– Рамирес, сюда! – закричал капитан.

Секундой позже был приведен тщедушный пожилой испанец в черной куртке, нервно мявший кепку в ладонях. Ленни выслушал его объяснения: он служит сторожем в ближайшем поместье; когда хозяева уехали, он постарался пристроиться куда-нибудь, чтобы свести концы с концами, и прошлой ночью как раз выходил из дому, когда появился грузовик, едущий в парк. Он сразу догадался, что это провезли предателей. Он видел, как из кузова выпрыгнули высокий мужчина в костюме и девушка.

– ¿Inglés?

– Да, возможно.

– У мужчины были усы?

– Не уверен. Но видел, что у того были светлые волосы и темный костюм.

– Заплатить ему, – велел Ленни. – Он выполнил свой долг. А вам следовало войти в контакт с нами. Вы своего долга не выполнили.

– Мои глубочайшие извине…

– Плевать мне на твои извинения. Этого увести, а вы проводите меня к телам убитых.

– Вот сюда, комрад комиссар, пожалуйста, сюда. Мы снесли тела в это место, чтобы захоронить их вместе.

Дега провел его по двору к бараку. Ленни увидел, что вся постройка изрешечена пулями и снарядами. Одно из окон почернело от языков пламени, пороховая гарь до сих пор витала в воздухе.

Трупы, их было примерно пятнадцать, были уложены в ряд под стеной барака. Некоторые были совершенно изуродованы артиллерийским огнем и взрывом. Все они сохраняли неряшливую, отталкивающую неподвижность мертвого тела. Жужжали и роем кружились над ними мухи. Повсюду стояли лужи крови, уже почерневшие и застывшие.

– Вот этот был их главарем, – давал объяснения Дега. – Старик в свитере. Он кричал, что мы убийцы, сталинские выкормыши. Тот, у которого было вот это.

Штурмовик показал Ленни искусственный глаз.

Маленький стеклянный шарик блеснул в руке, затянутой в перчатку, черный зрачок словно смотрел прямо на них, остальная поверхность был ярко-синей.

– Выбросить эту гадость.

Ленни подошел и наклонился, рассматривая Стейнбаха. Пули попали тому в горло, грудь, руку. Серый когда-то свитер приобрел цвет спелой малины.

– Мы нашли еще это, комрад, – сказал Дега. – Тут написано по-английски, никто из нас не сумел прочесть.

И он протянул Ленни лист бумаги, покрытый синими строчками: 


«Я, нижеподписавшийся, готов понести наказание, которое мне предназначено, и хочу подтвердить, что действовал согласно приказам, которые получал от высокой инстанции. Я признаю, что, предавая революцию, я похищал ее самое драгоценное сокровище, в чем я, и только я один, виновен». 


Ниже шла подпись:


«Роберт Флорри (британский гражданин)».


Ленни долго вчитывался в написанное, напряженно сопя.

– Это важная бумага, комрад? – спросил Дега.

– Пустяк, – ответил Ленни и засунул ее в карман. – Это все?

– Да, комрад комиссар.

– Кому-нибудь удалось бежать?

– Нет, комрад.

– Что же в таком случае произошло с высоким мужчиной в костюме и девушкой, которых привезли в грузовике и о которых доложил нам осведомитель?

– Я… я н-н-не знаю.

– Вы провели расследование?

– Нет, я не видел в этом необходимости.

– Могли они уцелеть?

– Только если сбежали до нашего появления.

– Вы прочесали парк?

– Да, комрад.

– Весь? И вниз по склону горы?

– Я послал патруль, приказав все тут обшарить. Возможно, что в заварухе несколько поумовцев могли ускользнуть. Но я так не думаю. Наше нападение явилось для них полной неожиданностью. Они сидели и ели. Курицу с рисом. Только начали и…

Он замолчал.

– Смотрите, комрад комиссар, – произнес он, и его лицо осветилось радостью.

Он показывал на что-то, происходящее за спиной Ленни.

Трое штурмовиков входили в ворота, подталкивая перед собой штыками sargento в черном комбинезоне ПОУМ. Из раны на черепе струилась по лицу кровь, но ручейки ее уже медленно подсыхали. В глазах его стояло отсутствующее, тупое выражение.

– Комрад капитан! – закричал один из солдат. – Посмотрите, кого мы нашли в здешнем лесу. Спал там, зараза.

– Счастливчик ты, Дега, – усмехнулся Болодин. – Если этот парень расскажет мне то, что меня сильно интересует, получишь медаль. Нет – расстреляю.

37

Документы

– Знаешь, что мне приснилось? – заговорила она, едва успев проснуться. – Это был такой чудесный сон. Мне снилось, что я в Лондоне, живу в прекрасном доме. У меня собака. Я сижу и слушаю Би-би-си. У меня на коленях журнал «Мэйфер».[122] Мне ужасно, ужасно скучно. Но мне очень не хочется уезжать из Лондона.

– Кто бы обвинил тебя в этом? – отозвался Флорри, сразу ухватив мысль, что он в этом сне начисто отсутствовал.

Перед глазами у него было то же, что последние несколько часов: пыль, лежавшая на всем толстым слоем, поломанная мебель, голые и ободранные стены. Всюду витал дух запустения. Видневшаяся за окном улица, по крайней мере та ее часть, которую можно было разглядеть в сгущавшихся сумерках вечера, была спокойна, никакого дорожного движения, не считая изредка проезжавшего грузовика со штурмовиками. Все эти долгие часы, пока она спала, он просидел у окна. Не шевелясь и сжимая в руке автомат.

– Ты что-нибудь видишь?

