— Проходи, проходи же! — шепнула Иннилис, перевела дыхание и повернулась к служанке: — Ивар, нам с королевой Виндилис надо многое обсудить. Ужинать будем… когда стемнеет, наверно. Я скажу позже. Готовить ничего не нужно, обойдемся легкой закуской. Идем! — она торопливо увела Виндилис во внутренние покои.
– Ну… я такой разбойник… ну… это…
Едва закрыв дверь, они бросились в объятия друг друга.
– Да телись же ты!
— Так долго, — всхлипывала Иннилис, прижимаясь щекой к маленькой груди подруги.
И Булыга – мыкая и мекая, с трудом подбирая слова – рассказал, как он разбойничал все эти годы. А разбойничал он, как выяснилось, очень оригинальным, я бы даже сказал, новаторским образом. Увидев на дороге путников или телегу с товаром, он выскакивал из леса с грозным ревом, вращая над головой дубину. При его устрашающих габаритах и величине его дубины зрелище это производило на путников впечатление крайне деморализующее. Обычно демонстрации силы оказывалось достаточно, чтобы жертвы охотно расставались с имуществом – лишь бы остаться живыми. Самое же интересное начиналось, если жертвы оказывали сопротивление. В этом случае человек-гора так же стремительно скрывался в лесу, даже не пытаясь перейти к физическим действиям, сколь бы смехотворны ни были силы сопротивления. Однажды Булыгу обратил в бегство одинокий монах, вооруженный лишь посохом да тяжелым молитвенником. Неспособность гиганта к насилию имела форму даже не убеждения, а какого-то душевного недостатка – при одной мысли о том, чтобы ударить человека, беднягу начинало трясти, а при виде крови он просто терял сознание.
— Да, — прошептала Виндилис в ароматные каштановые пряди. Никто в Исе не слышал такой нежности в ее голосе. — Но теперь все время наше. Мы исполнили свой долг и заслужили награду.
– Господи милосердный, всевидящий и всепрощающий! – обратил я к небу глаза, выслушав нелепую исповедь. – Чем же я провинился перед тобой, что шлешь ты мне столь идиотские испытания? Одних убивают на войне, другие умирают от болезней и ран, третьих в далеких Америках и Индиях умучивают и съедают дикари. Все это – достойные христианина испытания. Но нет! Капитан фон Котт будет подвергнут испытаниям в высшей степени мучительным, но при том таким, о которых в приличном обществе не расскажешь!
Иннилис отступила назад и, вглядываясь в жесткое лицо Сестры, печально возразила:
– Нет в мире справедливости! – торжественно согласился проникшийся моей жалобой Булыга.
— Мне еще рано отдыхать, любимая моя. Многие из тех, кто получил тяжелые раны, еще лежат в бреду и лихорадке, а жены и дети ничем, кроме молитв, помочь не умеют.
— И зовут тебя, — договорила Виндилис. — Как всегда. Ты — наша Сестра Милосердия.
– Вот что… миротворец ты наш… – вернулся я к насущным делам. – Попробуем тот же вариант, но без насилия. Ты врываешься и просто пугаешь обоих. Они ведь не знают, что ты такой… оригинал. Делаешь морду пострашнее и грозно рычишь – надеюсь, этого окажется достаточно. Только умоляю – ничего не говори! Говорить буду я.
Иннилис затрясла головой:
— Нет-нет! Ты же знаешь, Бодилис, Фенналис, Ланарвилис…
– Что-то мне страшновато, господин! – признался Булыга, подходя к воротам постоялого двора. – А ну как не получится по-вашему?
— Знают больше тебя, но милость богини — в твоем прикосновении.
– Все получится, Булыга, не трепещи. Все, я умолкаю. Действуй по плану.
Иннилис покраснела.
— Ты тоже делаешь свое дело.
Постоялый двор производил впечатление умиротворенной скуки. Неспешно бродили пестрые курицы и цыплята-подростки под надзором роскошного матерого петуха. Возле корыта дремали свиньи. Тощий конюх, лениво чинивший упряжь у ворот конюшни, поднял на нас равнодушный взгляд, не увидел лошадей и вернулся к своему занятию. Андрэ на подгибающихся ногах проковылял к дому, и я начал сомневаться в плане – слишком уж откровенно мой оруженосец трусил.
— Верно, — голос Виндилис стал жестче. — Наш король склонен все перевернуть вверх ногами. Кроме всего прочего, собирается по-другому наладить управление общественной казной и начал с описи каждого сундука. Не говорю, что это дурно. Я и не подозревала до сих пор, как беспорядочно ведется храмовая отчетность. Но контроль над финансами должен остаться в руках Девятерых. Мы с Квинипилис руководим этой работой. Ее силы иссякают, так что основная доля достается мне, — королева рассмеялась. — Вот почему я назначила встречу у тебя. В моем доме к нам каждую минуту врывался бы кто-нибудь с вопросом.
В общем зале посетителей почти не было – естественно для середины буднего дня: парочка явных завсегдатаев, неспешно угощавшихся пивом, да какой-то купец, видимо только что приехавший и решивший закусить после долгой дороги. Закусывал он основательно – стол перед ним был плотно уставлен блюдами с холодным, а с кухни тянуло оглушающим запахом жарящегося мяса. Наши с Булыгой желудки издали согласный жалобный вопль.
Улыбка Иннилис осветила комнату.
– Господин… – краем рта прошептал оруженосец, шумно сглатывая слюну. – Может, сначала поедим? На сытый желудок воевать сподручнее…
— Вот ты и здесь, — сказала она и потянулась навстречу подруге.
– Тебе-то откуда знать, трус несчастный?
Они раздели друг друга, лаская и нежно подшучивая, и опустились на широкий диван. Пальцы, губы, языки гладили и ласкали. Время пролетало незаметно.
– Так говорят.
Как вдруг дверь открылась, и вошла Дахилис с корзинкой цветов.
– Глупости говорят. С набитым брюхом бегать тяжело – что наступать, что отступать. А ранят в живот – так и вообще… э, э, стоп, не вздумай! – чуть не в голос завопил я, чувствуя, как зашатало при этих словах впечатлительного оруженосца. – Если ты сейчас в обморок упадешь – клянусь! – я тебе нос все-таки отгрызу!
— Иннилис, милая, — беззаботно окликнула она. — Ивар сказала… — она выронила корзинку и сдавленно вскрикнула.
– Я не падаю, господин! Честное слово!
Виндилис была уже на ногах.
– Ну так пошли. Обещаю – как только разделаемся с этим делом, куплю тебе столько еды, сколько в тебя поместится.
— Закрой дверь, — прошипела она.
От этой перспективы Булыга сразу воспрянул духом и вполне бодро прошел к стойке. Хозяин постоялого двора, пребывавший в том же состоянии благостной расслабленности, что и все подчиненное хозяйство, на вопрос о циркачах лишь буркнул «в седьмой» да махнул рукой в сторону лестницы, так что даже не пришлось врать про поиски работы. Подгоняемый видениями окороков, колбас и жареных цыплят, Булыга стремглав взлетел по лестнице на второй этаж. Я спрыгнул на пол, бросился к двери с нарисованной углем семеркой, выдохнул:
Дахилис закрыла. Ее взгляд метался от сухой скорчившейся фигуры Виндилис, чьи пальцы напряглись и напоминали острые когти, к Иннилис, беспомощно прикрывающей ладонями лоно, побледневшей, с ужасом в распахнутых глазах.
