неприятности от нас, то есть ребят хороших. Для человека неопытного это очень опасно. Вам когда-нибудь приходилось участвовать в боевых действиях?

— Я провел какое-то время в…

— Могу вам точно сказать, мистер Свэггер: хорошего в этом мало. Вы даже представить себе не можете, что способна сделать с человеческим телом всего одна пуля.

— Да, сэр, — сказал Боб.

— Что ж, я не добился от вас того, чего хочу, и я не могу требовать этого. Но должен вас предупредить, что мы не признаём оправданного нарушения закона, а значит, никаких поблажек не будет. Если я застану вас рыскающим вокруг, я могу арестовать вас за разные мелкие глупости вроде препятствия проведению расследования или неподчинения приказу сотрудника правоохранительных ведомств, и я обязательно это сделаю. Но надеюсь, мне не придется идти на такие меры в отношении человека вашего возраста.

— Да, сэр, — повторил Боб. — А теперь позвольте задать вам последний вопрос. В тот день у моей дочери были с собой ее личные вещи. Насколько я понимаю, вы забрали их на месте аварии. Мне бы хотелось их получить.

— Тельма, что там у нас?

Быстро сверившись с протоколом, Тельма сказала:

— Мы забрали ноутбук, серьезно пострадавший во время аварии, мобильный телефон, сумочку, ключи и записную книжку.

— Из этого что-нибудь нужно для следствия?

— Всем этим вещам здорово досталось, шериф.

— Тогда, думаю, можно возвратить их мистеру Свэггеру. Вы согласны, Тельма?

— Да, сэр, — откликнулась она.

— Хорошо, мистер Свэггер, Тельма вам все передаст. Я вас провожу. Остановитесь где-нибудь и хорошенько высморкайтесь, прежде чем вся эта пыль попадет к вам в легкие. Наверное, все мы умрем от рака легких. Так или иначе, я пожимаю вам руку, сэр, и снова повторяю, что надеюсь не увидеть вас ни за решеткой, ни в морге.

Глава 11

Городок Маунтин-Сити с населением две с половиной тысячи человек был построен у пересечения шоссе номер 421, 91 и 67 в маленькой долине, окруженной со всех сторон горными хребтами, и в некоторых местах ему пришлось подняться на склоны. Подобно всем городам на свете, он обладал своими хорошими и не очень хорошими чертами. Вдоль автотрасс, проходящих через него, в изобилии теснились всевозможные ресторанчики, закусочные и кафе быстрого обслуживания; старая главная улица была довольно убогой и забытой, а в стороне от оживления находился неказистый торговый центр. Однако Боб обнаружил в нем компьютерный магазин. Зайдя туда, он увидел шумных деловитых молодых людей из тех, кто никогда не попадет в морскую пехоту Соединенных Штатов. Они столпились вокруг большого монитора, на котором шла какая-то война: крепыши в одежде спецназа, вооруженные сверхоружием, расправлялись с гигантскими насекомыми, также вооруженными своим собственным сверхоружием. Наконец один из парней оторвался от экрана и вразвалочку подошел к Бобу.

— Чем могу вам помочь, сэр? Ого, похоже на поджаренный тост.

Он имел в виду ноутбук. Погнутый экран был покрыт паутиной трещин, пластмассовый корпус лопнул, клавиши залипли или вывалились. В целом создавалось впечатление, что с компьютером все кончено, бесповоротно и навсегда.

— Сомневаюсь, что с этим можно хоть что-нибудь сделать, — сказал парень. — Наверное, придется купить новый.

— Полагаю, у вас тут есть один гений, — сказал Боб. — Такие бывают во всех подобных местах. По-настоящему толковый парень — все остальные его за это не любят, он постоянно побеждает во всех играх с инопланетянами и не стесняется напоминать всем, какие они тупицы.

— Да, это Чарли. А откуда вы знаете?