– Нет. Но долго оставаться здесь нам нельзя.

– Сколько сейчас времени? – спросила она. – Мне кажется, что я проспала несколько дней.

– Почти девять. Солнце стало садиться примерно час назад.

– Боже, как бы я хотела принять ванну.

– Восхищен твоим самообладанием, но должен признаться, что сейчас не время думать о разных там ваннах.

– Ненавижу быть грязной. Абсолютно ненавижу неаккуратность.

Флорри не отходил от постепенно темневшего окна. Глаза слезились, и усталость грозила овладеть им. Он слишком сильно сжимал оружие. Несколько минут назад, когда какая-то планка в доме едва слышно хрустнула, он чуть было не поднял сумасшедшую стрельбу. И теперь чувствовал, что дошел до изнеможения.

– Документы, – сказал Флорри, – документы, вот что нас погубит. Вернее, их отсутствие. Мы могли бы постараться изобразить из себя важных туристов, по крайней мере важных по нынешним испанским меркам. Почистились бы, привели себя в порядок и сошли бы за богатых путешественников. Но стоит нам только приблизиться к вокзалу, как асалтос или ребята из НКВД тут же попросят предъявить документы и мы пропали.

Он услышал, как скрипнули его зубы от злости на происходящее.

Документы. Удостоверения личности. Может быть, обратиться в консульство? Нет, конечно нет. НКВД давно наладил слежку за всеми консулатами в Барселоне. Тогда, может, купить бумаги с рук, где-нибудь в подозрительном квартале? Но где взять денег? Как выйти на нужных людей? Как удостовериться в том, что за тобой не следят и не выдадут в следующую же минуту? В бытность свою полицейским, Флорри бывал только загонщиком, а теперь пришлось оказаться дичью. Он бессильно покачал головой. Тут не работают те правила, которые приняты в привычном мире; здесь вы просто должны пытаться сделать то, что вам нужно.

– Может, нам попробовать перейти границу, может, получится, если идти будем только ночами. Это ведь всего лишь сотня миль к северу. Мы сможем добраться туда незамеченными. А там попытаемся перейти через Пиренеи. В конце концов, ведь все интербригады пробрались в Испанию таким образом. Нет никаких причин, почему бы нам тоже не сделать это. Или, например, мы…

Флорри устало замолчал.

Конечно же, это абсурд. Преодолеть сотню миль без документов, когда они оба на каждом шагу будут вызывать подозрения, когда НКВД, подчинив себе полицию, только и занят розысками иностранных шпионов, чтобы поскорее поставить их к стенке.

– Роберт…

– Сильвия, я догадался. Порт. Вот что нам нужно. Я только что подумал об этом. Мы проберемся в Баррьо Чино, там я попробую разыскать какого-нибудь иностранного моряка и организую…

– Роберт, пожалуйста, выслушай меня.

– Да, я слушаю.

– Я, кажется, смогу вызволить нас отсюда.

– О чем ты?

– Ты помнишь того парня, у которого ты брал почитать книгу? Он работал в газете. Сэмпсон?

– Точно!

Как же он забыл? Вот кто им нужен! Сэмпсон!

– Он уехал.

– Уехал?

– Да. Сначала ненадолго в Мадрид, а потом обратно в Англию. Сказал, что его контракт на пребывание здесь окончен.

Флорри не ответил. Да, понятно, почему бы ему и не уехать из Испании? Сэмпсон, здоровый и невредимый, возвращается домой, оставив их в этой ловушке.

– Но когда я отдавала ему книгу, он как-то странно себя вел. Все время повторял одно и то же, будто стараясь, чтоб я получше запомнила. Он говорил: «Знайте, вам всегда будут рады у меня дома. Мой адрес сто двадцать шесть, калле де-Ориенте». Он сто раз это повторил. «Запомните, – говорил он, – и обязательно туда приходите. И можете приходить с вашими друзьями. Особенно буду рад, если придете с Робертом. В любое время». Потом он сказал, что уезжает в Англию, но его приглашение остается в силе. «Загляните ко мне с Робертом, если надумаете. Я буду чертовски рад. Калле де-Ориенте, сто двадцать шесть».

Мозг Флорри напряженно заработал. Он считал, что приглашение Сэмпсона на какую-то виллу или что-то в этом роде пустая формальность. Может, он переехал? Но все равно довольно странно. Не похоже на чопорного, церемонного Сэмпсона вести себя подобно старому школьному приятелю. Совершенно не в его характере. Тогда какого черта он…

– Роберт, что он был за человек? Звучало так, будто он передает тебе тайное послание. Какой-то зашифрованный смысл был в его словах.

– Понял! Он сообщил тебе, куда мы должны прийти.

В эту минуту Флорри догадался.

– Да-да, это так. Он пытался… пытался выручить нас.



Сто двадцать шестой дом по калле де-Ориенте оказался тихой и спокойной резиденцией, уютно укрывшейся в тени холма Монжуик. Добрались они с Сильвией туда на удивление легко и ранним утром уже стучали в дверь. Тишина. Флорри еще раз постучал. Не дождавшись ответа, пробежал пальцами вдоль косяка двери и чуть не вскрикнул от удивления.

– Господи!

Почти не веря собственной удаче, он смотрел на лежавший в его ладони ключ.

Отворив дверь, они вступили в зачарованную тишину. Квартира казалась на редкость опрятной, словно нежилой; да и проживал ли в ней кто-либо последние несколько месяцев? Мебель была покрыта пылью.

– Похоже, личная жизнь Сэмпсона не была особенно бурной, – заметил Флорри. – Но здесь мы по крайней мере сможем на некоторое время укрыться, пока не решим, что делать дальше. И даже принять ванну.

