– Да? Я не знала… Кажется, я была немного не в себе.

– Ты обязательно должна пойти. Почему бы нам не отправиться вместе? Я зайду за тобой и…

– Я знаю, что ты делаешь, Девон.

– Неужели? И что же?

– То же самое, что делаем все мы, когда беспокоимся о студентах. Стараемся отвести их в консультационный центр. А ты хочешь отвести меня выпить.

Наступает черед Девона смеяться.

– Может и так. Но, похоже, тебе не помешает развлечься, понимаешь? Повеселиться. Тебе пойдет на пользу.

На миг во мне вспыхивает надежда. Это один из тех драгоценных моментов, когда в душе оживает предвкушение новой жизни, оно загорается внутри, как яркое солнце, согревая тело. Но его тут же смывает сомнение – сомнение, что терзает меня всегда, – я не верю, что без Люка когда-нибудь буду счастлива снова, мой брак разрушен, и мои сомнения гораздо сильнее, чем эти мимолетные мгновения надежды, сомнения могучи, будто суперзлодей, укоренивший где-то глубоко в моем разуме свою ложь.

Улыбка Девона – добрая, обнадеживающая нас обоих, – придает мне сил произнести следующие слова:

– Хорошо. В четверг я буду здесь, у себя в кабинете, ждать, когда ты за мной зайдешь, и мы отправимся выпить.

Девон расплывается в улыбке – от уха до уха. Сияет как фонарь, как маяк, и я думаю: «А почему бы и нет? Почему бы не пойти за этим дружелюбным светом? Кто знает, Роуз Наполитано. Возможно, что-то хорошее поджидает тебя прямо за углом».

Но затем, когда коллега поворачивается и, уходя, бросает через плечо «Увидимся в четверг», суперзлодей, что скрывается в глубинах моей души, объявляется снова, смеется злобным, вредительским смехом и гасит весь свет, что подарил мне Девон.

* * *

В четверг в ресторане людно. Я брожу взад-вперед, пытаясь понять, не ошиблась ли, позволив Девону меня сюда затащить.

Мы подходим к длинной мраморной стойке бара, и мой коллега Джейсон, эксперт по поведению религиозных общин и всяким культам, салютует бокалом пива:

– Привет, Роуз! Где ты пряталась весь год?

Девон обнимает меня большой рукой и сжимает плечо.

– Что принести тебе выпить? – спрашивает он, спасая меня от ответа Джейсону.

Вопрос ставит в тупик: в минуты грусти я никогда не пью, потому что от этого только сильнее тоскую. Я почти забыла, какую выпивку предпочитаю.

– Может, «Олд-фешен»[6]?

Девон кивает и наклоняется к стойке, чтобы привлечь внимание бармена.

Джейсон наблюдает за мной, видимо все еще ожидая ответа.

– Скоро вернусь, – обещаю я и направляюсь в дамскую комнату.

В телефоне полно непрочитанных сообщений – наверное, от мамы.

Она за меня переживает, звонит каждый день, проверяет, как я. Я перестала перезванивать, потому что отвечаю всегда одинаково: мне грустно и одиноко, я тоскую.

Вместо мамы я звоню Джилл, но та не берет трубку.

– Джилл, если ты не занята, приходи спасать меня в «Мэйзон», пожалуйста. Девон убедил сходить выпить с нашим отделом, и я уже жалею… наверное…

Дамы толкаются в очереди к кабинкам. Склонившись над раковиной, я смотрю в широкое позолоченное зеркало, и у меня случается одна из вспышек – тех, что мне хочется разлить по бутылкам и выпить до дна, особенно когда я подавлена.

В отражении я вижу женщину – привлекательную, даже красивую, с отличной прической; профессора, но из тех, что следят за модой. Прежде чем я успеваю передумать, нащупываю на дне сумки помаду, наношу на губы и возвращаюсь к бару, где Девон, Джейсон, а с ними Брэнди, Сэм, Уинстон и Дженнифер, мои уважаемые коллеги, болтают с каким-то незнакомым мужчиной.

– Привет, ребята, рада всех вас видеть! – широко улыбаюсь я.

Раздается дружное «Привет, Роуз!», и Девон вручает мне бокал. Делаю большой глоток, тепло окутывает горло, как бы подтверждая – пойти в бар было правильно, Роуз. Ты выходишь в мир, снова становишься человеком! Женщиной, которая красит губы помадой, тусуется с коллегами. Профессором – модным профессором.

Девон кивает на незнакомого мужчину, и я смотрю на него. По-настоящему.