— Просто предположил. Так или иначе, Чарли должен бы учиться в Калифорнийском или Массачусетсом технологических институтах, но только его выгнали с первого курса за марихуану или что-нибудь в таком же духе, и он не теряет случая подчеркнуть, что заслуживает большего.

— Точно, это Чарли. Его выставили из Университета Вандербильта. С математического факультета. Из-за азартных игр. Ему нет равных. Он лучше всех. У него невозможно выиграть.

— Если позволите, я хотел бы поговорить с Чарли.

Вскоре перед ним предстал Чарли, угрюмый молодой человек в толстовке с капюшоном. Лицо его еще не избавилось от юношеских прыщей, но зато тело нигде не было проткнуто иглами или булавками.

— Чарли, мне сказали, что ты толковый парень.

— Разбираюсь кое в чем. Но с этим ящиком я вам ничем не смогу помочь. Прямо говорю, ему теперь одна дорога — на помойку.

— А я и не собираюсь его чинить, мистер Чарли. Я хочу, чтобы ты его разминировал.

— Разминировал?

— Ну да. Мне нужно, чтобы ты достал жесткий диск и прочитал с него всю информацию…

— Данные.

— Да, данные. Все, какие сможешь, в особенности за последние несколько дней. Компьютер был разбит при аварии машины в прошлый четверг. Сегодня вторник. Больше всего меня интересует день аварии.

— Мистер, ничего не могу сказать. Вид у него такой, словно по нему колотили молотком.

— Я все понимаю. Возможно, мне сумели бы помочь в ФБР, но вполне вероятно, что ты знаешь больше, чем ФБР, чему я нисколько не удивлюсь. В любом случае ты здесь, а ФБР в Вашингтоне.

— Вы из правоохранительных органов, сэр?

— Нет, просто дилетант.

— Ну, я, конечно, могу попробовать. Но это будет стоить дорого. Я беру…

— Чарли, обожди секундочку.

Достав чековую книжку, Боб поставил число и расписался, но оставил незаполненными графы фамилии получателя и суммы. Он протянул чек Чарли.

— Ты начнешь прямо сейчас. Будешь стараться изо всех сил. На время распрощаешься с борьбой против космических чудовищ. Это дело первостепенной важности. Как только ты что-нибудь узнаешь, то сразу же позвонишь мне на сотовый, в любое время дня и ночи. А когда работа будет сделана, ты сам определишь, сколько я тебе должен. Ты впишешь эту сумму в чек, пойдешь обналичишь его, и все будут довольны. Итак, по рукам?

— Да, сэр. Я немедленно начинаю работать.

— Вот и отлично, Чарли. Я знал, что на тебя можно положиться.



Поселившись в мотеле «Горная империя», Боб приступил к печальному занятию — изучению вещей, которые были в тот день у его дочери. Первой, конечно, стала связка ключей, на которой висели ключ от «вольво» (слава богу, для первой работы он купил девочке такую прочную машину, и, быть может, именно это спасло ей жизнь) и, по-видимому, ключ от «кавасаки» на стоянке перед домом Ники. Вид этого второго ключа отозвался особенно острой болью, поскольку вызвал воспоминания о многих счастливых часах, проведенных в прериях в окрестностях Крези-Хорза, где Боб построил свой новый дом и они с дочерью гоняли на мотоциклах. Ники не поспевала за отцом верхом, поэтому купила себе мотоцикл, «Хонду-250», и они вдвоем совершали долгие прогулки по пологим холмам под бескрайним безоблачным небом, в испепеляющий зной. То были славные деньки, вероятно, лучшие и, как сейчас понимал Боб, жизненно необходимые для него.

Именно тогда он начал седеть, именно тогда его стали донимать эти кошмары.

Боб видел перед собой фехтовальщика якудза, безукоризненно владеющего английским языком, честолюбивого, с умными хищными глазами, и понимал, что ему говорили правду: встреча с этим человеком действительно означала смерть.

Последний поединок на заснеженном островке.

