Когда Дония наконец заговорила, Джоссерек порадовался тому, что они продолжают шагать. Это помогало побороть холод снаружи и внутри. Она смотрела прямо перед собой, и ему казалось, что он чувствует, какой силы воли, даже отваги, требуют от неё эти слова.

— Дорогой мой друг, я боялась, что это случится. Бывало и раньше, что наши женщины сближались с чужеземцами и видели в них… нечто большее, чем забаву. Добром это ни разу не кончилось. Уходи от меня, пока ещё не поздно. Теперь я могу принести тебе одну только боль.

Он впился взглядом ей в лицо и проговорил:

— Ты боишься, что меня возмущают твои мужья и из этого может выйти что-то дурное? Нет. Я бы… я бы, конечно, предпочел, чтобы ты принадлежала только мне. Но… — хмыкнул он, — ты даешь мне так много, когда мы вместе, что я стал сомневаться, способен ли один мужчина дать тебе столько же.

— Что ты хочешь сказать? — закусила она губы.

— Что на все согласен, лишь бы остаться с тобой навсегда.

— Это невозможно.

— Почему?

— Джоссерек, ты мне не безразличен. Ты был мне храбрым товарищем, несравненным собеседником — и прекрасным любовником тоже. Неужели ты думаешь, что я не взяла бы тебя в семью, если могла бы?

— Знаю, — вздохнул он, — мне никогда не стать настоящим жителем степей. Слишком поздно начинать. Но самому необходимому я могу научиться.

— Уверена, что ты можешь научиться всему, кроме одного, — покачала своей янтарной головой Дония. — Ты не можешь сделать так, чтобы твоя душа стала душой рогавика. Ты никогда не будешь думать, как мы, чувствовать, как мы. И сам будешь для нас вечной загадкой. Говорю тебе, это не раз уже пробовали на протяжении многих веков — и брак, и принятие в семью, и вступление в род, пробовали и сами жить на чужбине — и ничего из этого не получалось. Мы не можем долго жить в людском скопище — мы сходим с ума и чаще всего кого-нибудь убиваем. И ни ты, ни любой чужеземец не выдержит у нас больше года или двух. Его одиночество и его страсть все возрастают, и он не желает больше ничего, кроме своей женщины, а она ускользает от его плена, и в конце концов он убивает себя. Я не допущу, чтобы это случилось с тобой. Ступай своим путем, а я пойду своим, и сохраним счастливую память друг о друге.

Ропща в душе, он прохрипел:

— Я не хочу уступать. И ты тоже не из тех, кто сдается. Давай попробуем еще, поищем свой путь.

Она споткнулась и тревожно взглянула на него:

— Ты хочешь вернуться со мною в Хервар?

— Нет — как я могу? Но вот ты можешь и должна поехать со мной в Арваннет. Позволь, я объясню во всех подробностях, покажу тебе на пальцах, как ты там нужна. Что ты здесь? Лишний боец, и только. Там же…

Она остановилась и тем заставила его умолкнуть. Немного постояла, опустив глаза в колеблемую ветром траву, тесно прижавшись к Джоссереку. Потом расправила плечи, взяла его руки в свои, посмотрела ему в глаза и сказала твердо:

— Одно это уже показывает, какая река разделяет нас. Ты думаешь, я свободна выбирать, как мне поступить. А это не так, Джоссерек. Враг вторгся на землю моего рода. Я должна защищать её. Ты спросишь: раз уж я приехала сюда, почему бы мне не поехать и дальше, туда, где я нужнее? На это я отвечу: я просто не показывала тебе, как тяжко далась мне эта поездка. Если бы мои мужья не поддерживали меня, а я их, мы бы не выдержали. А так наш разум пересилил желание. То же в какой-то мере относится и к тем, кто приехал с нами. Мы даже притворялись веселыми. Потому что знали — это продлится недолго, мы только скажем свое слово и уедем; потом решили дать время тебе, когда ты сказал, что у тебя есть план. И потом — здесь хотя и не Хервар, но все же север. Здесь все достаточно напоминает дом, чтобы притупить самую острую боль от разлуки с домом, который в беде. И ехать в чужую страну я не могу, да и никто из нас не может. Те роды, чьи земли ещё не осквернили, — те мужчины и женщины могут пойти с тобой. И пойдут с охотой, чтобы опередить врага. Я подберу тебе советников из их числа. Но сама не могу ехать, нет, не могу.

— Почему? — прошептал он.