– Здесь! На себя!
Виндилис надвинулась на нее.
Собиравшийся уже вынести дверь молодецким ударом, Булыга рванул ее на себя и вбежал в комнату, злобно рыча и вращая глазами. Я проскользнул следом, вскочил на задние лапы и зашипел:
— Несносная проныра! Как ты посмела? Как посмела?
– Фффсем стоять! Кто шшшевельнетссся, тому Булыга оторвет руку или ногу!
Дахилис отступила.
– Я же говорил! Ты мне никогда не веришь!
— Я не знала!
– И правда… Но, согласись, в это трудно поверить! Изумительно!
— Виндилис, дорогая, откуда ей было знать, — дрожащим голосом пролепетала Иннилис. — Я должна была приказать Ивар никого не впускать… даже Сестер… Я забыла. Я б-была так рада. Это только моя вина! — Она расплакалась в подушку.
Я обвел взглядом комнату и устало опустился на пол.
Виндилис опомнилась.
– Дерьмо!
— Мне тоже следовало бы обратить на это внимание. Если кто и виноват, то мы обе. Мы разделим вину, как делим любовь.
Следовало насторожиться раньше, когда мальчишка стал расхваливать выступление циркачей. Но несоответствие его слов о потрясающем зрелище тем жалким судорогам, что я наблюдал на рыночной площади Либерхоффе, как-то ускользнуло от моего внимания. Похоже, Конрад, маленький кошачий череп слишком сдавливает твои мозги, и ты начинаешь хуже соображать. Или это общение с Булыгой так на тебе сказывается? Притом что Андрэ явно поумнел за прошедшие дни, скоро твой оруженосец станет умнее своего господина…
Дахилис расправила плечи.
– Грр-агрх! Арррр!
— Быть может… то воля богини, — сказала она. — Только я этого не хотела.
— Верю, — Виндилис подняла с полу плащ и прикрыла наготу. Сказала мрачно: — Нам предстоит теперь решить, что делать.
– Гм. Не знаю даже, как к вам обращаться, уважаемый… гм… кот. – Плотный мужчина средних лет с жизнеутверждающим румянцем на круглых гладко выбритых щеках слегка приподнялся в кресле и отвесил легкий поклон. – Я весьма рад вашему визиту, но не могли бы вы сказать своему слуге, чтобы он успокоился?
Дахилис опустилась на колени у ложа, обняла Иннилис.
– Андрэ, отставить!
— Не плачь, сестренка, не плачь, пожалуйста, — уговаривала она. — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше всех Сестер. Я никогда не выдам тебя. Даже самому королю!
– А?
Виндилис предоставила ей утешать и гладить Сестру. Когда плач наконец сменился тихими всхлипами, принесла из спальни ночную рубаху. Дахилис помогла Иннилис одеться. В пышных кружевах рубахи королева выглядела совсем ребенком. Все трое уселись на диване.
– Все, рычать больше не надо, можешь расслабиться.
— Благодарю тебя за верность, Дахилис, — сказала Виндилис.
– Мы победили?
— Ты всегда была добра ко мне, — отозвалась та.
– Мы в заднице, – устало вздохнул я. – Точнее, я в заднице. Ну и ты – со мной за компанию.
— Не так уж добра. Теперь я это понимаю. Но такова моя природа, — Виндилис помолчала. — И не в моей природе — любить мужчин.
Дахилис бросила тревожный взгляд на Иннилис, которая неуверенно проговорила:
– Вот видишь, па! – Из-за кресла выступил давешний мальчишка. – Он совсем как человек говорит. Даже лучше папского петуха!
— Я сама не знаю, какова моя природа. Хоэль и Грациллоний… но они меня не научили…
Дахилис прикусила губу.
– Гениально! – согласился бородатый господин. – Кто, по сути, ecть papagallo?! Просто безмозглая птица, имитирующая речь. Все его преимущество перед нашими воронами или скворцами, которые также искусно умеют подражать различным звукам и человеческой речи, – пестрая окраска перьев. Здесь же мы имеем дело с разумным существом…
— Это и моя вина. Я… жадная… мне не хотелось делить… его. Боюсь, это прогневило богиню.
– Сам ты существо. Пошли, Булыга.
Виндилис вспыхнула.
— Ты полагаешь, это? — с вызовом повторила она. — Нет, мы друг в друге черпали силу противостоять Колконору. Только так могли мы выполнять свой долг и не сойти с ума. Любовь — дар Белисамы. Неужто мы отвергнем ее ради мужчины, которому нет до нас дела?
– А?
— Ты несправедлива к нему, — стиснув кулачки, заспорила Дахилис. — В том и грех ваш, мне кажется, что вы отвернулись от короля, которого послали Трое нам во спасение. Иннилис… хотя бы ты, прошу тебя!
– Пошли. Раз уж обещал – накормлю тебя. Там в мешке, в кошеле найдется пара монет, на плотный обед хватит.
– Постойте! Куда же вы?
— Я постараюсь, — послышался слабый шепот. — Если он захочет. Но я никогда не оставлю Виндилис.
– Ну? Чего надо? – Я раздраженно обернулся. – Вам интересно? Вы чувствуете, что прикоснулись к какой-то тайне, и хотите узнать подробности? А мне – неинтересно! Понимаете? Я устал, я голоден, у меня отвратительное настроение и я не хочу разговаривать!
– Десять золотых!
— Наверно, так можно… Кто я такая, чтобы судить? — Дахилис медленно разжала ладони, провела пальцами по своему животу, и ее охватил покой. Поднявшись, она открыто взглянула на Сестер и сказала: — Я обещала не выдавать вас и сдержу слово. Но мы должны узнать, правильно ли поступаем. Давайте вместе подумаем, к кому обратиться. Скажите мне, когда будете готовы. До тех пор прощайте, Сестры мои!
– Чего?
– Золотых. Десять золотых. Ладно! Двенадцать! И, разумеется, еда и ночлег бесплатно. Соглашайтесь! Это хорошие деньги – у меня столько получают только лучшие профессионалы.
Она вышла, разметая подолом рассыпанные вьюнки.
– О чем вы вообще говорите?
– Я – хозяин цирка…
Глава восемнадцатая
– Это я уже понял…
– Замечательно! Как я понял, у вас денежные проблемы. Если точнее, денег у вас на один хороший обед для вас и вашего слуги.
I
– Ну допустим…
Недалеко от Дома Воинов над городскими укреплениями возвышалась тяжелая Водяная башня. Вода из канала попадала сюда через подземный тоннель и при помощи вращаемых быками машин поднималась в цистерны наверху, откуда по трубам расходилась к храмам, богатым домам, фонтанам и баням. Трубы были сделаны из обожженной глины — в Исе знали, что свинец постепенно отравляет человека. В остальном город питался дождевой водой, которую собирали в резервуары, снабженные песчаными фильтрами.