Что он там делал? Откуда у него возникла уверенность, что одной недели тренировок с мечом, мускулатуры, накачанной за шесть месяцев махания косой на пустынном участке земли, и справедливого гнева будет достаточно, чтобы противостоять этому человеку? Это был даже не поединок Давида с Голиафом, это была встреча маленького трехлетнего Дейви с исполином Голиаф-саном. Однако Боб смело ринулся в бой, ослепленный иллюзиями, и всего через несколько мгновений понял, что противник превосходит его по всем статьям. Время от времени ему удавалось провести неплохую комбинацию и его клинок, выкованный четыреста лет назад знаменитым мастером Мурамасой, проходил в опасной близости от японского убийцы.

Но на самом деле японец просто играл с ним. То было тщеславие непревзойденного мастера. Игра. Боб понял, что умрет, как только его противнику это надоест, как только его перестанет забавлять поединок, как только наступит магический час и парк начнет заполняться народом.

Было мгновение, когда у Боба не осталось больше ничего, когда он потерял все. Легкие его горели, он обливался потом, бесконечно уставший под напором своего неумолимого противника. Все было кончено. Боб помнил свое отчаяние: ну как он мог возомнить, что это ему по силам? Ну почему он не захватил с собой пистолет? И тогда можно было бы выхватить его, всадить в противника свинцовую пилюлю весом 230 гран и завершить этим все дело. Но нет, у него тоже было тщеславие. Он тоже хотел быть в этой игре. Глупец! Жалкий глупец, оказавшийся на скользкой грани небытия.

Впрочем, ни о чем таком Боб не думал. Во время схватки у него просто не было времени на раздумья. Все эти мысли появились в его подсознании позднее, когда он восстанавливал поединок в кошмарном сне. И в этом сне, ночь за ночью, он видел, как якудза со смехом наносит удар, глубоко рассекая его тело. Видел хлещущую фонтаном собственную кровь, ощущал головокружение и слабость, пожаром разливающиеся по всему телу, чувствовал, как подгибаются колени. Затем его противник бросал насмешливую фразу: «Извини, ковбой, я должен успеть на последний дилижанс», — после чего делал прямой рубящий удар (симо-хассо) и сносил ему голову с плеч. Не раз и не два Боб просыпался с криком, весь в поту, явственно прочувствовав расставание с жизнью, отчетливо увидев, как окружающий мир у него перед глазами резко накреняется вбок, а потом расплывается за те восемь секунд, в течение которых кислород и глюкоза, оставшиеся в головном мозге, поддерживают сознание.

Как ему удалось остаться в живых? Это была загадка, непостижимая как для самого Боба, так и для всех остальных. Он только знал, что в самый последний момент вдруг вспомнил, что у него стальное бедро, и еще ему на ум пришел какой-то самурайский вздор: «Сталь режет плоть, сталь режет кость, сталь не режет сталь». И он развернулся, раскрываясь, и соблазн оказался слишком велик. Великий якудза, сам уставший, воспользовался легким путем и полоснул мечом по беззащитному бедру, но вдруг с изумлением ощутил, как лезвие, погрузившись всего на дюйм в тело Свэггера, вырывается у него из руки, наткнувшись на более прочную сталь.

Удержав равновесие, Боб нанес удар, рассекая противника снизу вверх, от живота к позвоночнику, и на этом все было кончено.

«Тебе чертовски повезло», — подумал он. Везение снайпера, явившееся в разгар поединка на мечах. А может быть, это его подсознание нашло способ одолеть якудза и успело вовремя переслать по электронной почте всю нужную информацию. Может быть, это случилось потому, что он происходил из семьи бойцов, сам был бойцом и обладал особым даром сражаться. Но не вызывало сомнений одно: больше ему так никогда не повезет. За одну миллионную долю секунды он догадался, как обратить свой недостаток в преимущество. Воспоминания об этом приходили ночью, и после каждого раза волосы у Боба седели все больше.