– Вы не встречались раньше? – спрашивает нас Девон.

Что-то мелькает в глубинах памяти, слабое воспоминание вырывается на поверхность. Секунду я не понимаю, но затем вглядываюсь в незнакомца, в копну темных волос, ясный взгляд карих глаз, узнаю его и протягиваю руку.

– Нет, мы не встречались. Я – Роуз.

Мужчина улыбается, приподняв лишь уголок рта, бросает на меня лукавый взгляд и берет протянутую руку.

– А я – Оливер, – заявляет он с прекрасным британским акцентом.

– Оливер из Лондона, как ты понимаешь, – объясняет Девон.

Оливер смеется, и я смеюсь. Мы хохочем так, будто коллега отпустил самую забавную шутку на свете.

– Он взял год творческого отпуска, – продолжает Девон, – преподает на кафедре литературы.

Мой разум и тело считают, что Оливер великолепен, но сама мысль странная, запретная, ведь он не Люк. За этой мыслью возникают следующие, более обнадеживающие: Роуз, ты можешь считать другого мужчину великолепным. Ты разводишься. Тебе позволено думать о подобном.

Эти новые мысли не просто задерживаются, они превращаются в нечто более прочное, начинают шириться, успокаивать и исцелять, даже после того, как мы разнимаем руки.

ГЛАВА 10

10 октября 2008 года

Роуз, жизнь 2

– Мама? – окликаю я.

Моя мама по случаю осени нарядилась в свитер цвета тыквы (мамуля всегда одевается соответственно времени года и праздникам). Она поднимает взгляд от романа, который читала. У нее ежедневная послеобеденная «релаксация», обычно это означает чтение книги или журнала и бокал белого вина на столике рядом с креслом в гостиной.

Вино в основном для вида. Маме нравится мысль читать книгу, попивая вино, больше, чем по-настоящему его пить.

– Да, милая?

– Можно у тебя кое-что спросить?

Она резко поворачивает голову, карие глаза внимательно смотрят на меня поверх очков для чтения. Худое лицо выражает любопытство, взгляд пронзительный, сосредоточенный, но мама изображает непринужденность. Ерзает, скрещивает ноги и наконец поджимает их под себя. Берет бокал вина и устраивается поудобнее.

– Конечно! Мамы для того и существуют.

Я киваю, но в глубине души гадаю: правда? Они для того и созданы? Это их задача?

Мне знаком древесный аромат комнаты, где стоит сундук из красного кедра и другая мебель, дар моего отца. Здесь успокаивающе пахнет домом. Я усаживаюсь на диван. Настраиваюсь задать вопрос, приободряю себя и приступаю к делу.

– Ты никогда не думала… что папа может тебя бросить? – начинаю я и с трудом сглатываю. – Ну… развестись? Или что у него другая.

– Почему ты спрашиваешь?

Ого.

В ее голосе – ужас и осуждение, лучше немедленно все прекратить. Но я этого не делаю.

– Ну просто… Люк, может быть… Кажется, он несчастлив. Со мной, – добавляю я.

– Милая. Он тебя никогда не бросит. Никогда не полюбит другую. Он любит тебя.

– А у вас с папой были когда-нибудь… разногласия?

– Конечно. В любом браке они есть, но супруги должны их преодолевать.

– И как вы их преодолевали?

Мама усаживается удобнее; волосы, уложенные в каре и идеальной волной спадающие к подбородку, слегка колышутся.

– Дело не в этом, Роуз. Не переживай за меня и папу, если у вас с Люком нелады. Переживай лучше о том, как сделать мужа счастливым…

– Но ты же говоришь, он меня любит.

– И мы обе знаем, в чем проблема, хоть ты не желаешь это обсуждать. Может, пора? Неужели ты правда хочешь потерять мужа из-за своего упрямства? Ты уже давно избегаешь разговоров на эту тему.

– Мама…

– Ребенок. Ты должна завести ребенка, Роуз. Как, по-твоему, мы с папой продержались все эти годы? Из-за тебя. Нас волновало – и все еще волнует – твое благополучие, твое будущее. Именно ты склеивала наши отношения.

Я с хрипом втягиваю воздух. Невыносимо хочется наклониться и спрятать голову между коленями.

– Мама, я не собираюсь этого делать, да и Люк уже передумал – по крайней мере, он так сказал. И вообще – я не хочу такой жизни и никогда не хотела. И ты это знаешь.

Мама быстро моргает.

О нет… Она плачет? Из-за меня?

– Мам…

– Неужели я была такой ужасной матерью?