– Должно быть что-то еще, – неуверенно проговорила Сильвия, в голосе ее прозвучала нотка отчаяния. – Что-то для нас, а иначе мы…

Тут взгляд Флорри упал на книжный шкаф, стоявший в другом конце комнаты. Там, на самом видном месте, красовалась книга «Жизнь и приключения Тристрама Шенди, джентльмена», принадлежавшая перу Лоренса Стерна.

Он мгновенно бросился к шкафу, выхватил книгу и торопливо раскрыл.

– Роберт?

– Сильвия, почему бы тебе немного не отдохнуть?

– Погоди, Роберт. Я должна понять, что происходит. Эта проклятая книга преследует нас по всей Испании.

На форзаце книги имелась краткая надпись: «Ноябрь, 2, 1931».

Он пролистал книгу, раскрыл на тридцать первой странице, поднес лист к свету и увидел прозрачные точки над некоторыми буквами. Перевернул еще две страницы и обнаружил другие.

Через минуту все было кончено.

«Спальня, пол, третья планка третьего ряда».

Он вихрем помчался в спальню, отвернул ковер, нашел ту самую планку и расшатал ее. Под ней Флорри обнаружил небольшой, но довольно увесистый, обернутый в бумагу пакет. Достал и быстро развернул. В пакете оказалось два новеньких, чуть хрустящих британских паспорта, пачка купюр по тысяче песет и пачка английских фунтов. Флорри пролистал свой паспорт: отличная работа, не придерешься. Фотография сделана в бытность его полицейским, и назван он мистером Джорджем Трентом, проживающим в Брамстеде, Хэмпстед.[123] Сильвия была вписана в его паспорт в качестве миссис Трент.

– Господи, – прошептала в это время пораженная Сильвия. – Это же моя школьная фотография.

– Ну вот, это наш путь к свободе.

– Флорри, – потрясенно произнесла она, – Флорри, ты что, шпион?

– Вроде того. Собственно, я работаю на МИ-шесть.



Бродя по квартире, они упивались роскошным чувством полной безопасности, а Флорри к тому же наслаждался ощущениями человека, о котором заботятся. Они чувствовали себя так, будто в том политическом и революционном хаосе, что захлестнул Барселону, это маленькое убежище заключило с окружающей действительностью своего рода сепаратный мир. Здесь было то, в чем они оба сейчас отчаянно нуждались, – покой и отдых.

Система водоснабжения работала, они вымылись. Килограммы и килограммы грязи стекали с тела Флорри, и в первый раз за долгие месяцы он перестал ощущать запах собственного немытого тела и ужасно неприятное присутствие мелких ползучих тварей в густых волосах. Он нашел бритву – разве Сэмпсон не умница? – и тщательно выбрился. С удивлением и даже некоторого рода шоком он вглядывался в лицо человека, смотревшего на него из затуманенного зеркала. Высокий, с копной светлых волос, в которых наметилась седина. Две глубокие складки скобками прорезали его лицо, словно отгородив рот. Сеть мелких морщинок окружала усталые глаза, а скулы торчали под височными впадинами, как дверные ручки. Неровный ярко-розовый шрам, след от пули, виднелся над воротником.

«Боже, да я почти старик, – со страхом подумал он. – Пожилой, измученный жизнью человек. Что случилось с тем молодым дурнем, который среди сонма мотыльков кропал плохие вирши, наливаясь розовым джином Бирмы? Он умер, всего лишь умер, как умерли многие другие в революционной Испании».

Флорри вышел из ванной и отправился в спальню вытряхивать свой вещмешок. Первым делом вынул костюм, тщательно почистил его и повесил на плечики, чтобы тот за ночь разгладился. Костюм выглядел залоснившимся и мятым, но английская шерсть – товар надежный. Он выживет. Таково наследство, что осталось ему от Джулиана: аристократически-дорогая одежда от искусных портных способна уберечь от неприятностей.

Джулиан. Ты успевал обо всем подумать.

«Прикончи меня», – сказал он.

Флорри со вздохом оторвался от скорбного перечня собственных неудач; для этого занятия у него останется вся жизнь, в случае если им повезет и удастся перебраться через границу. Он выстирал рубаху и проводил взглядом водоворотики грязной пены, стекавшие в раковину. Ее тоже повесил на плечики в надежде, что она успеет к утру просохнуть.

Завернувшись в одеяло, вышел в гостиную, где Сильвия с энтузиазмом проводила собственные приготовления. Она отряхнула и вычистила платье и теперь вешала его над тазом с горячей водой.

– Кажется, наши дела идут сногсшибательно? – поинтересовался он.

– Да. Мне просто не верится, что завтра мы выберемся отсюда. У нас есть деньги, есть документы, мы привели себя в порядок. Можем купить какой-нибудь багаж. Роберт, мы почти у цели.

Он присел.

– Мы не так уж много времени были наедине друг с другом, хоть и провели вместе почти три дня. Я хочу сказать, что у нас не было времени для самих себя. Ну, в смысле, для нас двоих. С тех пор, как Джулиана не стало.

– Роберт, давай поговорим об этом позже, хорошо? Когда мы выберемся отсюда и будет ясно, что цел ты и цела я. А потом уже займемся «нами двоими».

Доктору не хотелось сначала выставлять на показ свою учёность перед малообразованным человеком. Но консул стал таким важным, достиг такой высоты, что доктор увидел себя вынужденным отвечать ему.