– Я предлагаю заказать все, что пожелаете – за мой счет, разумеется, – а за это вы пообещаете выслушать мое предложение.
– Только выслушать?
На крыше Водной башни располагалась обсерватория. Не все исанцы доверяли астрологам, но наблюдения за звездами и планетами требовались и для счета времени, и для навигации, и для религиозных обрядов. Знание ради знания также не отвергалось традицией. Ученые нуждались в отдельном здании для хранения инструментов, библиотеки, скриптория и учебных занятий. Римляне среди прочего возвели в Исе Дом Звезд — здание в афинском стиле, но приспособленное к условиям севера. Он и стал местом встреч философов, ученых, поэтов, художников, приезжих, готовых рассказать что-либо новое, и горожан, принятых в члены Симпозиума.
– Да! Вы ничего не теряете. В худшем случае – сэкономите на обеде.
Королю, понятно, отказать не могли. Правда, не многие из правителей заявляли свои права на эту привилегию. Грациллонию хотелось оказаться в их числе, но до сих пор он не находил на то времени. Теперь, наконец, нашел.
Врожденная осторожность подсказывала – бесплатный обед для таких неудачников, как мы с Булыгой, обычно бывает только в тюрьме. Но очень уж не хотелось расставаться с последними деньгами. Сколько мы еще будем гоняться за проклятой парочкой – кто знает, а заработать что-нибудь по пути представлялось мне маловероятным. Потому, поколебавшись – если честно, только чтобы сохранить остатки достоинства, – я согласился.
После ужина предстояла свободная беседа, которая, случалось, затягивалась до рассвета, но послеполуденные часы были отведены для формальной дискуссии. Известие, что на нее явится король, собрало множество участников. Одетые в достойные, но строгие одежды, почти все в тогах, они, подобно древним, возлежали на расставленных по кругу ложах — две дюжины мужчин и королева Бодилис. Между каждой парой изголовий стоял столик с легким вином, изюмом, орехами и сыром. Босоногие юноши безмолвно, чтобы не прерывать беседы, подкладывали новые угощения — не для ублаготворения желудка, но для сохранения ясности мысли, в то время как вино развязывало языки. Помещение выглядело пустым, но истинные ценители наслаждались красотой мраморной облицовки и чудесной прозрачностью оконных стекол.
Президентом Симпозиума сегодня выпало быть Ираму Илуни, Властителю Золота. Невысокий лысый человечек не без юмора заметил:
Надо отдать должное – толстяк не поскупился, служанки устали бегать из кухни с подносами, накрывая на стол. Булыга глядел на все это великолепие как паломник, после долгого и мучительного путешествия достигший своей цели. Я, впрочем, тоже не особо чинился – ну решил добрый человек угостить бедных путников, сам виноват. Предложение его – вполне очевидное в данной ситуации – мне сразу не понравилось, о чем честно было сказано еще до начала пиршества. Фон Котты никогда не опускались до фиглярства за деньги перед публикой. Синьор Огюст Сароз – так звали хозяина цирка – все же любезно настоял на том, чтобы мы остались отобедать. По правде говоря, я не особо возражал – хроническое безденежье очень действенное лекарство от спеси. Быстро насытившись – много ли нужно даже очень голодному коту? – я в благодарность поведал Огюсту, как оказался в столь плачевном положении, начиная со своего прибытия в Либерхоффе.
— Я, пожалуй, воспользуюсь возможностью упрекнуть нашего почетного гостя, короля Грациллония. Моя должность всегда представлялась чистой синекурой, оставляя мне время для ученых занятий. Но в последнее время, представьте себе, он потребовал, чтобы в казначействе занимались делом !
– Удивительная история! Значит, вы искали этих людей – фокусника и колдунью?
Он откашлялся и продолжил:
– Я и сейчас их ищу. Вот сейчас мой ненасытный оруженосец доест поросенка, и мы отправимся дальше.
— Впрочем, наша дискуссия посвящена другому вопросу. Мы намерены предложить для обсуждения вопрос веры — человеческих представлений о природе божества и духа, о целях и судьбе Творения. Это глубочайший источник, в котором черпают вдохновение наши души. Кроме того, для людей здравомыслящих и добродетельных вера определяет и мышление, и поступки. Я полагаю, что нельзя понять человека, не познав его веры. Вы согласны? Итак, со всем возможным уважением, познакомимся с верованиями присутствующих. Грациллоний?
Андрэ, услышав эти слова, тоскливо обвел глазами все еще богатый стол. Любезнейший синьор Сароз усмехнулся:
Римлянин был предуведомлен и ответил с готовностью:
– А зачем вам ждать? Ступайте прямо сейчас.
— Вы хотите услышать о моей вере? Однако не думаю, что сумею сказать что-нибудь, чего бы вы уже не знали. Митраизм был широко распространен в те времена, когда Ис поддерживал тесные связи с империей. Я буду рад объяснить все, что вас интересует, но пока мне хотелось бы только заверить собравшихся, что я готов чтить богов Иса… если не считать нескольких незначительных деталей обрядов… и если вызвал чем-то их недовольство, так лишь по незнанию, а не от недостатка доброй воли.
– Что вы имеете в виду?
Он обвел глазами лица собравшихся. Только лицо Бодилис, одевшейся сегодня в серое, казалось суровым.
– Что-то мне подсказывает, что ваш бывший слуга Андрэ дальше поедет с нашим цирком.
— Позвольте мне, — попросил Грациллоний, — услышать прежде рассказ о вашей вере. Я умоляю — просветите меня!
– Эй! Вы не имеете права!
— С чего же начать? — раздался хриплый голос. Кое-кто усмехнулся. Вопрос задал один из немногих присутствующих, не принадлежавших к родам суффетов, — художник, посвящавший досуг исследованию материальных объектов.
– Я? Да помилуйте – при чем тут я? – Продолжая улыбаться, Огюст повернулся к Булыге. – Он вполне способен сам решить, где ему будет лучше, да, Андрэ? Путешествовать с моим цирком в качестве актера, всегда иметь крышу над головой и плотно кушать два раза в день – как тебе это, Андрэ? Или бродяжничать, не зная утром, где удастся преклонить голову на ночь, не имея достаточно денег на еду, да еще и таскать на плечах жирного кота. А знаешь ли ты, друг Андрэ, что в этом – да и в большинстве окрестных королевств – делают с пойманными бродягами? Их продают на галеры или в рудники. Так что ты выберешь, Андрэ?
— Вероятно, лучше начать с истории, которую, как ты помнишь, Грациллоний, мы с тобой уже обсуждали, — предложила Бодилис.
Я начал было возражать, у меня было много что сказать в ответ на песни этой толстой «сирены», я мог бы убедить Андрэ… Но почему-то так ничего и не сказал.
— Помню, — согласился Грациллоний. — Почтенные господа и моя королева, я повидал мир и знаю, как часто римляне ошибочно отождествляли чужеземных богов с Юпитером, Нептуном и прочими знакомыми им божествами. Я пока не слишком разбираюсь в пантеоне Иса. Не от недостатка почтения к богам — просто я не сумел пока проникнуть в тонкости.