Ну началось. Так и знала, что все этим кончится, потому обычно и избегаю подобных разговоров. С тех пор как мы с Люком поженились и мама поняла, что все эти годы заводить детей я отказывалась всерьез, она не перестает твердить, якобы это из-за того, что я считаю ее плохой матерью.

* * *

– Роуз, ты опоздала.

Мне было шестнадцать. Я только что вошла в парадную дверь после свидания с Мэттом, моим бойфрендом, с которым встречалась последние годы перед выпуском.

Мама сидела за кухонным столом. Было уже за полночь, все это время мы с Мэттом целовалась. Отец, скорее всего, спал. По крайней мере, я на это надеялась. Я ненавидела, когда мама меня дожидалась.

– На пару минут…

– Нам нужно поговорить о том, как устроена жизнь, – сказала мама, будто я догадывалась, что это значит.

Я в ужасе подошла к ней. Мама сняла очки и убрала в сторону. Перевернула книгу, положила закладку. На обложке длинноволосый мужчина обнимал полураздетую женщину. Мерзость. Невыносимо было смотреть, как мать читает пикантные романы. Она хранила их в коробке под кроватью. Я это точно знала, потому что обнаружила тайник, когда в двенадцать лет захотела узнать больше о сексе.

Почему-то мама считала, что можно читать бульварную литературу у всех на виду, однако не стоит держать ее на полках, где выстроились другие, приличные книги, вроде собрания сочинений Джейн Остен. Будто любовные романы просто исчезали после прочтения.

Мама похлопала по стулу рядом.

– Садись.

Собственный стул она сдвинула на пару дюймов, чтобы тот стоял под углом к столу, а потом проделала то же самое с моим.

– Ладно, поговорим о том, как устроена жизнь, что бы ты ни имела в виду… – Я бросила на нее сердитый взгляд, давая понять, что вовсе не хочу здесь находиться и что-то обсуждать в полночь, затем уселась и скрестила руки на груди.

– Роуз, ты знаешь, что мы с отцом хотим для тебя лучшей жизни, лучше, чем была у нас.

Я кивнула. Эту историю я знала наизусть. Слышала ее много раз.

Облокотившись на стол, я подперла лицо рукой, мне уже стало скучно.

– Нам с отцом не довелось учиться в настоящем университете.

– Угу.

– Твоему отцу пришлось открывать свое дело без помощи семьи, годами он хватался за любую работу, а я учила ребятишек в начальной школе за мизерное жалованье.

– Да, мам…

Всякий раз, когда я слышала эти слова, особенно про отца, в душе у меня что-то сжималось. Мысль, что отец страдал, была невыносима.

– Но у тебя все будет иначе, – продолжила мама. – Ты пойдешь в университет – в хороший университет, настоящий. Будешь изучать бизнес, а потом найдешь достойную работу в финансовой сфере.

Мама думала, что раз я хорошо разбираюсь в математике, то должна работать в сфере финансов. Но никогда не интересовалась, хочу ли я этого.

– А когда ты устроишься на работу, то будешь упорно трудиться, строить карьеру и откладывать деньги в банк. – Она замолчала и пристально уставилась на меня, будто я не слушаю.

– Я слышу тебя, мам. Когда ты перейдешь к «тому, как устроена жизнь»?

– Я об этом и говорю!

– А я-то думала, что ты рассказываешь, чем моя жизнь должна отличаться от вашей с папой.

– Это часть рассказа.

– Ладно, только выражайся яснее, а то я не пойму, куда ты клонишь. – Я широко зевнула, подчеркивая, что часики тикают, а я хочу спать.

Мама придвинула свой стул ближе ко мне.

– Роуз, смысл в том, что сначала ты идешь в колледж, оканчиваешь его, затем устраиваешься на хорошую работу, усердно трудишься и откладываешь побольше денег, потом встречаешь кого-то, влюбляешься, выходишь замуж и лишь тогда и только тогда занимаешься сексом и заводишь детей.

Когда мама начала эту тираду, во мне закипел смех, но как только речь зашла о сексе и детях, я отвела взгляд и принялась рассматривать кухню: старый дисковый телефон, висевший на стене, сколько я себя помню; кассетный магнитофон с радио у раковины; конструкцию из ракушек, которая и по сей день болтается на окне.

– Мам, умоляю, скажи, ты не о сексе собираешься со мной поговорить?

Она покачала головой.

Да? Нет? Что это означало?

Не знаю.

– Просто пойми: если хочешь жить лучше своих родителей, смотри не влюбись в старших классах в какого-нибудь мальчишку и не забеременей. Этого нельзя допускать, пока не добьешься всего остального.