— Не знаю. Почему мы с тобой дышим? Эти слова поразили его, как громом.

— Джоссерек! — Она с тревогой обвила его руками. — Тебе нехорошо?

«Надо будет подумать еще. Может быть, окажется, что я ошибался. О милосердный Дельфин, сделай так, чтобы я ошибся».

— Нет, ничего, — пробормотал он.

— Ты побледнел. И весь холодный. Он взял себя в руки:

— Я, конечно, разочарован. Ты… ты не сможешь побыть здесь до моего отъезда?

— Как долго?

— Я должен закончить свой переговорник через два-три дня. А потом для верности хочу поработать с ним ещё дня три, чтобы наверняка убедиться, что сообщение дошло. — (Попробовать разную частоту. Учесть атмосферные условия. Потянуть время, чтобы побыть ещё с тобой, милая: любовь всех нас делает лжецами.) — А тем временем мы можем послать гонцов за теми людьми, которых ты мне обещала.

— Хорошо. Я могу подождать… ещё с неделю, а все наши могут отправиться и раньше. Надежда придает нам сил. — Дония припала к нему. — И каждая ночь будет твоей, дорогой, только твоей.

Глава 20

Странно было оказаться вновь на корабле. Когда Джоссерек вышел из отведенной ему каюты, соленый ветер, его пение в снастях, поскрипывание дерева и такелажа, шорох и шлепки волн у борта, раскачивание палубы под ногами заставили его почувствовать себя преображенным.

Полдюжины сопровождавших его рогавиков тоже с трудом признали его. Он чисто побрился, подстриг свои черные волосы и сменил шерсть и кожу севера на матросскую парусину. Рога-вики обменивались улыбками и жестами с командой, но явно чувствовали себя здесь неловко. По темному морю катились белые гребни; соленые брызги жалили кожу; земля, с которой их доставили сюда на шлюпке, едва виднелась на северном горизонте.

— Адмирал назначил мне встречу, — сказал Джоссерек. — Хочешь пойти со мной, Феро?

— Да, — кивнул торговец из рода Валики, главный его проводник и советник. — А остальные?

— Ну-у, ты же знаешь наших начальников. Да вы, ребята, и не поймете ничего из того, что там будет говориться; и наша задача пока всего лишь обменяться сведениями. — Следуя с Феро за боем, который принес, ему приглашение, Джоссерек спросил: — Вас хорошо разместили?

— Тут все, конечно, очень интересно. Но как ни устали мы с дороги, сомневаюсь, сможем ли мы уснуть внизу, в таком скопище тел. Нельзя ли нам разложить свои мешки прямо здесь?

Джоссерек осмотрелся. «Гордость Альмерика» по тоннажу соответствовал торговому судну, хотя его пушки больше подошли бы линкору.

— Уверен, что можно. Места тут много, а до начала каких-либо боевых действий мы, конечно, высадим вас на берег.

Адмирал Роннах принял их у себя в каюте. Он был из племени Деррэн, как и Джоссерек, но это ничем их не связывало. Гораздо сильнее связывал их флотский мундир с золотой летучей рыбой, который носил адмирал.

— Здравствуйте, господа. Прошу садиться. Наш общий язык, должно быть, рагидийский? Сигары? Как вы добрались из… из того места, откуда послали нам радиограмму?

— Скакали во весь дух, — ответил Джоссерек. У него не было слов, чтобы описать те пространства, которые они преодолели. Им пришлось переправиться через Становую, избегая патрулей с имперских аванпостов, и ехать на восток чуть ли не до Диких лесов, прежде чем повернуть на юг по песчаным прибрежным низинам. Нигде на территории Арваннета нельзя было назначить определенного места встречи.

— Мы уж начали беспокоиться — день за днем посылаем шлюпку, а вас все нет, — признался Роннах. — Слишком уж много неизвестных величин в этом деле, на мой взгляд.

— Каково положение дел сейчас, мой адмирал? — напрягся Джоссерек.

— Боюсь, что оно в зачаточном состоянии. Эфир трещит от переговоров с Ичингом. Вы сами понимаете, там будут рады, если Рагидийскую Империю потеснят на несколько пядей — при условии, что это не будет стоить им войны. Поэтому все сугубо неофициально, и Старейшины потребуют ещё уйму информации и разъяснений, прежде чем позволят нам действовать. Мы высадили на берег несколько агентов, в городе тайно установлен передатчик, вот почти и все.