Он бросил взгляд на нее, на ее красивую шею, серо-зеленые глаза, густые, пышные волосы. Конечно, она красивая женщина. Но это не его женщина, она чужая. Где-то он потерял ее, даже если допустить, что когда-то она ему и принадлежала. Может быть, то была еще одна его испанская иллюзия?

— Это, конечно, уже несколько превышает понятие о торговой сделке, не правда ли? — сказал он. — Тут дело идёт уже о целом мировоззрении. Когда врач склоняется над больным, чтобы помочь ему, то он делает это главным образом из сострадания к бедному человечеству.

– Хорошо, – решительно произнес он. – Не стану говорить об этом, пока мы не выберемся отсюда. Я… я хотел бы не думать о нас.

— Ах, конечно!

– Уверяю, если НКВД схватит тебя, ты сразу выбросишь эти мысли из головы, Роберт, – устало отозвалась она.

— Да, смейтесь. Но, во всяком случае, он тут не спекулирует.

– Еще одно, Сильвия. Я как раз подумал, что хорошо бы иметь наш собственный багаж. Ты же, наверное, обзавелась какими-то вещами за это время.

— Однако он получает свои пять крон, — возразил небрежно консул. — Врач такой же, какие все мы. Он спекулирует с пятью кронами, а я с тысячами. В этом вся разница!

– Все это осталось в моем номере в отеле, Роберт. Та одежда, что я купила, лежит в чемодане. Но ведь за отелем, конечно, ведется слежка.

Консул, улыбаясь, обвёл глазами всех окружающих и этим усилил общую неловкость. Доктор вынужден был тоже смеяться.

— Ну, вы порядочно-таки разогрели нас, господин почтмейстер, — обратился он к нему.

– Не могут же они следить все время? Я хочу сказать, что нужно взвесить шансы на удачу. Разыскиваются сбежавшие поумовцы, а не почтенные путешествующие англичане. Они не ищут именно нас. Они охотятся за людьми определенного сорта. А мы больше такими не являемся, согласись. А значит, как мне кажется, нам несложно будет заглянуть в отель и захватить твой чемодан по пути на вокзал. Ты не согласна?

— Я? — удивился тот.

С минуту она пристально смотрела на него, потом стала терпеливо, как ребенку, объяснять:

— Да, со своим потомством.

– Это слишком рискованно. Отсюда мы можем доехать прямо до вокзала на трамвае или в таксомоторе. Если же мы вместо этого отправимся за моим чемоданом в отель, то, на мой взгляд, поведем себя как дураки и вполне заслужим свою участь.

Тут почтмейстер не мог удержаться.

– Сильвия…

— Позвольте, милый доктор, — сказал он, — ведь потомство мы всё же должны иметь! Можно говорить, что угодно по поводу мельничных жерновов. Но нашей целью они всё-таки не могут быть!

– Ради бога, Роберт, как ты не понимаешь, что нам нужно ехать прямо на вокзал? Нет ничего более важного, чем это.

— Мы носим нашу цель в самих себе. Когда я умру, то умрёт и всё, что меня касается. Вы верите в Бога, господин почтмейстер?

– Я обещал Джулиану вернуть его матери кольцо. Это кольцо лежит в кармане моего плаща. А плащ – в твоем чемодане. Чемодан – в отеле. Если б это было возможно, я бы сам пошел туда, но ведь номер записан на твое имя. Меня туда не пустят.

— А во что же мы должны верить? Вы разве не верите?

Она устало покачала головой.

– Две недели назад ты просто ненавидел Джулиана. А теперь ты его любишь. И готов всем рискнуть только из-за того, чтобы выполнить какое-то обещание и совершить романтический поступок ради памяти друга. Ты просто глуп, Роберт. Но себя я не хочу подвергать лишнему риску.

Доктор покачал головой.

– Он был моим другом. И я должен сделать это ради него. Очень хорошо, я пойду сам. Возможно, мне удастся убедить их впустить меня. Встретимся на вокзале. Мы можем отправиться поездом…

— Никогда не встречал его, — отвечал он. — Думаете ли вы, что он происходит отсюда?

– Роберт!

— Ха-ха-ха! — расхохоталась докторша.

– Я должен получить это кольцо! – выкрикнул он и тут же устыдился своего крика.

— Но какая же это цель, которую мы должны носить в себе? — спросил почтмейстер.

Он никогда прежде не повышал на нее голос, и Сильвия замерла, пораженная.

— Каждый старается устроить своё существование как можно лучше. Например, наслаждаться жизнью.

– Извини меня. Я не должен был повышать голос. Это просто свинство с моей стороны.

— Жалкая цель, очень близорукая! Однако можно представить себе и другую, более дальновидную цель — это наше вечное продолжение через потомство. Что вы серьёзно думаете об этом? Я полагаю, что до сих пор вы только шутили с нами.

– Роберт, твои добродетели способны поразить неподготовленного человека. Но на мой взгляд, они тошнотворны.

— Вовсе нет.

– Ты даже представить себе не можешь, сколько раз я подводил его. Сколько раз я предавал его. Ты даже не знаешь, что однажды, когда он попросил меня сделать одну вещь, я ничего не сумел. Ладно, наверное, будет лучше, если мы завтра расстанемся. Ты иди своей дорогой, я пойду своей. Так или иначе, но кольцо я добуду.

– Роберт, ну что ты за дурак такой. Ладно, пойдем завтра за этим несчастным кольцом, раз оно для тебя так важно.