Я упорно таращилась на корзину с фруктами на углу стола, в которой высилась гора яблок, бананов и апельсинов. У нас дома всегда было много бананов.

– Не переживай, мама. Я уж точно не забеременею.

– Не отмахивайся, Роуз. Девушки часто беременеют, хоть того и не желают. А потом… – Она щелкнула пальцами так громко, что я вздрогнула. – Все их мечты идут прахом!

Я перевела взгляд на маму:

– Что ж, можешь не волноваться из-за моей беременности… м-м-м… скажем, никогда, потому что я не собираюсь обзаводиться детьми. Я решила, что не хочу их, и точка.

Мама откинулась на спинку стула с таким видом, будто я призналась в убийстве или собралась ее ударить.

– Роуз, ты же несерьезно!

– Серьезно.

– Такие решения в юности не принимают!

– Принимают, – отозвалась я. Мама молчала, не отрывая взгляда от моего лица. Я выпрямилась. – Мам, не получится иметь и то и другое: ты не можешь сказать, что вы с папой хотите для меня лучшей жизни со всеми возможностями, которых не было у вас, а потом определять вместо меня мое будущее.

– Но дети – это часть жизни! Они появляются у каждой женщины, когда та становится достаточно взрослой. Разумеется, после замужества. И когда карьера уже построена.

– Это ты так считаешь. Но сама же всегда твердила, что у моего поколения все иначе. Так почему бы нет?

– Но я не имела в виду детей!

– Ну конечно, – оскорбилась я.

– Ты обязательно передумаешь, Роуз.

Она сказала это так уверенно. И я разозлилась.

– Не передумаю. Обещаю.

Мама рассмеялась, будто знала результат заранее. Меня так и подмывало схватить ее дурацкий роман и швырнуть через всю кухню.

– Ты передумаешь и однажды обязательно вернешься и скажешь: «Ты была права, мама. Ты знала это с самого начала!»

Я встала и объявила:

– Все, иду спать!

Я так и видела, как в груди матери лихорадочно бьется сердце. Лицо ее выражало какую-то отчаянную тревогу. Мне казалось, она вот-вот схватит меня, возьмет за плечи, словно пытаясь перенести в мое тело свое желание иметь детей. Но потом мама потянулась за книгой; морок развеялся.

Она отвела взгляд.

– Спокойной ночи, Роуз, – только и сказала мама.

Я задумалась, не обидела ли ее. Пусть я злилась, мне не хотелось причинить маме боль. Я потянулась к ней и поцеловала в щеку. Мать не повернулась. Просто листала книгу и разглаживала открытые страницы. Но как только я направилась к себе в комнату, напоследок она бросила мне:

– Раз уж ты такая противница детей, милая, тогда прекрати кувыркаться по ночам с Мэттью!

* * *

По щекам матери текут слезы.

– Мама?.. – Я сглатываю ком в горле.

Она отводит взгляд.

– Что, Роуз?

Мне ненавистна мысль, что я снова ее обидела. Я совсем забыла: мама отнюдь не твердокаменная, хотя ее друзья всегда говорили, дескать, она кремень.

Мама и правда будто в панцире. Если вы не близко с ней знакомы, то не узнаете, какая она под ним ранимая, как легко ее можно задеть.

Наверное, больше всего меня поражают мамина горячность, сила любви. Порой это делает ее чересчур ревнивой и властной, но к тому же заботливой и решительной. В шестнадцать я бы ни за что не призналась в том, как восхищаюсь мамой, как сильно ценю ее. Однако тогда я еще не знала, что мама воспримет мой выбор как личный упрек ей, матери. Я сдерживала свои чувства к ней – свое восхищение и то, как втайне жаждала ее одобрения, отчего между нами разверзлась пропасть и теперь все ширилась.

– Вряд ли ты понимаешь – возможно, потому, что я редко это говорю или вообще не говорила… – Я закрываю глаза, пытаясь найти силы произнести нужные слова: – Но ты очень хорошая мать. Просто замечательная. И всегда такой была.

– Правда? Это я-то? – удивляется мама.

– Да. И мне хочется радовать тебя, всегда хочется. И чтоб ты мной гордилась. Но кое-что я сделать не могу, и мне нужно, чтобы ты это поняла. Я не могу завести ребенка. – В доме стало так тихо… – Я не стремлюсь к этому, никогда не стремилась. Просто… этого во мне нет. Я не могу родить ребенка, чтобы порадовать тебя или Люка, как бы того ни желала. – Мой голос затихает.