– Вот видите, уважаемый ко… уважаемый капитан. – Любезная улыбка Сароза становилась все более издевательской. – Вам нечего предложить нашему новому артисту. Он остается, да, Андрэ? А вы можете идти. Мешок ваш сами возьмете или, если желаете, можем привязать вам на спину. Вид, конечно, будет странный, но так его вам легче будет нести.
— Например?
Мне захотелось вцепиться когтями в эту самодовольную рожу, но подобная ретирада уже ничего не изменила бы. Я понимал, что проиграл уже в тот момент, когда согласился на этот обед. Вот и получается, что немного лишней спеси иногда может быть полезно. Да что теперь? Задним умом мы все крепки.
— О… некоторые из ваших богов, по-видимому, происходят из южной Азии, а другие — из Галлии. Но это не галльские божества. Таранис, например, получил верховенство среди богов от Луга, а Молот — от Саккелуса, но ни один из них, насколько мне известно, не почитается в городе, — Грациллоний позволил себе улыбнуться. — Помогите мне разобраться, в кого я превратился!
Синьор Сароз, внимательно наблюдавший за мною все это время, показал себя прекрасным политиком – дождавшись, когда я полностью осознал поражение, он не стал меня добивать.
Эсмунин Сиронай еле слышно заговорил:
– Ну господин капитан, подумайте здраво – даже если Андрэ решил бы пойти с вами, далеко бы вы ушли? Это здесь, в провинции, власти смотрят на бродяг сквозь пальцы – в крестьянском хозяйстве всегда найдется работа для человека, согласного трудиться за еду. А если ваши фокусники уже далеко? Пойдете за ними до столицы? Так вас в первом же городе схватят. Денег у вас нет, у Андрэ в мешке явно чужая одежда… да тут, пожалуй, не галерами пахнет, а виселицей. А я предлагаю вам тот же самый путь проделать в повозке, со всеми удобствами, на всем готовом и в полной безопасности – все подорожные бумаги на Андрэ выпишем честь по чести! Да еще и жалованье будете получать! А там, глядишь, и фокусников ваших встретим – мир не так велик, как кажется, и все мы ходим по одним и тем же дорожкам. Ну так как, господин капитан? По рукам?
— Надеюсь, ты понимаешь, что люди образованные не принимают древних мифов в их буквальном значении — в отличие от христиан. Для нас это символы. В различных языках одни и те же понятия могут обозначаться разными словами. Так и разные боги могут представлять одну и ту же Сущность. Со временем боги меняются, как меняется язык, развиваются в соответствии с потребностями их почитателей. Само небо не остается неизменным, но сущность его сохраняется во все эпохи.
Главный астролог выглядел дряхлым седым стариком. Он почти ослеп, но под его руководством исследования продолжали вести верные ученики. Птолемеевская система мироздания казалась ему недостоверной, и старец продолжал разрабатывать свою модель.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
— Может, лучше кратко представить хронику богов, — вмешался Таэнус Химилко. — Ты уже отчасти знаком с ней, Грациллоний, но весьма отрывочно.
в которой повествуется о том, как благородный Конрад фон Котт испытал на себе тяжелую участь циркового артиста и какой неожиданностью это закончилось для сапожника
Послышался ропот согласия.
— Ты и веди рассказ, — решил Ирам Илуни. — Среди нас ты — лучший знаток.
– Заходите, заходите, почтеннейшая публика! Всего за один серебряный грош вы увидите то, что никогда не видели! Заходите! Король английский! Смотрел наше представление! Царь сарацинский! Восхищался нашим цирком! Папа римский! Дал благословение! Почтеннейшей публике на удивление!
Таэнус, аристократ по внешности и манерам, председатель Совета суффетов, владел поместьем неподалеку от Священного леса и знал предания не только горожан, но и земледельцев.
Иезус Мария! Как же он громко кричит! Вот горлопан… И человек-то от таких воплей оглохнуть может, а уж по моим ушам они как молотом бьют. Не дал, мерзавец, выспаться. И чего ради? Представление начнется только часа через два, а уж мое выступление – и того позже. Синьор Сароз всегда старается получить максимальную выгоду от всего, что попадает в его руки. Сейчас ему в руки попал я, и Огюст делает из моего номера «гвоздь программы». Соответственно меня держат для самого финала…
Грациллоний поддержал просьбу президента, и Таэнус начал рассказ:
– Братья-акробаты Марк и Матвей – подивитесь на них, нет на свете ловчей!
— В Начале Тиамат, Змея Хаоса, грозила уничтожить Творение. Таранис сразил ее. Но Лер, ее сын, подстерег убийцу матери и убил Его. Земля и небо пребывали во тьме, покуда Белисама не спустилась в нижний мир. Страшной ценой выкупила Она Тараниса, вывела его назад, и примирила Она Тараниса с Лером. Но условием мира Лер поставил, чтобы Таранис умирал снова и снова до Конца Мира, когда он будет возрожден навеки. Мы в Исе ежегодно представляем это действо в лицах. Прежде оно сопровождалось человеческими жертвоприношениями. Ныне жертву Тараниса олицетворяет король. Он гибнет в битве и возрождается в победителе, который зачинает новую жизнь в галликенах, избранницах богини. В некотором смысле каждая из дочерей короля и королевы — божественного происхождения. Но лишь Девятеро представляют Ее воплощения. Прочие проживают обычные человеческие жизни, как и потомки союзов между прочими божествами и смертными. У нас немало семей, ведущих свой род, скажем, от Тевтатиса, Иисуса, Кернунноса — как моя семья — или от богинь, избравших любовниками смертных: Эпоны, Банбы… Правда, это родство не подтверждено ничем, кроме семейных преданий. Быть может, больше истины в туманном веровании, что в жилах Перевозчиков Мертвых течет холодная кровь Лера… Повисла пауза. Грациллоний решился нарушить ее:
Это точно – ловкачи еще те! Особые чудеса ловкости они демонстрируют, добывая выпивку. Марк и Матвей раз и навсегда продали души винному демону, они готовы пить все, в чем есть хоть толика спиртного. Огюст знает об этой их слабости – впрочем, как и все в труппе, – и старается не подпускать акробатов к выпивке. Стаканчик глинтвейна в холодную погоду – это максимум того, что им разрешено. В ответ братья придумывают потрясающие по изощренности способы добычи спиртного. Вроде уж Огюст контролирует каждый их шаг, ан нет, только что оба были трезвые, а в следующий момент уже лыка не вяжут. Так, например, вчера братья где-то раздобыли бутыль крепкой настойки и высосали ее в узком семейном кругу, так что неизвестно, удастся ли их растолкать к началу представления. Впрочем, о чем я? Синьор Сароз не особо церемонится с артистами – разбудит, если понадобится, при помощи пинков и любимого кнута.
— Перевозчики. Я слышал о них, но никто не желает рассказать толком. Что происходит, когда человек умирает?
– Дева-змея, вместо кожи – чешуя! Гнется лука сильней – руки и ноги без костей!