— Большего я и не ожидал, — кивнул Джоссерек. (Правда, позволял себе надеяться — ради Доний. Но…) — Придется мне, как видно, служить у самого себя офицером по связи, работая одновременно у вас в штабе и сражаясь с начальством у нас на родине — и одни боги знают, что еще.

Феро молча слушал, непонимающе глядя рысьими глазами.

Шумел проливной дождь, смывая с арваннетских улиц в каналы всю летнюю грязь и осеннюю листву. Логовища за окнами дома Касиру казались покинутыми — дома, трактиры и притоны притаились под дождем, и Адова Обитель едва маячила над крышами. Но в уютной комнате, обитой сливовым бархатом, ярко светили лампы, сверкали хрусталь и серебро и благоухали курильницы.

Помощник атамана Братства Костоломов откинулся назад, затянулся дурманным зельем, выпустил дымок, заволокший его сухое лицо, и промолвил:

— Да, ты пережил целый эпос. Но я, боюсь, не гожусь в эпические герои. Они все норовят погибнуть смолоду и как можно кровавее.

Джоссерек пошевелился на стуле.

— Хочешь жить, как теперь — затравленным и измотанным, пока ищейки Империи не выведут вас всех под корень? На Новокипской дороге я видел пугала — говорят, будто их сделали из кож казненных преступников. По мне, это жутко страшная смерть, страшнее, чем от меча.

— Но потерпевшие поражение повстанцы погибнут ещё более садистски. До сих пор в Логовищах было ещё терпимо. Оккупационные войска слишком малочисленны и слишком заняты другими делами, чтобы предпринимать что-то, кроме случайных облав. Им не часто удается взять кого-нибудь стоящего. Хуже всего то, что мы лишились покровительства Гильдий.

— Одно только это вас задушит, — подался вперед Джоссерек. — Пойми, я даю тебе возможность заключить тот самый союз с Людьми Моря и северянами, на который ты надеялся. Я не прошу тебя дать ответ сегодня же. Видимо, ты не можешь. Моей стороне тоже нужна определенная уверенность в успехе перед началом действий. Я — один из нескольких, ведущих переговоры с различными силами города, которым нужно договориться и объединиться, иначе восстание действительно потеряет всякий смысл. Может быть, мы с тобой займемся этим вместе? И если ты увидишь, что нам хоть что-нибудь светит, то свяжешь нас ещё с кем-нибудь?

— На это понадобится время.

— Знаю, — довольно мрачно ответил Джоссерек. А Касиру просветлел:

— Ну что ж… на таких условиях мы сможем договориться. Ты — мой дорогой гость.

Эрсер эн-Хаван, Святейший советник по светским делам, сидел в облачении своего Серого ордена на мраморном троне, сделанном в столь давние времена, что в его сиденье и спинке образовались углубления, и вертел в пальцах сферу из дымчатого хрусталя, которую носил на шее. Границы льдов и линии побережий, вырезанные на ней, были не такие, как на нынешних картах. В строго обставленной комнате стоял полумрак. Джоссерека ввели сюда с завязанными глазами. Он знал только, что находится где-то в Венценосном соборе.

— Поймите меня, — шелестел мудрец, — я принимаю вас лишь потому, что слова, которые вы передали мне через посредников, заслуживают некоторого внимания. Возможно, я хочу только выудить у вас всю информацию, прежде чем арестовать вас и передать имперской следственной службе.

— Все возможно, — невозмутимо ответил Джоссерек. — Поймите и вы, что я всего лишь посланник, а те люди, от имени которых я говорю, не представляют здесь правительства Киллимарайха. Наша разведка сообщает нам, что на подвластной вам территории намечаются беспорядки. Предполагается и вторжение извне, и восстание в самом городе. Нам кажется, Ичинг не выразил бы недовольства, если бы мы предложили свою помощь ради уменьшения числа жертв. Однако решение остается за вами.

— Я, признаться, не понимаю, почему вы не сообщаете о своих открытиях самому Гласу Империи?

— Мы сочли, ваша мудрость, что Совет мудрецов сможет лучше оценить наши сведения и решить, что делать дальше. И разве Совет не входит в имперское правительство Арваннета?

— Считается, что входит. Вы намекаете на то, что в городе существует движение, цель которого — свергнуть власть Империи и вновь провозгласить независимость, и что это движение надеется на помощь северных варваров и… э-э… авантюристов из числа Людей Моря?