— Возьмите меня, например. Я здесь, в этом городе, почтмейстер. Одно положение может быть так же хорошо, как и другое. Но какие надежды могут быть у бездетного, когда он умирает? Я не получу удовлетворения, если даже займу более высокое положение. Наоборот, меня радует, ради моих собственных детей, что я не растратил своих дарований. Если я увижу, раньше чем умру, признаки, указывающие, что дети мои должны превзойти меня во всех отношениях, то я, что вполне естественно, буду преисполнен глубокой благодарности к Всевышнему. Я ничего не видел более печального в своей жизни, чем сыновья и дочери великих людей, дети знаменитых родителей. Это такое же печальное зрелище, как и дети, совсем не имеющие родителей. Относительно же меня, слава Богу, не может уже быть сомнений, что мои дети будут стоять выше меня. Да, да, с этой надеждой я умру. С возвышением моих детей, возвышусь и я сам. И это служит мне утешением.



Никто ничего не стал возражать против его теории. Разумеется, это была теория, утешительная для людей, не имевших успеха, достигших лишь очень немногого в своей жизни. Но она не годилась для тех, кто уже занимал высокое положение. О, нет!

Ранним утром следующего дня по улицам Барселоны слонялась пара иностранных туристов. Это были немолодые, довольно туповатые англичане, в остолбенении разглядывавшие все, что их окружало. Раскрыв рты, они указывали друг другу на проходивших мимо солдат. Они громко задавали вопросы на английском языке. Жадно интересовались, где можно выпить чашку хорошего чая.

— Вы славный человек! — сказал ему ласково доктор.

Важно было тянуть время, поезд к границе отходил в час дня. На трамвае они поехали через весь город.

И консул, который сам по себе был значительным человеком, не только отцом своих детей, и который мог достигнуть ещё большего, так как дорога была перед ним открыта, и он кое-что имел уже в виду — консул тоже захотел сказать что-нибудь приятное. Он ласково кивнул ему головой и проговорил:

– Salud, señor, – приветствовал Флорри кондуктор, принимая от него бумажку в одну песету.

— По моему некомпетентному мнению, в ваших словах многое справедливо, господин почтмейстер.

В отеле тоже все прошло на удивление гладко. Чемодан Сильвии уже был сдан на хранение, и служащие вместе с ней отправились за ним. Флорри остался в вестибюле, поджидая их и оглядываясь по сторонам. Махагоновая мебель, вазы, полные цветов, – все придавало отелю мирный, цивилизованный вид. Никто не интересовался его особой. Никакой тайной полиции или асалтос. Наконец чемодан был принесен.

— По вашему мнению? — возразил доктор.

– Отлично, – обрадовался Флорри и выдал непомерно большие чаевые.

Адвокат Фредериксен, которому надоедал своим разговором Генриксен, обрадовался случаю отделаться от него.

Они вышли из отеля на улицу и нашли таксомотор.

– Вот, – торжествующе сказал Флорри, – видишь, как просто все оказалось.

— Мнению, говорите вы! — сказал он. — Ну, да. Мы, холостые и бездетные, можем также иметь своё мнение относительно этого.

– Глупые страхи, – согласилась она.

И когда он заговорил, то все испугались. Теперь он будет говорить без конца и никто уже не в состоянии будет вставить ни словечка. Консул ускорил свои шаги, распахнул двери дома и пригласил всех войти.

– Это заняло у нас не больше пяти минут. Даже меньше. Мы получили его. Все в порядке. Через несколько минут мы будем на вокзале. Никто нас не видел.

Флорри был не совсем прав. Их никто не видел. Почти никто. Когда они были на улице, на них обратил внимание всего один человек.

— Во всяком случае, — сказал он, смеясь, — мы должны теперь испытать, не исчезнут ли наши разногласия за стаканом вина?

К несчастью, это был Угарте.

В тот же самый момент, когда гости вошли в дом, молодой Шельдруп вышел, через кухню, на улицу. Его нисколько не интересовали пустые споры, вроде тех, которые вызвал почтмейстер своими рассуждениями. Никто не имел права осудить за это юношу! В его годы жизнь не представляется загадкой, и летняя ночь принадлежит молодости...

38

Угарте

Шансы Угарте реабилитировать себя в глазах босса обрели реальность ровно в двенадцать часов сорок минут. До этого он сидел, скрючившись на ступеньках и посасывая зубочистку, похожий на сводника в публичном доме, кем он не так давно и являлся. Угарте следил за входом в отель. Каждый прохожий предусмотрительно старался обойти его как можно дальше. На лице помощника Болодина была написана та угрюмая заносчивость, что свойственна обуреваемым жаждой насилия подонкам. Обводя ленивым взглядом толпу – еще мгновение, и они скрылись бы из поля его зрения, – он выделил из нее высокого мужчину, явно иностранного облика, и его спутницу, которые, конфузливо мигая, переходили улицу, намереваясь сесть в таксомотор.

VIII

Пожилые люди обыкновенно ясно запоминают дни и числа прошлых времён. Им нравится хранить в своей памяти всякие мелочи, как будто это что-нибудь важное и когда-нибудь может оказаться полезным для них. Они сохраняют даже газетные вырезки.

Глаза Угарте выхватили их, затем скользнули мимо, дальше, почти теряя их в толпе, и наконец снова сосредоточились на этих двоих, неловко пробирающихся в людском потоке. Да, возможно, те самые. Хоть эти выглядели постарше и немножко сумрачнее, что ли. Он ожидал увидеть сияющую юность, а увидел двух неуверенно передвигающихся стариков, поседевших и запинающихся на каждом шагу. Но по мере того, как он провожал их глазами, Угарте сам догадался, как много в его оценке субъективного, понял, что иллюзия старого возраста является просто результатом их усталости, изможденности, вызванной голодом. Более того, было в их внешности то, что выдавало их еще сильнее: неестественность поведения. Он ощущал их явное напряжение. Они были не теми, за кого хотели себя выдать.