Мотоцикл положил этому конец. Похоронил воспоминания раз и навсегда. Столько ощущений, столько свободы, столько красоты, столько удовольствия, черт побери! Что может быть лучше, чем носиться по бескрайней прерии со своей дочерью, которой ты гордишься, и упиваться ощущением того, что тебе снова удалось остаться в живых?

Потом Боб возвращался домой, и наступал черед Мико. Глядя, как она скачет верхом по кругу, Боб думал: «Богатство не в деньгах, а в дочерях».

Когда эти мысли стали невыносимыми, Боб сразу позвонил жене.

— Я уже здесь, — ответила Джули. — Мы сняли номер в гостинице прямо напротив клиники, и я сейчас у Ники. Мико вместе со мной.

— Есть какие-нибудь перемены?

— Врачи говорят, все выглядит неплохо. Ники может прийти в сознание в любую минуту. Она много шевелится, словно перед тем, как проснуться. Врачи говорят, ей очень помогает то, что она слышит знакомые голоса. Так что я полна оптимизма.

— Ты захватила с собой…

— Да.

— Хорошо. Я в Маунтин-Сити. Постараюсь как можно скорее приехать к вам. Думаю, сегодня это уже вряд ли получится, но завтра обязательно.

— Я весь день буду в клинике, — сказала Джули.

— Как здесь с охраной?

— Вроде бы неплохие ребята.

— Ну хорошо.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Затем Боб перешел к сотовому телефону Ники, в первую очередь к списку исходящих звонков. Однако телефон словно застыл. Ни одна из функций не работала. Но разве Ники не позвонила в «скорую помощь» с места аварии, перед тем как потерять сознание? Боб сделал себе заметку: выяснить у какого-нибудь эксперта по сотовым телефонам, нет ли в этом чего-нибудь подозрительного или же так происходит всегда при повреждении аппарата.

Наконец, в последнюю очередь он взял в руки записную книжку, обычную тетрадку размером три на шесть дюймов, скрепленную спиральными кольцами. Первые страницы были покрыты плотными записями, и Боб понял, что это интервью с шерифом. Следующие две страницы были посвящены описанию рейда, в основном обрывочным впечатлениям вроде: «Мощный поток воздуха… Вертолет приземляется в тот самый момент, когда наземный отряд наносит удар… Молодые полицейские, похоже, резвятся от души. Жалкое существо этот Кабби, печальный маленький замухрышка».

Боб тщательно перелистывал страницы, читая записи о последних интервью:


«Джимми УИЛСОН, 23, Мтн-С, Реаб. клин.: „Наркотик такой сильный, его полно повсюду, и он не становится дороже, не знаю почему“».


Или:


«Мэгги КАРУТЕРС, окр. Картер, адрес не назвала: „Раньше приезжали за наркотиками в Джонсон, торговцы повсюду. Потом всех посажали, товара больше нет, но цена остается прежней, и вот он уже снова везде, может быть даже чуточку дешевле“».


«СВЕРХЛАБОРАТОРИЯ???» — написала Ники. И в другом месте: «Где эта СВЕРХЛАБОРАТОРИЯ?»

Но дальше все обрывалось, без следующего шага, без плана ближайших дел. Утром Ники приехала в управление шерифа, затем участвовала вместе с шерифом в воздушном рейде, потом отправилась в лечебный центр, где переговорила с тремя людьми, потом в центр реабилитации, где переговорила с четырьмя, в том числе с главным врачом. А после этого… ничего. Но сколько времени это отняло? Могла ли она провести в этих центрах весь день? Согласно остановившимся часам в «вольво», авария произошла в 19.45.

Куда Ники ездила, с кем встречалась?

Боб внимательно изучил блокнот, пытаясь определить, нет ли чего-нибудь странного, но не смог ничего обнаружить. И тут ему пришло в голову сосчитать количество страниц.

Тщательно переворачивая лист за листом, Боб насчитал их ровно семьдесят три.