— Совершенно верно, ваша мудрость. Киллимарайху нет прямого дела до того, удастся восстание или нет, хотя он, позволю напомнить вашей мудрости, никогда не признавал захвата Арваннета Рагидом. Однако нам кажется, что предотвратить восстание уже невозможно, и вам лучше принять меры к тому, чтобы как-то управлять событиями.

— Например, переговорить с определенными кругами, чтобы составить… э-э…

— Предлагаю вам назвать это правительством национального спасения, ваша мудрость.

— Возможно.

— Или хотя бы коалицией. Ваша мудрость, если те лица, которых я представляю, смогут уменьшить кровопролитие, посредничая между разными фракциями, они будут счастливы попытаться.

Эрсер разгладил свою раздвоенную бороду.

— Нас бы более привлекло предложение помешать имперскому воеводе привести сюда по реке армию, если переворот удастся. Арваннет пережил многих завоевателей. Эти ничем не отличаются от других. Несколько десятилетий, несколько веков… Но каждый человек умирает только раз и навеки.

— Ваша мудрость, я уже говорил вам, что нам случайно стало кое-что известно о намерениях северян…

О Донии никто ничего не знал — здесь не было никого из Хервара, да и не могло быть, пока Сидир держал свою ставку в Фульде. Джоссерек вскоре перестал расспрашивать и вместе с Феро отвел в сторону Таргантара из рода Луки, больше других подходившего на роль командира.

Охотники, разбитые на сотни и десятки сотен, стояли на Унварских болотах, и не видно было, сколько их всего. Оголенные деревья и кусты, сухой тростник как-то все же укрывали их среди замерзшей топи, особенно в этот серый сумрачный день, когда валил снег, густой и мокрый, укутывающий землю бесцветным покровом.

— Ты уверен, что все собрались? — спросил Джоссерек Таргантара.

— Нет, — пожал плечами тот. — Как могу я быть уверен? Но наверняка все.

Он рассказал, что в северных землях на случай войны существует целая сеть гонцов, хотя её никто не создавал. В этом не было ничего необыкновенного, если учесть характер северян. Этого требовал здравый смысл, вот и все. Таргантар стал человеком, к которому сходились все известия и который наконец сказал слово, побудившее всех тронуться в путь; его же побудила на это долгая беседа Доний с ним, его женой и собратьями-мужьями на краевом вече в Громовом Котле. Приблизительно он знал, сколько человек отправилось на юг, чтобы сойтись в этом месте, указанном Феро. И знал, что ещё одно войско, в несколько раз большее этого, готово собраться в долине Становой, как только его позовут. Множество гонцов и конных подстав только и ждут, чтобы на полном скаку оповестить все станы.

— Можете вы провести здесь ещё несколько дней так, чтобы вас не заметили? — спросил Джоссерек.

— Думаю, да, — кивнул Таргантар. — Между границей и этой пустошью не так уж много крестьянских дворов; и надеюсь у тех отрядов, что проходили мимо них, хватило ума взять всех жителей в плен, как мы и договаривались. Разве что пустит слух кто-нибудь из живущих на болотах. Но все наши, торговавшие к востоку от Идисских гор и знающие лес, будут нести караул и постараются не допустить этого.

— Хорошо. Видишь ли, мы решили поднять сначала деревни, особенно те, что к северу. Если помещики за ночь овладеют окрестностями, армия дольше не получит известий о происшедшем.

— Правильно придумали. Но поспешите. Это место слишком сырое и мрачное для нас.

— Три-четыре дня, не более. Потом вас позовут.

— Что нам делать тогда?.

— Выйти в обход города на Большую Восточную дорогу. Ты ведь помнишь это единственный путь через Лагуну. У нас нет ни плотов, ни лодок, которые были у рагидийцев, когда они брали город.

— Хм. Я помню еще, что на той стороне стоит мощный бастион.

— Им займутся Ножевые Братья, — сказал Феро. — Они нападут изнутри, откроют вам ворота и покажут, где в городе стоят войска. Кавалерия и артиллерия будут здесь бессильны — эти улочки все равно что горные ущелья.

— Хо-ро-шо.

Таргантар вынул свой клинок, провел пальцем по лезвию и улыбнулся.

Зимней ночью по всему Арваннету охотились рогавики. Света от звезд, от луны в ледяном ореоле, от морозной пыли Небесной реки было им вполне довольно. Солдаты не могли тягаться в темноте с острым чутьем северян. С убитых снимали оружие, и вновь переулки гудели от лая северных собак, гнавшихся за новой добычей.