Представшая дилемма заставила мозг Угарте работать. Инструкции комрада Болодина были точны: наблюдать, но ни в коем случае не вмешиваться, разве только при абсолютной необходимости. При первой же возможности связаться со штабом СВР. Продолжать наблюдение. Не пытаться их задержать.

И вот, люди услышали звук парового свистка в бухте. Это не был почтовый пароход или небольшое грузовое судно, приходившее в бухту каждую неделю. Свисток услышали в каждом доме и поэтому все жители повылезли на крыши своих домов и стали смотреть в бухту.

— Это «Фиа»! — послышались голоса. — Взгляните, как она разукрашена флагами!

Больше всего в жизни Угарте опасался разочаровать великого Болодина, которого боялся и обожал, как прежде никого в своей короткой жизни. Поэтому он в почти гипнотическом трансе следил, как эти двое сели в автомобиль, захлопнули дверцу и поехали прочь. Глаза его потускнели, мозг был скован оцепенением. Ему предстояло проделать действие, прежде не знакомое ему: принять решение. Carrajo,[124] что делать? Замешательство Угарте усиливалось.

Мгновение спустя, помимо воли, его ноги стали двигаться. И вот он уже бежит сквозь толпу, силой прокладывая себе путь. Машет рукой ближайшему водителю, одновременно выхватывая из кармана удостоверение сотрудника СВР. На него уставились полные ужаса глаза.

И в тот же момент мысли всех невольно унеслись в прошлое, к тому давно уже прошедшему воскресенью, когда толпа устремилась на набережную. Многие, всплеснув руками, говорили в котором году это было. Они высчитывали по возрасту своих детей. Тогда было настоящее переселение народов, об этом они хорошо помнят. «Фиа» отправлялась в Средиземное море. Теперь она возвращается после долгих, долгих странствований по далёким морям. Какое чувство гордости должно переполнять в эту минуту сердца многих, ожидающих парохода на набережной.

– На вокзал! – завопил Угарте. – Иначе тебя ждет смерть!



Матрос Оливер тогда ведь тоже был на пароходе при его отправлении в дальнее плавание. И теперь он пришёл встречать его и стал спускаться с вала к набережной, напрягая усилия и проталкиваясь вперёд на своей деревянной ноге. Он наивно думал, что его прежние товарищи будут высматривать его в толпе и будут ждать его прихода. Но нет, никто его не ждёт! Его позабыли. Они видят, стоя у борта, калеку и узнают его, но радости никто не выказывает при этом. Он первый должен приветствовать своих старых друзей.

Когда он прибыл на вокзал, он не смог их там отыскать. Угарте охватил ужас, но он тут же сказал себе, что может не рассказывать Болодину о случившемся. Тот никогда ни о чем не узнает. Именно так он и поступит.

Оливер стоял перед ними, и они разглядывали его. Он немного поседел и волосы у него повылезли, хотя он был ещё молод. Но зато он сильно растолстел, обрюзг и щёки у него отвисли. Неужели ему так хорошо жилось на суше? Может быть, про него можно сказать, что «не бывать бы счастью, да несчастье помогло!».

И тут он увидел их. Они шли в людском потоке, двигаясь с той скованной неуверенностью движений, которая выдавала их сильнее всего. Он постарался определить направление их движения. Путь этот лежал к платформе номер семь, где формировался огромный состав. Угарте быстро взглянул на табличку над платформой: множество названий станций и последним из них значится Port Bou (La frontera).[125]

Матросы, опираясь на борт, обменялись с ним несколькими словами, только потому, что он калека. Но им некогда было разговаривать с ним. Они смотрели ищущими глазами на дорогу, идущую наверх, в город. Вон там идёт невеста какого-нибудь из них, или мать, или жена с детьми.

Сломя голову Угарте помчался по перрону, на котором еще виднелись немногочисленные революционные транспаранты, которые никто не удосужился убрать. Он пробежал мимо них, направляясь к железной лестнице у дальней стены здания вокзала. За лестницей виднелся балкончик с дверью, ведущей в служебные помещения, там, похоже, размещалось вокзальное начальство. На верхней площадке стоял молодой парень в форме асалтос с автоматом.

Матросы спешили немного принарядиться, пока ещё они не подошли.

– Halto![126] – выкрикнул он, испугавшись несущегося прямо на него разъяренного типа.

Конечно, и Олаус был тут же. Он был такой же, как всегда, пьяный и бахвал. Если матросы «Фии» надеялись прихвастнуть при своём возвращении домой из невероятно далёких стран, то Олаус сразу испортил им всё дело. Он не выказал к ним ни малейшего уважения.

– Дурак! – гаркнул Угарте и опять выхватил удостоверение.

— Откуда вы пришли? — спросил он.

Он чувствовал себя настоящим героем кино.

— Из страны, которая называется Китаем.

– Да ты соображаешь, что значит мое удостоверение? Я могу хоть сейчас застрелить тебя! И перестрелять всю твою родню! Прочь отсюда!

Но это ровно ничего не значило в глазах Олауса.

— Ах, вот что! Из Китая? — сказал он. — Да, да, свет уже не так велик теперь. Прежде моряк мог сказать, что он пришёл издалека. На прошлой неделе тут ходили два человека и просили денег и хлеба. Я спросил их, откуда они? «Из Персии», отвечали они. Да, из Персии, о которой мы знаем из священной истории, а где она лежит никому неизвестно! Есть у тебя табачок для моей трубки? Ему передали с парохода набитую табаком трубку. Он взял её, но не выразил никакой благодарности и только заметил, закуривая её:

Парень, какая-то валенсийская деревенщина, в одно мгновение испарился, словно его и не было. Угарте ворвался в помещение, где несколько скучающих, потрепанных, но официального вида служащих сидели за своими столами.