Исчезают последние лучи солнца, что играли на дубе, который растет перед домом. На двор покрывалом опускаются сумерки. Окна и вся мебель в комнате кажутся лишь тенями.

Мама промокает лицо салфеткой.

– Но почему, Роуз. Почему ты не хочешь ребенка?

У меня перехватывает дыхание. Мама впервые задает мне вопрос, а не просто спорит со мной на эту тему. Но сумею ли я ей рассказать?

– Очень сложно объяснить.

– А ты попробуй. Пожалуйста.

Я медленно киваю.

– Ну, наверное, о причинах ты догадываешься. Мне нравится моя жизнь. Моя свобода, моя работа, друзья и муж.

– Ты ведь понимаешь, что, когда появляется ребенок, все это не исчезает.

Я смотрю на маму предупреждающим взглядом, не давая ей продолжать.

– Извини. Я слушаю.

– Дело не только в этом, мама. Все гораздо глубже. – Я вздыхаю. Мама, широко распахнув глаза, внимательно за мной наблюдает. – Все говорят, что у женщин есть материнский инстинкт, – начинаю я.

Мама кивает.

– А у меня его как бы и нет. Словно я без него родилась. Все мои подруги, даже Джилл, говорят о материнском инстинкте, будто знают, что это такое. Пусть они решили не обзаводиться детьми, им все равно понятно это желание. А мне – нет. Во мне просто такого нет. Будто это противоречит моей природе.

Я умолкаю. Ну вот я и сказала. Правду. Не знаю, как еще это объяснить.

– Но Роуз… Ведь инстинкт может проявиться после рождения ребенка!

– Такое ощущение, что все это – огромный риск, мама.

– Ребенок всегда риск, – настаивает она. – Это прыжок в неизвестность, даже если ты мечтаешь о малыше, если думаешь, что твое предназначение – стать матерью.

Я включаю лампу рядом с диваном.

– Возможно и так, в любом случае это риск. Я ставлю на то, что мне не стать матерью, а большинство женщин – наоборот.

– Может быть, – говорит мама. – Но мне кажется, есть много женщин, которые чувствуют то же самое. Больше, чем ты думаешь. Но они все равно заводят детей, а потом понимают, что счастливы и решение было правильным.

Я подтягиваю колени к груди, склоняю голову набок и внимательно смотрю на мать. Похоже, она говорит искренне.

– Знаю, ты хочешь внука, мама. Дело не в том, что я не желаю тебе его подарить. Если бы я могла, сделала бы это. Надеюсь, ты понимаешь. И еще я надеюсь, что ты не разлюбишь меня, если я не заведу детей, потому что, похоже, у меня их и правда не будет, такова реальность.

– Ох, Роуз, я…

– Я так хочу, чтобы мир был другим, – продолжаю я, прежде чем она успевает добавить что-то еще. На глаза наворачиваются слезы. – Чтобы люди считали: для женщины столь же нормально не иметь детей, как и иметь их. Порой на меня так давят, заставляя измениться, что меня накрывает… То есть я знаю: при необходимости я могла бы родить Люку ребенка. Но совершенно уверена, что не хочу этого. Не желаю выбирать: сделать то, чего не хочу, и удержать мужа или просто… позволить нашему браку рухнуть.

– Роуз, милая! Жаль, что тебе так тяжело. И прости, что я все только усугубила. – Мама встает с кресла и садится рядом со мной на диван. – Мне бы хотелось повернуть время вспять и лучше к тебе прислушиваться. Вот бы я могла все исправить…

Эти слова… Я целую вечность ждала от мамы чего-то подобного.

– Я боюсь потерять Люка из-за всего этого, мам.

На спину мне ложится рука и начинает поглаживать.

– Милая, – произносит мама успокаивающим голосом, которым говорила со мной, когда я в детстве разбивала локоть или коленку. Она всегда говорит так, когда я расстроена. – Я рядом. Я всегда с тобой, несмотря ни на что. – Ее слова окутывают меня одеялом. – Я так люблю тебя, моя милая Роуз. И буду любить всегда. А если Люк не понимает, какая невероятная женщина стала его женой, что ж… Ему же хуже.

Мама говорит – и я выпрямляюсь и сижу, впитывая ее голос и то, как она на меня смотрит.

– Ты цельная личность, Роуз, и я тобой горжусь.

– Гордишься?

– О, милая. Конечно! Ты добилась так много. Кто бы мог подумать, что у нашей дочери будет докторская степень? Наверное, я редко об этом говорю.