— Никто не знает. Рассказывают разное. Призраки, обитающие в родных домах, духи, живущие в курганах, Дикая Охота… мрачный Аид или полное забвение… Здесь — в городе и на побережье — мы, как ты знаешь, хороним умерших в море. Хороним тела. Долг Перевозчиков — доставить их души на Сен, и в награду за этот страшный труд они освобождены от налогов и гражданских повинностей. Верят, что там Белисама, а может быть, и Лер подвергают души суду. Говорят, иные из них возрождаются — умершие галликены могут стать тюленями, задержаться на земле, дожидаясь тех, кого любили в этом мире, — но я не знаю и не стану о том говорить.
Насчет чешуи – враки, конечно. Чешуя – обычные блестки, нашитые на обтягивающее трико. А на лицо и руки Санни наклеивает их перед выступлением на рыбий клей. После выступления долго умывается, но все равно пахнет, словно торговка рыбой. В остальном – все правда. Санни может буквально завязаться узлом, иногда мне кажется, что суставы у нее способны сгибаться во все стороны. Впрочем, девчонке нет и двенадцати – в ее возрасте и я мог легко заложить ноги за голову или втянуть живот до самого позвоночника.
— А вот митраисты знают, — иронически заметила Бодилис.
– А потом выступает Самсон-силач! Здоровый как лошадь – хоть в телегу впрячь!
Грациллоний вспыхнул.
Это про Булыгу. Огюст решил, что Андрэ – неудачное имя для циркового силача. Булыга – лучше, но и этому имени не хватает изящества. Ведь на самом деле почти в любой деревне найдется свой силач не хуже Андрэ – кузнец, кожемяка, а то и простой земледелец. Но кому интересно смотреть на Жака-кузнеца, которого знаешь с пеленок? А вот цирковой силач с библейским именем – это совсем другое дело.
— Я не знаю, что ждет меня, — огрызнулся он. — Человеку дано только стремиться заслужить спасение.
– Ездит взад и вперед Леди Годива, смотреть интересно, хоть и сидит в седле криво! Ни шелка на ней, ни тафты, одни волосы не скрывают красоты!
— Мужчине! Да и то лишь тому, кто омылся в крови Быка. Так что, путь на небо открыт только богатым?
До моего появления тощая сварливая шлюха, подобранная сеньором Сарозом в каком-то жалком борделе, считалась «изюминкой» цирка, делавшей основные сборы. Из талантов у Леди Годивы присутствовали только полнейшее бесстыдство да парик из крашенных в рыжий цвет конских волос. Что за удовольствие находили взрослые женатые мужики в разглядывании голой девки с фигурой колодезного журавля – мне понять, видимо, не дано. Тем не менее номер (круг на лошади) пользовался феноменальной популярностью.
— Нет! — горячо возразил Грациллоний, не ожидавший нападения с этой стороны. — Тавроболия — этот отвратительный ритуал, когда верующие стоят в яме, куда стекает кровь — для поклонников Кибелы! Они называют ее Великой Матерью.
– А вот редкостный зверь – кот ученый! Сидит на цепи крученой! Такого зверя не видали вовек – читает и считает как человек!
— Ты был освящен кровью короля. Почему бы другим не принимать освящение в крови Быка?
А это про меня. Я приоткрыл глаза, потянулся и без особого интереса посмотрел на потенциальных зрителей, сбившихся в тесную кучку у хозяйского фургона.
— Не спорю. Но и для них этот обряд не обязателен. И к их обрядам допускаются женщины, — Грациллоний не стал упоминать о тесных связях между храмами Митры и Кибелы. Ему никогда не нравился этот культ, где мужчины в истерических припадках доходили до того, что оскопляли себя. Лучше уж пусть женщины следуют учению Христа. Тот был добр к своей Матери. — Мы, когда убиваем Быка, делаем это достойно, как делал Митра.
Синяша – сын Огюста – честно надрывался во всю мощь легких, стоя на облучке и демонстрируя параллельно картинки, нарисованные специально для этого самим синьором Сарозом. Огюст как-то заявил, что учился в Италии у какого-то знаменитого художника – то ли Леонардо, то ли Рафаэля. Думаю – врал. Во-первых, бывал мой отряд и в Италии, охраняли мы одного флорентийского вельможу, которого хотели зарезать соотечественники то ли из кровной мести, то ли из соображений высокой политики, как это принято в тех краях. Будучи дворянином, я имел честь участвовать в попойках напуганного и скучающего вельможи, и во время одной из таких попоек ему взбрело в голову просветить меня относительно великих художников Италии. Больше всего он рассказывал как раз про Леонардо и Рафаэля. Возможно, я был слишком пьян и не совсем уяснил, чем же они были так знамениты, однако совершенно точно помню, что умерли оба еще до моего рождения. Ну а во-вторых, если Огюст и впрямь учился у художника, то почему я на его рисунках похож на мохнатый сапог с двумя рядами пил вместо рта, а когда Синяша демонстрирует картинку с акробатами, дети в толпе начинают плакать?
— Прошу вас, прошу вас! — воскликнул Ирам. — Сегодня мы только сравниваем взгляды, обмениваемся сведениями. Обсуждение, если потребуется, назначим на другой раз.
Грациллоний взял себя в руки.
Мальчишка продолжал орать. Я понял, что уснуть не получится, да и, пожалуй, пора наведаться к синьоре Сароз. Добрая простоватая женщина – полная противоположность мужу – исполняла в цирковом таборе обязанности ключницы, фуражира, кухарки, прачки и даже лекаря, когда кто-то из артистов заболевал или что-нибудь себе вывихивал во время представления. Настоящая кампфрау, я вам скажу! Ко мне синьора Сароз с самого первого дня благоволила, и я в любой момент мог рассчитывать на кусочек мяса или рыбы вне обычной скудной пайки.
— Что касается человеческой судьбы, — сказал он, — многие из моих единоверцев полагают, что она управляется движением планет, но мне, признаюсь, это кажется сомнительным. Не просветит ли нас ученый Эсмунин?
Увы, я не оговорился – именно скудной. Роскошный обед, которым Огюст усыпил мою бдительность и подкупил Андрэ, оказался первым и последним проявлением щедрости – щедрости особой, расчетливой – хозяина цирка. Если уж говорить без обиняков, то он нас самым наглым образом надул. Когда бедняга Андрэ впервые увидел, сколько и чего ему положили в миску на завтрак, я уж было решил, что он забудет про свое пресловутое миролюбие и бродячий цирк лишится своего не в меру бережливого хозяина. Собственно, это было бы даже не преступление, а справедливое возмездие. Увы, даже очень большой и злой овце волком не стать – все закончилось свернутой в трубочку миской и сломанной скамейкой. Синьор Сароз, спокойно наблюдавший за беснующимся Булыгой, хладнокровно сообщил, что вычтет их стоимость из жалованья силача. Правда, сомневаюсь, что нам с Андрэ он вообще собирается платить. Да я и не останусь в цирке так долго.