— Ну, я курил и похуже этого!

– Именем революционного народа приказываю! – рявкнул Угарте, которому до сих пор доводилось отдавать приказы только падшим женщинам, да и то лишь в меру своего тощего бумажника. – Задержать отправление поезда номер семь. Где тут у вас телефон?

Бросив сходни на пароход при помощи своей одной руки и половинки другой, он скомандовал:



— Берите же и укрепите канатом!

Вот каков был Олаус! Судьба тоже преследовала его. Он лишился руки и его лицо было испещрено синими пятнами, но разве он стал толстым и смирным от этого? Нет, чёрт возьми! Он не разжирел, как животное, не стал неподвижным, как мертвец. Лицо его не стало бледным, как у знатных людей, он остался пьяницей и бахвалом. Он тратил свои сбережения. Но к чему же иметь сбережения, если не тратить их?

Получив сообщение Угарте, Ленни не удивился и не впал в панику из-за того, что оно явно оказалось связанным с его делом. Он просто сразу понял, как должен теперь поступить. Он сообразил, что если Флорри уезжает, значит, и золото трогается в путь. Возможно, оно будет следовать отдельным багажом, возможно, будет сопровождать Флорри. Ленни понимал, что груз наиболее уязвим во время отправки, поскольку хитроумная, задуманная ГРУ операция предусматривала отправление золота без всякой охраны. При этом результат зависит только от человека по имени Флорри, которого предстоит убедить – тем или иным способом – поделиться своими секретами. Ленни не сомневался, что справится с последней задачей, но его пугала опасность разоблачения. Поэтому он задумал отделить Флорри от золота где-нибудь вдали от любопытных глаз. Для чего он решил позволить этому человеку оставить Испанию и взять его во Франции.

Оливер взошёл на пароход. Нет, этого ему не следовало делать! Его не встретили с восторгом, как он думал. Матросы только пожали его протянутую руку и произнесли при этом лишь самые необходимые слова. Все были заняты свиданием со своими близкими. Неужели Оливер должен был с удивлением смотреть на людей, вернувшихся из Китая? Он сам так много путешествовал, побывал и там! Для него уже ничего не было нового. Нет, Оливеру не следовало приходить на пароход! Притом же он позабыл английские слова и уже не мог так хорошо, как прежде, разговаривать на матросском языке.

Ленни без проволочек отправился на вокзал. Собственно, он давно был готов к отъезду, готов гораздо больше кого-либо из тех, кто работал на него или тех, на кого работал он сам. Он не сомневался, что этот день рано или поздно настанет и на сегодня подготовка была уже завершена. Это не означало, что Ленни побросал в чемодан смену белья и коробочку с зубным порошком и этим ограничился, отнюдь. Прежде всего он спрятал в крышку чемодана британский паспорт на имя Эдварда Фенни – очень солидная подделка – и, во-вторых, упрятал туда же пятнадцать новеньких тысячедолларовых банкнот, полученных за разного рода неофициальные услуги, оказанные им здесь, в Барселоне.

Помещение экипажа на пароходе осталось таким, как было — тёмный, дурно пахнущий трюм, хотя там и было всё вымыто, как по воскресным дням. Оливер уселся за хорошо знакомый ему стол и болтал без умолку, но всё больше про себя. Сначала его слушали, но матросам лучше хотелось узнать что-нибудь про своих и про важных лиц города. Поэтому они опять вышли на палубу и стали высматривать своих близких.

— Ну вот, вы видите, что я стал калекой, — сказал им Оливер.

План был прост: в поезд садится товарищ Болодин, а после пересечения границы он выходит из поезда уже в качестве мистера Э. Фенни. Более того, оказавшись во Франции, Ленни намеревался превратиться в некоего Альберта Нельсона, гражданина Великобритании. Таким образом, полное четырехкратное переселение души должно было отделить последнего от того бешеного костлявого еврейчика с Ист-Сайда, чьими костьми и плотью он являлся так много долгих неблагодарных лет. После чего он захватит свою добычу и начнет новую великолепную жизнь.

— Да, ведь тебе совершенно отшибло пах и нижнюю часть брюха!

Он почти бегом направился во внутренний двор, предвкушая предстоящие события. Чувствовал, как колотится сердце и кипит кровь в жилах. Момент, который он замыслил месяцы назад, в ту ночь, когда умирающий Читерин раскрыл ему свои тайны, наконец настал.

— Как? Мне? Я женатый человек и имею много детей. Бочка с ворванью не может же разбить человеку пах!

— Что за бочка? — спросил его Каспар. Оливер смутился.

Но не успел он дойти до автомобиля, в котором уже дожидался его водитель, как услышал резкий окрик, приказывающий ему остановиться. Ленни скорее удивился, чем разгневался, – кто осмелился обратиться к всесильному Володину в таком повелительном и приказном тоне? Он оглянулся и увидел своего наставника, комрада Глазанова, который с разгневанным видом шел прямо на него, в то же время делая знак приблизиться паре русских головорезов, партия которых не так давно прибыла в Барселону к дележу лавров.

— Разве ты не свалился на палубу и тебе не попала между ног поперечная балка?

Глазанов казался почти невменяемым от злости. Ленни никогда не видел его таким.

— Нет, — отвечал Оливер.

– Болодин!