Мама достает салфетку из коробки на столе и шумно сморкается. Промакивает глаза, а потом начинает смеяться и отпивает белого вина.

– Если хорошенько поразмыслить, наверное, тебе и впрямь лучше не заводить детей. Столько проблем… Столько провалов!

– Мама…

– Ну правда, Роуз. Я подвела тебя именно в тот момент, когда больше всего была тебе нужна. Я ужасная!

– Не говори так! Вовсе не ужасная! Ты – моя опора.

– Ох, Роуз… Ты правда так думаешь?

– Да. – Я начинаю плакать, но и смеюсь сквозь слезы. Мама достает еще одну салфетку и вручает мне.

Мы замолкаем. В тишине мама вдруг кажется такой маленькой и хрупкой, даже в своем нелепом свитере. Брюки словно бы слишком ей велики, руки изрезаны морщинами, на тыльной стороне – яркие синие вены. Заметив все это, я начинаю грустить и волноваться, будто могу потерять маму в любую минуту. С ней я не чувствовала себя одинокой. Пока мама ходит по этой земле – я не одна.

И тут на пороге появляется папа.

– Как поживают мои любимые девочки? – Он в рабочей одежде, к рубахе пристали опилки и кудрявые стружки. Заметив, что наши щеки блестят от слез, папа добавляет: – Ого.

– Все хорошо, – успокаивает его мама. – Просто мы разговаривали…

– И поняли друг друга, – подключаюсь я.

– Рад слышать. – Отец наклоняется, чтобы поцеловать маму, а потом и меня в щеку. – Наслаждайтесь общением…

ГЛАВА 11

19 января 2009 года

Роуз, жизнь 2

Слышу, как открывается и закрывается дверь в квартиру.

– Я зде-е-есь, – эротично зову я из спальни.

По крайней мере, стараюсь, чтобы мой голос звучал соблазнительно. Но вряд ли добиваюсь желаемого эффекта, тем более сексуальной себя не чувствую.

Скорее встревоженной и сердитой. У меня даже нижнее белье яростное. Оно ярко-красное, это цвет пламени, цвет злости. Я – сердитая женщина в нижнем белье.

По квартире разносится вопросительный голос Люка:

– Роуз?

– Я здесь, в спальне! Иди сюда – не пожалеешь.

А сама невольно закатываю глаза. Видимо, это конец. Конец всему. И мне тоже.

– Минуту! – кричит в ответ Люк, не обращая внимания на ожидающее его в постели сексуальное наслаждение в лице собственной жены, которая прямо сейчас закутана в вязаный в разноцветную полоску шерстяной плед бабушки.

План таков: сбросить плед до того, как Люк войдет в комнату, будто мне нравится валяться на кровати почти голышом посреди января. В доме чертовски холодно! Надо было включить отопление, прежде чем Люк вернулся, но теперь уже поздно. Я не собираюсь в таком виде мчаться к термостату в гостиной. И вообще, это испортит весь сюрприз.

Слышу, как муж проверяет почту, бросает вещи на кухонный стол, открывает конверт, достает бумаги. Затем наступает тишина: он читает. Потом все повторяется. Так Люк может сюда и не прийти. Возьмет и останется спать на диване и вовсе не явится в спальню.

Неужели все и правда будет так ужасно?

Я стараюсь об этом не думать, переключаясь на другое. Скоро начало семестра, а у меня еще не готов учебный план. В декабрьские каникулы я всегда собираюсь составить его немедленно, но никогда не выполняю обещание. Как только заканчиваю выставлять оценки, уже через пять минут вхожу в режим отдыха. В нынешнем декабре и январе я почти не занималась исследованиями и статьями.

Подозрения в измене вредят эффективной академической деятельности.

Слышу, как разрывается еще один конверт, разворачивается очередное письмо, затем наступает тишина: Люк молча изучает то, что у него в руках. Я кутаюсь в плед плотнее.

Секса у нас давно не было. Долгие месяцы. Когда Люк перестал настаивать на ребенке, во мне загорелась надежда, что мы начинаем новую жизнь, лучшие времена не за горами. Но как выяснилось, мы пошли в разных направлениях, все дальше и дальше. Нас разделило это, а еще – обычные будни. Преподавание, исследовательская деятельность, ужины с друзьями. Люк все чаще уезжал в рабочие поездки. И не то чтобы муж перестал просить секса, не то чтобы мне приходилось ему отказывать. Он давно уже ничего не хотел. Возможно, потому, что получал секс где-то еще.