Несколько имперских взводов засело в домах, сдерживая врага ружейным огнем. Ничего. Пусть сидят. Скоро подойдут Люди Моря, умеющие обращаться с захваченными пушками. По радио передали, что Новый Кип после недолгого обстрела пал и буксиры вскоре поднимут по реке пару боевых кораблей.

Перед Голинским дворцом лежали тела солдат, защищавших его с отчаянной храбростью. Но северные лучники скосили их, проникли в потемках за баррикады и клинками добили уцелевших.

Джоссерек повел победителей во дворец. До сих пор он держался чуть позади в бесчисленных коротких схватках, которые ежечасно вспыхивали и гасли на улицах, набирали силу или выдыхались, оставляя на булыжнике кровь для бродячих собак и мясо для больших городских крыс. Джоссерек знал, что ещё нужен Доний. Но во дворце жил и работал Сидир. К бароммцу надо подобрать ключ, составить против него план. Ичинг пошлет с Джоссереком на север несколько опытных военных — но их будут единицы в хаосе необученных и не поддающихся обучению бойцов. Рогавики могли взять, если и не удержать, Арваннет только превосходящей численностью, с посторонней помощью, напав врасплох и сражаясь в лабиринте улиц. Когда они сойдутся с Сидиром, ничего этого не будет.

Сопротивления больше никто не оказывал. Перепуганные слуги разбегались от покрытых кровью охотников на бизонов, когда те неслись по сводчатым коридорам и роскошным покоям. Джоссерек увидел одного, который, судя по ливрее, принадлежал к домашней обслуге, и крикнул: «Стой!» Тот припустил ещё резвее, рыдая от ужаса. Тогда одна из женщин усмехнулась, сняла с пояса аркан и метнула его. Слуга упал с грохотом, от которого задребезжал стеклянный канделябр. Джоссерек приставил ему нож к шее.

— Кто тут самый главный? Отвечай!

— Гл-ас Имп-перии, — еле выговорил тот. — Лунная палата.

Сам Юруссун Сот-Зора? Чудесно! Если взять гражданского наместника в заложники — разумеется, очень вежливо, с оговорками, что это делается для его же безопасности…

— Показывай дорогу.

Джоссерек поднял слугу за шиворот и повел, подталкивая сзади сапогом.

В зале, где одинокая лампа освещала на стенах фазы луны, сидел суровый старец. Когда к нему вошли, он поднял пистолет и выдохнул:

— Ни с места.

Джоссерек махнул рогавикам, чтобы отошли, а сам, с напрягшимися мускулами живота, весь в поту и с сильно бьющимся пульсом, сказал:

— Это, должно быть, вы представляете здесь Империю. Мы не причиним вам никакого вреда.

— А вы — из Людей Моря, — спокойно, почти с сожалением, ответил Юруссун. — Телеграф из Нового Кипа, перед тем как замолчать, сообщил мне… И стоит ли, собственно, гневаться на Киллимарайх за то, что он поступает так же, как все государства?

— С вашего позволения, это не так, мой господин. Ситуация сложная, и мы…

Юруссун вскинул тонкую руку:

— Прошу вас не оскорблять меня, ибо я действительно представитель Блистательного Трона, и моя честь запрещает мне терпеть поношение от его врагов. — И он добавил, уже помягче: — Если вы и вправду не желаете мне зла, окажите мне услугу перед тем, как я уйду. Отойдите в сторону. Позвольте мне посмотреть на ваших великолепных животных.

Ошарашенный, Джоссерек пригласил рогавиков войти. Юруссун устремил взгляд на женщину с арканом, улыбнулся и спросил на её языке:

— Из какого ты рода, дорогая?

— Я? Из Старрока.

— Так я и думал. Видно по тебе. Ты, случаем, не родня Брюсе, которая зимовала когда-то на Сосновом озере? Она должна быть моих лет, если ещё жива.

— Нет…

— Ну, нет так нет.

Юруссун поднес пистолет ко лбу. Джоссерек кинулся вперед, но не успел. Грянул выстрел.

Снова пошел снег, на сей раз сухой и острый, как множество копий, ветер нес его с воем и уханьем. За окнами кабинета Сидира неслась белая круговерть, на стеклах выросли морозные узоры, и сумрак не уступал ни огню в очаге, ни лампам. Матрос, стоящий на часах, доложил:

— Понсарио эн-Острал, — и впустил купца. Джоссерек сердито глянул на него из-за стола, где рылся в бумагах. Арваннетянин старательно улыбнулся, отвесил два обдуманных заранее поклона, сложил руки на груди и стал ждать. Снежинки таяли в его волосах, в бороде, на меховом воротнике туники, не прикрытом плащом.