— Я сам ничуть не верю составляемым мною гороскопам, — согласился старец, — хотя добросовестно выполняю свою работу. Если и существует судьба, то, полагаю, силы ее непостижимы для смертного. Появление же планет, загадочные затмения, прецессия равноденствий…
Если поначалу слова Огюста о совместном путешествии в столицу показались мне резонными, то реальное положение дел быстро избавило меня от иллюзий на этот счет. Обман с кормежкой и деньгами – это так, мелочь. В конце концов в бытность мою ландскнехтом меня постоянно обманывали с довольствием. Главной бедой было то, что табор двигался слишком медленно. В Большие Куроцапы мы с Булыгой пришли в тот день, когда цирк давал последнее представление. Однако тем вечером мы никуда из села не тронулись – артисты отдыхали, что выражалось в распитии гомерического количества дешевого вина и крепких настоек. На следующий день синьор Сароз проспал до полудня, и только часам к трем все было собрано и табор двинулся в сторону третьего села – Бугров. Мулы, тащившие повозки, двигались с головокружительной скоростью засыпающих улиток, так что путь, который пеший странник одолел бы к полудню следующего дня, отнял у табора весь следующий день. А в Буграх, селе чуть меньшем, чем Большие Куроцапы, Огюст решил остаться на три дня, чтобы захватить и воскресенье, справедливо рассчитывая на большие сборы в праздничный день. Узнав об этом, я окончательно понял, что с цирком мне не по пути. Так мне не только до Хеллоуина, но и до Рождества чернокнижников не догнать!
Грациллоний заслушался.
Я попытался уговорить Андрэ бежать вместе, но успеха не достиг. На гиганта неожиданно сильное впечатление произвели слова Огюста о галерах и рудниках. Похоже, Андрэ вбил в голову, что в каждом городишке на нашем пути вся стража только и мечтает о том, как бы заковать в цепи именно его – Андрэ Булыгу. Разубедить его мне не удалось. Что же, придется своими лапами как-то…
II
– Эй, господин кот! – донеслось с улицы. – Где вы, господин кот? Пора. Скоро начало представления…
Грациллоний рад был бы сидеть до последнего, но почти сразу после трапезы Бодилис потянула его за край тоги и тихо сказала:
— Идем со мной. Нам надо поговорить.
Я торопливо доел жареную рыбью голову, витиевато поблагодарил синьору Сароз и выскочил на улицу. Еще неделю назад я расцарапал бы Огюсту лицо, посмей он в своей утонченно-издевательской манере назвать меня «господин кот». Увы, за эти дни все как-то незаметно, но очень сильно поменялось. Слова уже не так задевают меня… а если уж честно, то и не задевают вовсе. Когда ежедневно выходишь паясничать перед «почтеннейшей публикой» за еду, нелепо обижаться на какие-то там слова.
Досадуя, он подумал все же, что королева не стала бы звать его без важной причины, и откланялся.
– Иду, иду, – мрачно буркнул я, присоединяясь к торопливо шагающему Огюсту.
В городе они обходились без вооруженной охраны. Провожавший их мальчуган с фонарем не говорил на латыни.
– Готов?
— Прости, что рассердила тебя, — начала Бодилис, перейдя на язык римлян, — но я не могла упустить такую возможность.
– Можно подумать, я совершаю какой-то умопомрачительной сложности трюк, – фыркнул я сварливо. – Ты главное следи, чтобы в меня не кидали всякой дрянью. Вчера чуть не попали гнилым помидором в голову – я чудом увернуться успел!
Грациллоний в изумлении взглянул на нее. Лицо королевы ярче освещали звезды, нежели свет фонаря, мерцавшего впереди. Он словно впервые увидел его выразительную сильную лепку и, смешавшись, отвел взгляд в сторону. Шаги громко отдавались в холодном ночном воздухе.
– Культурный уровень этих людей крайне низок, дорогой капитан. Будьте к ним снисходительны – бросить в артиста гнилым овощем для них обязательная часть представления. Не камнями же кидаются в конце концов…
— Видишь ли, — спокойно продолжала Бодилис, — ты не понимаешь свободных женщин. Если ты будешь править, как мы с тобой надеемся, тебе придется этому научиться. Для начала я дала тебе попробовать того, чем вы угощаете нас.
– Это очень утешает! – съехидничал я, подставляя шею под ошейник. – Может, обойдемся без цепи? Мне неловко…
— О чем ты говоришь, — возмутился он. — Моя мать, сестры — не рабыни!
– Не капризничайте. Цепь – обязательный атрибут. Иначе зрители решат, что вы слишком уж самостоятельны. Мы ведь уже говорили об этом, и тогда вы сами с этим согласились.
— Но и не равные, — перебила она. — А мы, галликены, равны тебе. Не забывай об этом, Граллон.
– Да, но я не подозревал, как это унизительно! Я – потомок благороднейшего рода фон Коттов – и на цепи!
(Так теперь к нему обращались порой, переделав имя на исанский лад.)
– Можно подумать, кто-то вас в этом виде узнает!
— Что я сделал не так?
Мы остановились возле фургонов, отгораживавших цирковой «лагерь» от площади, где шло представление. Судя по шуму, зрителей собралось преизрядно, да оно и понятно – воскресный день, добрые обыватели уже вернулись из церкви, отобедали, и души их возжелали развлечений. А развлечений в селе не то чтобы много – посидеть вечером в кабаке да набить потом друг другу морды. На таком скудном культурном фоне прибытие бродячего цирка – настоящее событие. Синьор Сароз хорошо разбирается в таких вопросах.
Она вздохнула, но тут же улыбнулась и взяла его под руку.
Толпа зашумела особенно сильно, и в проход между кибитками ввалился раскрасневшийся потный Андрэ. Огюст додумался нарядить гиганта в одни обтягивающие испанские кальсес, да еще размера на два меньше, чем нужно, так что все без исключения героические пропорции «Самсона-силача» были доступны обозрению. Догадываюсь, что пришедших на представлении дам восторгала далеко не только и не столько толщина рук Булыги. Андрэ без особого труда волочил на себе целый ворох порванных цепей и четыре огромные гири, которыми только что жонглировал. Что меня поразило – лицо гиганта, несмотря на усталость, сияло неподдельным счастьем. Похоже, отрава честолюбия постепенно просачивается даже в эту девственно чистую душу.
— В сущности, это не твоя вина. Нигде, если не считать редких племен варваров, женщины не равны мужчине по положению. Римляне почитают своих матрон, но в делах не предоставляют им права голоса. Греки запирают своих жен в доме, и когда эти бедняжки наскучивают мужьям, те обращают свою любовь на мальчиков. Твой культ вообще не для женщин. Христиане допускают их к богослужению, но косятся, как на сосуд искушения, и никогда не возводят во жреческое достоинство. Откуда же тебе знать?
– А теперь, господа и дамы, зрелище преудивительнейшее! Истинное чудо природы! Ко-о-т ученый! И гений, сумевший обучить животное невероятным трюкам, – синьор Огю-ю-ю-юст Саро-о-о-оз!
Великая Матерь… Сегодня ночью Грациллоний явственно ощущал присутствие Белисамы, владеющей луной и звездами.
Огюст оскалил желтые прокуренные зубы, изображая радость от встречи со зрителями, и шагнул в проход. Я поплелся за ним. Ошейник сдавливал шею… Или меня душил стыд?
Он проглотил комок в горле.