Или ждал, что именно я сделаю первый шаг, верну страсть в нашу жизнь, замечу, как мы отдалились друг от друга, и все исправлю. Поставлю мужа и секс во главу угла. Люк перестал давить на меня из-за детей – теперь моя очередь сделать шаг навстречу. Навстречу Люку. Навстречу нам.

В моей половине спальни на стене висит наша свадебная фотография. Я прижалась к Люку, чтобы поцеловать, его глаза сияют. Мы такие счастливые. Из-за этого счастья мне тяжело смотреть на свадебное фото. Больно думать о том, какой путь мы прошли с того момента до нынешнего дня. Я точно помню, как сделали тот кадр. Его сняли после показа слайд-шоу для гостей, прямо перед тем, как мы разрезали торт. Слайд-шоу Люк, конечно же, сделал сам, ведь он – официальный фотограф нашей жизни.

Муж подвел меня к паре стульев в центре танцпола, которые установили, чтобы мы могли наблюдать за шоу, а гости – за нами. Подбежали два юных кузена Люка и помогли мне расправить шлейф платья, они этим весь день занимались. Кто-то включил музыку, и когда на экране стали появляться кадры, Люк прошептал: «Я самый счастливый человек на свете, Роуз».

Один за другим пошли снимки, начиная со дня нашего знакомства и заканчивая фото, сделанным на прошлой неделе, на котором мы с Люком и наши родители едим пиццу, после того как утрясли последние свадебные приготовления. Я вспомнила, что когда-то боялась камеры. И все же каким-то неведомым образом благодаря мужчине, который сидел рядом со мной, я была здесь, и улыбалась, и смеялась так раскованно. Я думала о том, что именно Люк знал настоящую меня, настоящую Роуз до глубины души, он знал, как выманить ее из панциря и запечатлеть суть. С того мига, как Люк вручил мне первый альбом с фото для родителей, я больше не жалела о принятом решении и просто не представляла, что во Вселенной существует мужчина лучше него. Мужчина, с которым я могла бы разделить жизнь. Мою жизнь.

Слайд-шоу получилось великолепным, а после его завершения я наклонилась к мужу и шепнула: «А я самая везучая женщина на свете, Люк. И я люблю тебя. Ты знаешь меня лучше всех в мире». «Знаю, – кивнул Люк, поворачиваясь ко мне. – И ты меня тоже знаешь».

И тогда я его поцеловала. Зажегся свет, а мы все еще целовались, именно тогда свадебный фотограф и сделал тот кадр, что с тех пор висит у нас на стене. На него я сейчас и смотрю. Думаю об огромном счастье, запечатленном на снимке, и мне хочется плакать.

Будет ли Люк когда-нибудь снова испытывать ко мне те же чувства?

А я к нему?

* * *

Слышу, как шумит вода в кране, – Люк наполняет стакан.

– Эй, – зову я. – Не забудь, я жду!

– Приду через пару секунд.

Шаги Люка раздаются в кухне, затем затихают в гостиной. Я выбираюсь из-под бабушкиного пледа, отбрасываю его к двери – и мое тело сразу покрывается мурашками.

Днем я экспериментировала с разными сексуальными позами. Лечь на бок, приподняться на локте, подпереть рукой голову. Лечь на живот, ноги задрать, облокотиться о кровать, снова подпереть руками голову. Лечь на спину – от этой я быстро отказалась, казалось, я распростерлась, будто на операционном столе в ожидании, когда меня вскроют.

Шаги Люка направляются в спальню. Наконец-то.

Когда он замечает меня, я дрожу, просто трясусь от холода. Но меня трясет и от нервов, а может, чуточку и от страха. Неужели именно сейчас мы отыщем дорогу в наше блаженное, счастливое прошлое? Возможно, это начало пути?

При виде меня Люк замирает. Он не улыбается, не смеется. Взгляд у него потрясенный, вовсе не довольный.

– Что это, Роуз?

Предполагалось, что Люк войдет в комнату и его лицо озарит улыбка, глаза загорятся прежним блеском, который светился в них раньше, когда он хотел меня. Я любила этот блеск, но давным-давно его не видела.

– А ты как думаешь? – Ответ не самый сексуальный и соблазнительный, но я утешаюсь тем, что неплохо постаралась. Учитывая, во что я одета и что целый час полуголой ждала мужа на кровати, все более чем очевидно.

Люк подходит к кровати, обогнув ее с другой стороны. Поднимает с пола плед и бросает мне.

– Ты замерзла.

Я краснею. Натягиваю плед, укрываясь от живота до самых кончиков пальцев на ногах.

– Хотела сделать тебе сюрприз.