— Присядьте, — сказал Джоссерек. Насколько он понял, этого жирного лиса надо запугивать и умасливать в равных долях.

— Да, мой господин. — Понсарио опустился на стул, пристроив свое брюшко на коленях. — Осмелюсь сказать, вызов к капитану Джоссереку Деррэну явился большой неожиданностью для меня.

— Вы ожидали, что вас примет адмирал Роннах? Он занят — сдерживает Логовища и налаживает жизнь в городе, стремясь избежать голода, пока дюжина фракций грызется за места в правительстве.

Понсарио посмотрел на него своими глазками-бусинками.

— Извинит ли капитан мою простоту, коли я скажу, что в правительство вошли бы более мудрые и ответственные люди, если б славный адмирал Роннах гарантировал, что оно продержится? В нынешнем состоянии неопределенности лишь фанатики, авантюристы да те, кто надеется скрыться, ограбив казну… лишь лица такого сорта выходят вперед.

— Остальные боятся, что вернется Сидир и сдерет с них шкуру?

— Что ж, капитан, восстание против Империи имело место, а ваша… ваша страна, по моим скудным сведениям, не предполагала взять нас под защиту.

— Разумно. Хотя отдельные Люди Моря и вмешались в спор между Рагидом, Арваннетом и рогавиками, в юрисдикцию Киллимарайха это не входит. Узнав о сложившейся ситуации, наш флот действительно прислал сюда корабли, чудом пришвартованные поблизости, — для оказания вам помощи в бедственном положении. — Понсарио закатил глаза, как бы говоря: что ж, если вы предпочитаете говорить на таком языке, воля ваша. — Несколько наших людей намерены сопровождать рогавиков, когда те в скором времени выступят на север, — продолжал Джоссерек, — В качестве нейтральных наблюдателей, разумеется. Однако мы согласны служить посредниками между ними и Империей, если нас попросят об этом.

— Прекрасно понимаю вас, капитан, — заверил Понсарио.

Джоссерек сложил вместе кончики пальцев и взглянул поверх них на купца.

— Мне стало известно, что вы сотрудничали с Сидиром — и были с ним в весьма близких отношениях, — сказал он с тигриной вкрадчивостью. — Мне было бы очень полезно поговорить о нем с вами. Тогда я мог бы представить, чего от него ожидать, — что, например, могло бы побудить его согласиться заключить мир.

— Ничего, мой господин, — пролепетал Понсарио, весь облившись потом.

— Тогда чего ожидать от него в военном отношении? Никто не узнает, о чем мы будем говорить с вами в этих четырех стенах. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне кажется, Гильдии оказались в довольно щекотливом положении после того, как отождествляли свои интересы с имперскими. Если Арваннет сохранит свою независимость, Гильдиям пригодятся влиятельные друзья за рубежом.

Понсарио, при всей своей осторожности, быстро смекал, что к чему.

— Да, капитан, мне вполне понятна ваша точка зрения. Я, как вы понимаете, не скажу ничего такого, что могли бы истолковать как измену. Но ведь вы желаете просто поговорить о Сидире, не так ли? Замечательный человек…

Джоссерек посчитал почти все услышанное за правду. Многое совпадало с тем, что он уже знал из других источников. Оказалось, что Понсарио превосходно разбирается в военном деле. А в качестве торговца, ведущего дела в верховьях Становой, он знал великую реку во все времена года и во всех мелочах. Хорошо он знал и имперское войско; помимо прямых отношений с его командующим, Понсарио был ещё и крупным военным подрядчиком. И умел делать логические выводы из того, что знал.

Армия не скоро доберется до Арваннета. Сидир двинется вниз из Фульда, забирая с собой по пути оставленные им гарнизоны. Придется забирать и все их снаряжение, особенно пушки и боеприпасы: ведь в оставленные крепости, конечно, ворвутся рогавики и уничтожат все, что не смогут унести с собой. А транспортировать тяжелую военную технику зимой дьявольски трудно. Сидир, конечно, пойдет по замерзшему руслу Становой, таща за собой грузы на лыжах, полозьях и колесах. Это легче, чем следовать по разбитым ухабистым дорогам, хотя все же тяжело. Когда же он вступит в пограничную область на юге, придется ему выйти на берег, так как лед там недостаточно крепок. Однако суда не смогут подойти к нему — плавучий лед, покрывающий реку вплоть до Арваннета, слишком опасен. По той же причине и войско, выступающее против Сидира, не сможет взять с собой много тяжелого вооружения. Капитану Джоссереку — то есть варварам, с которыми капитан Джоссерек и другие пойдут как наблюдатели — лучше не рассчитывать на артиллерию.