Да уж, толпа собралась немалая, Синяша постарался от души. Торопливо выбежали, просвечивая сквозь мел свежими синяками, Марк и Матвей, вынесли реквизит и так же стремительно ретировались.
— Я оскорбил Девятерых? Я не желал этого. И Дахилис ничего мне не сказала.
– Щедрые господа и милые дамы! – раскланялся перед толпой Огюст. – У всех из вас дома есть кошки, и вы, несомненно, замечали – сии твари весьма глупы и ленивы, так что обучить их каким-либо трюкам практически невозможно! Однако для Огюста Сароза не существует слова «невозможно»! Осмелюсь представить вам результат моих многолетних изысканий в области дрессуры!
— Она и не скажет. Слишком любит тебя. Но я подозреваю, что она советовала тебе обращать больше внимания на ее Сестер?
Все взгляды обратились на меня. Начинается…
— Да, она… но…
– Место!
— О, я говорю о гордости и долге, не о вожделении, хотя и плоть имеет свои права. Вспомни, например, как ты объявил, что Дахилис беременна и со временем у тебя будет возможность обслужить остальных! Тебе нравится, когда до тебя снисходят?
Я послушно вспрыгнул на бочку.
— Нет! Но… но…
Собственно, представление не было утомительным, ничего сложного мне делать не приходилось. С самого начала Огюст решил не демонстрировать публике мое умение говорить, и в этом я с ним был полностью солидарен – слишком уж такое умение попахивало колдовством, а связываться с инквизицией себе дороже. Потому мои номера балансировали на грани того, что можно добиться от любого животного путем обычной дрессировки. Я послушно прыгал через обруч, ходил на задних и передних лапах, балансировал на пирамиде из всякого барахла, указывал на дощечки с цифрами, которые выкрикивали из толпы. Гвоздем выступления был комический номер с «пением» – Огюст напевал какую-нибудь широко известную песенку, а я «подпевал», мяукая в унисон. Несмотря на полный идиотизм, вернее, как раз благодаря ему, именно эта сценка пользовалась особой любовью у толпы – большая часть гнилых помидоров и тухлых яиц приберегалась до этого момента. К счастью, рано или поздно любой кошмар заканчивается. Последний раз увернувшись от благоухающего знака внимания, я затрусил вслед за Огюстом. Нас сменила Леди Годива на своей рыжей кляче, Сароз снял с меня ошейник, и я, совершенно обессиленный, заполз в фургон на свой топчан. Вот ведь вроде ничего тяжелого не делаю, а каждый раз словно махал биденхандером, срубая наконечники копий… впрочем, откуда я знаю, как это? В силу невысокого роста и скромного телосложения я даже и не пытался научиться обращаться с двуручным мечом. Да и, несмотря на двойное жалованье, как-то не прельщало бросаться в атаку на ощетинившийся копьями строй противника. А вот поди ж ты, сейчас с радостью поменял бы нынешнее мое унизительное положение на место в первом ряду с двуручником или алебардой в руках. Я свернулся на тюфяке и прикрыл глаза. Время уходит – вот что страшно! Уходит время… Надо решаться. Вот сейчас немного полежу с закрытыми глазами и решусь…
Она тихонько рассмеялась и крепче сжала его локоть.
– Господин кот!
— Милый Грациллоний! Никогда ты не проявлял большего мужества, чем сейчас, когда беспомощно заикаешься. Разве стала бы я поучать Колконора? Даже Хоэль не понимал. Мог бы… он был не глуп, но не пытался понять. У него никогда не хватало терпения выслушать. А вот ты не безнадежен.
– А? Что? Где? – Я открыл глаза и огляделся в неожиданно наступивших сумерках. Похоже, я незаметно для самого себя заснул и проспал до самого вечера. Ленивая кошачья натура постепенно берет верх.
— Я готов… выслушать любые разумные слова… и постараюсь поступать правильно, — он осторожно подбирал слова. — Но никогда я не унижу своего достоинства мужчины.
– Господин кот! – вновь позвал Огюст. – Конрад, вы здесь?
— И не надо! Просто и мы не дадим унижать наше женское достоинство!
– Проклятье, Огюст! А где мне еще быть? Зачем разбудил?
Они в молчании подошли к ее дому. Грациллоний дал мальчику монету и отпустил его. Слуги уже спали, но в атриуме оставили пару зажженных ламп. Их свет окрашивал лицо Бодилис в цвет теплого янтаря. Грациллоний собирался распрощаться, но женщина обернулась и удержала его, прижалась к груди и шепнула:
– Я, конечно, понимаю, что общество безродных паяцев не к лицу благородному потомку древнего германского рода, но, может быть, он все же снизойдет и разделит с нами скромную трапезу? Короче, жрать будете? Если не будете – отдам ваш ужин Булыге.
— Идем. Ночь на исходе!
– Снизойдет, снизойдет… – Я выбрался из фургона и поежился. – А прохладно что-то!
В прошлый раз с ней было хорошо. В этот — потрясающе!
– Так осень же. Теперь ночи будут все холоднее и холоднее. Ничего, к тому времени, как наступят настоящие холода, мы уже доберемся до столицы и там останемся до весны… Э-э-э… ну конечно, если вы к тому времени еще не найдете своего колдуна…
Я равнодушно пропустил неловкие оправдания мимо ушей. И без этой оговорки, очевидно, что Огюст спит и видит, чтобы мне не повезло в поисках, а значит, помогать мне не станет. Скорее всего, даже постарается мешать изо всех сил.
III
Однако как же холодно! Пока мех вполне согревал мое туловище, но вот лапы от земли ощутимо мерзли. А ведь скоро – может быть, уже завтра – начнутся холодные осенние дожди, слякоть и замерзшая поутру грязь под ногами.
Дождевая завеса скрыла башни Иса и превратила улицы в мрачные ущелья. Дахилис и Иннилис шли сквозь нее, ощущая на лицах поцелуи тысячи призраков. Плащи мало помогали. И несмотря на то что королевы не ожидали от предстоящего разговора ничего хорошего, они обрадовались, добравшись, наконец, до дома Квинипилис.
– Огюст, мне нужна обувь!
– Чего?.. Вы так шутить изволите? Где это видано – обувь для кота?
Жрица сама впустила гостей. Старая королева накинула шаль на залатанное платье, натянула шерстяные чулки на распухшие от ревматизма ноги и сунула их в соломенные шлепанцы. Небрежно причесанные волосы окружали ее лицо седой львиной гривой.
– Огюст, если я простужусь – долго не протяну, у меня легкие слабые с детства. Слягу с горячкой и сдохну. Ты хочешь потерять самого кассового артиста?
— Добро пожаловать, — приветствовала она. — Входите, не мокните, в доме хоть немного теплее! Я согрею вина или, если хотите, заварю травы, — она втянула их внутрь и сама вразвалку заковыляла следом. — Простите, что встречаю в таком виде. Вы просили в записке о разговоре наедине, так что я отпустила слуг. Обычно я не принимаю гостей, пока не приглажу космы.
– Гм… В чем-то вы, конечно, правы. Но зачем вам обувь? Можно наматывать на лапы рогожу…
— Мы… мы не хотели беспокоить тебя, — прошептала Иннилис.