– Роуз, – вздыхает Люк. Он опускается на край кровати – далеко, настолько далеко, что, протянув руку, не смог бы меня коснуться. – Сомневаюсь, что сегодня я на это способен.

«Это»? В смысле, секс? Заняться сексом?

Неужели все женатые люди когда-то начинают так относиться к сексу? Думать об этом дарящем наслаждение, связующем влюбленных занятии, будто о своего рода обязанности вроде мытья посуды или уборки, как о чем-то не очень приятном, но необходимом…

Люк смотрит на меня сейчас так, словно хочет оказаться где угодно, только не здесь, только не в постели со своей женой, которая возжелала секса. А вдруг я ошибалась, считая, будто мы можем спасти наш брак, спасти нас? Вдруг я опоздала?

– Я тут подумала… – Дерзко придвигаюсь к мужу. – Возможно, я была не права, Люк. Может, нам стоит попробовать.

– Что ты делаешь, Роуз? – Люк смотрит на меня недоверчиво. Даже прохладно. – Попробовать что?

– Сам знаешь, завести ребенка. – Я явно впадаю в отчаяние.

Люк мгновенно вскакивает с кровати.

– Нет, – сердито говорит он.

Я смотрю на него не в силах пошевелиться, отвергнутая жена в куче постельного белья.

– В каком смысле нет? Почему? Ты годами меня об этом упрашивал. А когда я наконец согласна, ты отказываешься?

– Ты шутишь, Роуз? Смеешься надо мной?

Я открываю рот и сразу закрываю. То, что должно было стать воссоединением, возрождением, превращается в катастрофу.

Вот дерьмо.

Взгляд Люка холоден, словно все то, что я сделала сегодня – попыталась соблазнить его заняться сексом, внезапно предложила завести ребенка после всех этих лет, то, чего он так хочет или хотел раньше, – оскорбило моего мужа.

Не успев хорошенько подумать, задаю еще один вопрос, тот, что крутился у меня в голове месяцами, но я не осмеливалась сказать вслух.

– У тебя кто-то есть? – спрашиваю я своего мужа.

Его молчание тянется вечность.

ГЛАВА 12

3 мая 2009 года

Роуз, жизнь 1

М-м-м…

Торт просто восхитителен. Незабываем. Съем еще кусочек!

Я ем незабываемо-вкусный торт и запиваю столь же незабываемо-вкусным кофе. Кафе, где я сижу, прекрасно. Просторное, с высокими белыми столами и высокими белыми стульями. В динамиках негромко играет музыка. Бледно-серый бетонный пол, окна с тонкой окантовкой белого металла. Белый и бледно-серый, бледно-серый и белый. Безмятежное. Чистое. Успокаивающее. Новое.

На этой неделе мне нужно присутствовать на конференции на Лонг-Айленде, но, проведя утро в скучной комиссии и прослушав доклады, я вышла на улицу, прогулялась по маленькому городку и забрела в это кафе.

Отламываю вилкой большой кусок пышного торта и жадно съедаю. Мягкий и сладковатый бисквит тает на языке. Запиваю десерт глотком насыщенного американо, который к нему заказала. От горла и желудка по всему телу растекаются умиротворенность и ощущение комфорта.

Странное ощущение, я все гадала: испытаю ли его вновь? Смогу ли снова испытывать его, когда стану одинокой?

Мама уверяла, что да. Джилл, Дениз и Райя тоже.

Но выбраться из пучины отчаяния и вернуться в страну надежды мне помогло другое: ночные звонки Фрэнки, сестре моего отца. Я звонила ей целый год. Фрэнки художница, уже пятнадцать лет она живет в Барселоне вместе со спутником жизни Хави. Они быстро полюбили друг друга, и так же быстро Фрэнки влюбилась в Барселону. Тетя клялась, что они с Хави никогда не поженятся и не заведут детей. Она всегда помогала мне чувствовать себя не такой одинокой в этом мире, но с уходом Люка – особенно.

Последние восемнадцать месяцев я ходила на свидания – или по крайней мере пыталась. Некоторое время встречалась с Оливером, но ничего не вышло. Я оказалась не готова, вела себя слишком навязчиво, к тому же ему все равно предстояло вернуться в Лондон. После его отъезда я опустилась на самое дно. Затем, проведя еще несколько месяцев в одиночестве, я снова начала ходить на свидания, но все шло не очень хорошо. Как-то вечером, после особенно унылой встречи с эгоцентриком по имени Марк, я брела домой и по пути позвонила Фрэнки.

Она ответила после первого же гудка.