— Я бы очень, советовал вам, мой господин, держаться позади, наставительно говорил Понсарио. — Северянам не на что надеяться, совершенно не на что, разве что на легкую смерть под пушками и пиками Сидира. И у мятежников тоже нет никакой надежды устоять, когда Сидир наконец доберется сюда. Восстание лишило его плодов годового похода, и он за это отомстит. Здесь не останется ни одного, кто питал бы крамольные мысли, когда Сидир вновь повернется к городу спиной и уйдет на север. Посему — раз высокочтимое правительство Киллимарайха не желает присутствия здесь своих войск, ему лучше всего употребить свое влияние на незамедлительное заключение соглашения о сдаче. Вы, капитан… Капитан?

— Простите, почтенный, — встрепенулся Джоссерек, — я задумался.

В голове у него ревело пуще, чем за окнами. Кажется, он знает теперь, как встретиться с Донией.

Если она жива.

Глава 21

В южном пограничье Северных земель, между родом Лено на востоке и родом Яир на западе, Становая делает изгиб, образуя излучину в виде подковы. На середине её нижней дуги лежит остров, не так уж давно, вероятно, оторванный течением от берега, ибо он так же высок, как берега по обе его стороны, превосходит их крутизной и до самой вершины порос деревьями, обледенелыми в эту, пору. Северяне называют его Рогом Нецха, на нем и стали они, готовясь к битве.

Сидир знал об этом заранее — гарнизоны, до которых он ещё не дошел, сами выходили ему навстречу и докладывали, что туземцев собирается больше, чем они способны одолеть своими силами. Сидир выразил офицерам свое недовольство. Варвары не владеют искусством осады и штурма. Любое укрепление, защищенное огнестрельным оружием, способно выстоять против любого количества варваров. И если они наконец собрались, чтобы дать бой якобы пошатнувшейся Империи, то слава богам войны.

Сам Сидир богов не славил. В войске северян могла быть Дония из Хервара.

Армия продолжала двигаться вперед. Разведчики доносили, что рогавики ведут себя тихо, питаются своими припасами, живут в шатрах, кибитках, снеговых хижинах, и с каждым днем их все прибывает. Они, безусловно, полагаются на сильного и жестокого союзника — зиму. Зима в самом деле изматывала и людей, и животных — морозила, морила голодом, калечила, убивала. Волки, койоты, стервятники сопровождали легионы Империи.

И все же марш продолжался. Усталость, боль, потери не в состоянии были одолеть тех, кто пронес имперские знамена от гор Хаамандура до кромки льдов. Хотя металл застыл так, что от прикосновения к нему слезала кожа, ни один бароммец не снял свой Знак Мужа; под ожерелье подкладывали тряпицы и грубовато пошучивали — хорошо, мол, что его носят на шее, а не где-то еще. Когда волы выбивались из сил, по-крестьянски выносливые рагидийские пехотинцы впрягались в повозки сами, давая скотине передохнуть. Когда кончились леса, солдаты, не зная, как разводят огонь жители равнин, стали есть свой скудный паек всухомятку, делясь чаем, который с трудом удавалось вскипятить, а спали сидя, тесными кучками, поочередно залезая в середину. Часто на этих злосчастных бивуаках бароммцы с топотом отплясывали свои танцы, а рагидийцы пели свои заунывные песни.

Сидир знал — они выдюжат. Скоро начнутся более приветливые края, где будет чем утолить все свои нужды. Потом они войдут в Арваннет, покарают предателей и будут пировать до нового лета. Если же они перед этим сойдутся с врагом в лоб, рать против рати, и очистят землю от этих бродяг, то на будущий год овладеют севером, как новобрачный своей невестой.

Сидир желал бы, чтобы в этой его вере было больше радости.

Перед рассветом драконова дня, семнадцатого угаба, он утвердился в мысли, что этот день станет днем битвы. Предыдущим вечером его армия вышла к верхнему концу луки. Проехав по суше от своего лагеря до вражеского, Сидир посмотрел на него с лесистого берега. Особой опасности ни для него, ни для его эскорта не было. Рогавики знали о подходе его войска, но по-прежнему стояли лагерем на замерзшей реке, лишь высылали разведчиков. Огоньки их костров растянулись на много миль вокруг острова и вниз по реке. Сидир догадывался, что рогавиков примерно столько же, сколько у него солдат, и что у них брезжит мысль использовать Рог Нецха в качестве укрепления, подтягивая к нему по мере надобности свежие силы с тыла.