В течение такого долгого времени он постоянно рассказывал о бочке с ворванью, что, может быть, и сам поверил этому. Чего он хотел достигнуть этой ложью? Не хотел ли он скрыть что-нибудь? Однако он скоро овладел собой и продолжал болтать. Капитана он совсем не увидал, а матросы вели себя очень сдержанно с ним. Они наверное знали из писем, получаемых из дому, как он жил. Он дурно вёл себя и много сплетен распространялось о нём и его семье в городе. Бедняга Оливер! Даже когда он вытащил из кармана газету и показал статью, восхваляющую его подвиг, то и это не произвело на матросов особенного впечатления. К тому же теперь явились на пароход их родные.

Минк смотрел на него мертвыми глазами, выжидая.

Глаза Оливера сверкнули. Правда, он разжирел и его умственные способности ослабели, но порою у него замечалась грубая хитрость, вырывающаяся наружу при случае. И теперь он обратился к своему прежнему приятелю и сверстнику Каспару:

– Болодин, черт вас возьми! Мы обнаружили того старика, Левицкого, в конюшне при монастыре. Кони чуть не затоптали его до смерти, он валялся там весь израненный, чуть ли не сошедший с ума. Что вы такое вытворяете? Что вы тут устраиваете? В какую игру играете?

— Разве твоя жена не придёт сюда, Каспар? — спросил он.

— Конечно, придёт, — отвечал Каспар.

Ленни не знал, что отвечать. Ему пришло в голову просто выхватить пистолет и всадить заряд прямо в лоб Глазанову, но слишком близко находились другие, быстро входили во двор новые сотрудники, и к тому же он чувствовал спиной, что шофер в соответствии с напряженностью момента начинает сползать со своего сиденья, готовясь выйти из автомобиля.

— Так значит она опять вернулась домой?

Глазанов указал на Ленни пальцем.

– Арестовать предателя Болодина! – взвыл он. – Это государственный преступник.

— Домой? А где же она была?

— Этого я не знаю. Она была в отсутствии целый год. Говорили, что она за границей.

39

— Что ты такое рассказываешь? — спросил встревоженный его словами Каспар.

Детективы

— Я? Ах, да разве не безразлично, что говорит такой бедняк, как я! Но и тебе, и другим должно быть всё равно, чем я был изувечен, балкой или бочкой с ворванью.

Никто не обращал на них ни малейшего внимания, и они сидели в вагоне первого класса, погрузившись в молчание, одинокие и притихшие. Вагон пропах табаком и вонью из отхожего места. То и дело мимо открытой двери сновали по коридору люди, в основном асалтос. Один из них заглянул к ним в купе.

— Да, конечно, всё равно, — согласился Каспар. — А что же она делала за границей? — опять спросил он про жену.

– Es inglés ¿verdad señor?[127] – поинтересовался он.

— Говорят, она служила горничной на корабле.

– Sí, señor,[128] – отвечал Флорри.

— Нет, этого не может быть. Я каждый год получал от неё письма отсюда.

– Паспорт, ¿por favor?[129]

— О, да! — сказал Оливер.

– A. Sí. – И Флорри протянул ему паспорт.

По дороге домой он встретил жену Каспара. Она была в праздничной одежде, имела невинный вид и шла на пароход за своим мужем. Проходя мимо, Оливер сказал ей, что муж её ждёт, но она ничего ему не ответила, не желая останавливаться, может быть, потому что была слишком невинна, или слишком нарядно одета. Она торопливо прошла мимо.

Тот наскоро пролистал его и поблагодарил, возвращая:

Оливер вернулся домой, к своей семье. Посещение парохода было несомненно ошибкой с его стороны. В добрый час! Он не часто будет ходить туда. Что же касается Каспара и его жены, то с этой стороны ему нечего было опасаться. Ведь весь город знал это. К тому же калеку должно было защищать его собственное несчастье, даже если он и в самом деле вызвал разлад между супругами.

Он уселся к столу и начал ругать весь экипаж парохода.

– Muy bien.[130]

Это сброд какой-то! Он должен был бы всех их отколотить хорошенько, когда у него ещё были силы.

– Gracias,[131] – ответил Флорри.

Петра ничего не отвечала. Она даже не смотрела в его сторону. Он так надоел ей и своей болтовнёй, и своей собственной особой. О, как хорошо она знала его, изучила вдоль и поперёк! Это кусок сала, только одетый, как настоящий мужчина, в платье с пуговицами, в шляпе, косо сидящей на его верхнем конце. Он сидит на стуле и сопит, его деревянная нога высовывается и заграждает маленькую комнату. Как знакомы ей и все его речи, его ложь, его бахвальство, его голос, который всё более и более становится похожим на женский, его бесцветные водянистые голубые глаза и вечно мокрый рот. С каждым годом он всё более и более разрушался и только аппетит у него остаётся прежним. Но не всегда бывало достаточно пищи в доме...

– Buenos días, señor,[132] – ответил тот и вынырнул из купе.

Между тем, жизнь в городе протекала обычным порядком, хотя и заметен был во всём большой подъём. После того, как учительница танцев уехала из города, кончив своё дело, каждую субботу, вечером, устраивались танцы в зале ратуши. Развитие городской жизни ясно отразилось и на костюмах, и на образе жизни жителей. Только у Оливера и Петры не только не замечалось улучшения, но всё приходило в упадок с каждым днём. Сумасшедший муж хотел даже распродать её безделушки, стоявшие на комоде: белого ангелочка и копилку в виде свиньи, привезённые им в подарок ей из-за границы. А затем, в один прекрасный день, он отправился в город и продал дом, в котором они жили. Это был совсем уже бессовестный поступок.