– Замечательная идея, браво! Рогожа будет намокать, потом замерзать, так я еще быстрее простужусь. Не будь таким жмотом, Огюст! Неужели деньги, которые я тебе приношу, не стоят небольшой траты?
— Чепуха, детка. Вы дали мне отличный предлог избавиться от хлопот по делам храма. Бросьте где-нибудь плащи. — Квинипилис провела их в комнату, мебель в которой, как и все ее хозяйство, выглядела ветхой, но была удобна. — Устраивайтесь. Вольно, как сказал бы наш добрый центурион. В нашем распоряжении целый день, не так ли? … И суп уже на огне. Варю сама. Кухарка у меня неплохая, но вечно забывает положить черемшу.
– Вы мне пока никаких особых денег не принесли, – мгновенно завел привычную песню Сароз. – Люди пока идут просто в цирк, про вас никто не знает. Неизвестно, сколько еще придется вложить денег в вашу раскрутку и окупятся ли они? А обувь-дело серьезное. Одна кожа сколько стоить будет!
Они расселись и некоторое время молчали, прихлебывая из кубков. Квинипилис незаметно поглядывала на молодых Сестер и наконец сочла, что пора нарушить молчание.
– Ладно, ладно, не ной! Дай денег только на работу. Я попрошу сапожника подогнать мне по ноге мои старые сапоги.
— Вижу, что вы в тревоге и в горькой печали. Расскажите, если хотите.
Я с удовольствием понаблюдал, как синьор Сароз мучается, раздираемый между скупостью и благоразумием. Благоразумие победило, мне была выдана жалкая сумма и в сопровождение Фредерик – мрачный толстый шут, репертуар которого состоял из десятка сальных острот настолько «бородатых», что над ними не смеялись уже во времена Апулея. Я бы, конечно, предпочел пойти с Булыгой, но сопровождающему предстояло вести все переговоры с сапожником вместо меня, и гигант представлялся мне недостаточно сообразительным для столь сложной задачи.
Иннилис дважды пыталась заговорить, но не сумела — вжалась в кресло, уткнулась в свой кубок и сидела тихо, стараясь не расплакаться.
– Вы бы еще ночью пришли! – недовольно проворчал сапожник, вертя в руках мои сапоги. – Перешить на кота? Настоящего кота? Ах, вот на этого кота? Убирайтесь! Мало того, что вы приперлись так поздно, так еще и сумасшедший!
Дахилис погладила ее по плечу.
Впрочем, звон монет смягчил сапожника, и он, весьма забористо отозвавшись об умственных способностях циркачей, все же снял с меня мерку и сказал приходить за сапогами утром. Мы вернулись в лагерь как раз к моменту, когда все положенные дела уже завершены, спать еще не хочется, артисты собрались вокруг костра и бурдюк с кислым вином пошел по рукам. В такие моменты эта компания бродяг так напоминала мой отряд, что жизнь переставала казаться совсем уж скверной шуткой. Даже Фредерик слегка отмяк и своеобычное мрачное выражение на его лице сменилось просто усталым. Когда Огюст куда-то отошел, шут неожиданно тихо поинтересовался:
— Это я решила, что нам нужно просить совета у тебя — старшей и мудрейшей из Сестер. Мы хотели позвать с собой и Виндилис, но она отказалась и нас не хотела пускать. Если тебе покажется, что она держится еще холоднее и надменнее, чем обычно, — причина в этом.
– Значит, решил сбежать?
— Старость — это еще не мудрость, милая. Но я в самом деле немало повидала на своем веку. Продолжай.
– Почему ты так решил? – обмер я.
— Это… ужасно… но я не решаюсь назвать это грехом. Я узнала случайно — если только в том не было воли богини… что Иннилис и Виндилис — любовницы!
– Не дурак потому что. Единственный здесь. Ха! Неплохая шутка: единственный умный человек, и тот – профессиональный дурак. Жаль, никто не оценит… Догадался потому, что ты сапоги перешить решил. Считай – угробил практически новую обувку, ведь если станешь человеком – останется их только выбросить. Ради чего? Не нужно быть гением, чтобы догадаться – собираешься в дальний путь. Притом – пешком.
Квинипилис беззвучно захихикала, обнажив остатки зубов.
– Скоро дожди…
— Только и всего? Я знаю об этом не первый год. — Иннилис ахнула, расплескав вино. Квинипилис же улыбнулась ей как ни в чем не бывало и добродушно добавила: — Не бойся. Ручаюсь, что больше никто не подозревает. Я, знаешь ли, люблю наблюдать за людьми. Тело часто бывает откровеннее языка. И я неплохо изучила его речь.
– И что? Можно подумать, тебе придется фургон из грязи выталкивать или дрова на стоянке собирать. Ты ведь и сейчас особо из фургона не вылезаешь. Если бы Огюст был хоть вполовину таким умным, каким он себя считает, тоже сообразил бы… Да ты не бойся, я ничего ему не скажу.
— Но что же нам теперь делать? — умоляюще спросила Дахилис.
– Почему?
Старуха пожала плечами.
– А зачем? Благодарности от него все равно не дождешься. Да и неправильно это – что человеку приходится зверем жить.
— А зачем что-то делать? Такое случается не впервые. Девять женщин на одного мужчину — это, конечно, освящено богами, но едва ли естественно. Однако Ис веками поддерживал этот обычай. Не все, заимствованное нами от предков-карфагенян, является благом. Но я думаю, Белисама понимает.
– Спасибо…
Ее взгляд устремился вдаль, и старая королева заговорила как будто сама с собой:
– Погоди благодарить. Может, еще проклянешь меня не раз за то, что не остановил. Здесь у тебя хоть крыша над головой и какая-никакая, а регулярная кормежка. Думаешь, тебе легкая прогулка предстоит? – Фредерик криво усмехнулся. – Ты колдунов-то своих, скорее всего, в Либерхоффе не застанешь. Городишко маленький, заработка никакого. На зиму все бродяги вроде нас стягиваются в крупные города, где можно по кабакам выступать. Думаю, они в столицу двинутся. Но ты в Либерхоффе все же побывай. Жила там на улице Маргариток раньше одна ведьма – из настоящих. Если и до сих пор живет, загляни к ней – может быть, поможет.
— Бедняжка Иннилис. И бедная Виндилис. Я была для нее плохой матерью. Моя Руна, будущая Виндилис, мало получала от меня тепла. Вы помните, от Вулфгара, которого я любила, у меня родилась Лирия. Да, Вулфгара я любила, а Лирия — вы не помните ее, вы слишком молоды — была очаровательным ребенком! А потом Гаэтулий убил Вулфгара и зачал во мне Руну. Вся моя любовь досталась дочери Вулфгара. А потом, в царствование Лугайда, на Лирию сошел знак, и она приняла имя Карилис и умерла в родах, и на ее дочь, Форсквилис, я перенесла любовь к ее матери…
– Вряд ли. Мне гномовский маг сказал – только наложивший заклятие его снять сможет. Да и почем знаешь, что она настоящая ведьма? Настоящих всех инквизиция давно переловила.