— А пока что, — ухмыльнулся полковник Девелькаи по возвращении Сидира, — они очистили лед от снега. Обогнув крайнюю западную точку луки, мы пойдем, как по мощеной дороге.

— Не полные же они идиоты, — нахмурился воевода. — Из того немногого, что мы знаем о падении Арваннета — очень немногого, клянусь ведьмой! — северяне не просто помогали мятежникам, а сами взяли город.

— Кто-то позаботился о том, воевода, чтобы повернуть их в нужном направлении и спустить с цепи. Вот и все.

— Несомненно. И что же, этот кто-то ими больше не руководит? Будем соблюдать осторожность.

Спал Сидир плохо, как почти каждую ночь с тех пор, как Дония ушла от него. Просыпаясь, он страдал за своих людей. Его мучила совесть за то, что ему здесь тепло и сухо, а они лежат под холодным, словно сама зима, Серебряным Путем. Хотя другого выхода не было. Палатки ещё прибавили бы веса к их и без того тяжелому грузу, который приходилось перетаскивать волоком через высоченные надолбы. А если ещё и воевода пойдет в бой, измученный плохим сном, от этого не будет ничего, кроме лишних жертв. И все же ему было не по себе…

Вошел денщик с кофе и зажженным фонарем. Наедаться перед боем было бы неразумно. Сидир надел на себя нижнее белье, толстую рубаху, овчинную куртку и штаны, сапоги со шпорами, нагрудный панцирь, шапочку, шлем, налокотники, кинжал, меч, перчатки. Выйдя наружу, он убедился, что даже зимний бароммский наряд не очень-то защищает от такого холода. Дыхание крепко щипало ноздри и выходило наружу клубами пара. Воздух струился по лицу, словно вода. Снег скрипел под ногами, и больше почти ничто не нарушало тишины. Лагерь затаился во мраке под последними звездами, ещё светившими на западе, и первыми проблесками зари. Деревья стояли, как скелеты. С высокого обрыва Сидир посмотрел вниз, на реку. Там смутно чернели обозы, пушечные лафеты, ездовые упряжки и сопровождающие их люди. До него донеслось ржание, далекое, как сон. Поблескивали стволы пушек. Нынче они раскалятся, швыряя ядра в живые тела. Дальше, на целую милю до другого берега, мерцал лед. За его кромкой горбатилась земля, встречая арьергард ночи.

Чувство глубокого одиночества охватило Сидира. Горные пастбища Хаамандура, Зангазенг со своими священными вулканами, жена его Анг с ватагой ребятишек, которых она ему родила, спят где-то под луной. Стройные чертоги Наиса, Недайин, жена его могущества — да есть ли они на свете?

Сидир призвал сердце на место и пошел вдоль шеренг солдат и офицеров, здороваясь, пошучивая, распоряжаясь, подбадривая.

Становилось все светлее, и вот взошло солнце; засверкал чистый снег с мягкими голубоватыми тенями, лед превратился в алмазы и кристаллы. Запели горны, задробили барабаны, зазвучали голоса, забряцал металл — полки строились, и армия приходила в движение.

Сидир тоже собирался выехать, когда к его эскорту подскакал всадник и осадил перед ним коня.

— Воевода, они, кажется, выслали парламентеров.

— Что?

Они никогда не делали этого раньше, вспомнил пораженный Сидир.

— С полдюжины человек, воевода. Они выехали с острова под зеленым флагом, поднялись на берег и направляются прямо к нам. Больше никакого оживления у противника не наблюдается, только посты выставлены на берегу. Те шестеро едут одни, и вооружены, похоже, очень легко.

— Окликните их, — приказал Сидир. — И если они желают переговоров, проводите сюда.

В следующие полчаса ему стоило труда сохранять спокойствие — вся кровь в нем бурлила, хотя он не позволял себе вникнуть — почему. Он занимал себя чем только мог. Войско быстро покидало лагерь. В нем осталось лишь немного конницы, когда появились рогавики.

Сидир сидел, скрестив ноги, на скамье в своем шатре. Вход был открыт на юг, и воевода видел перед собой стволы деревьев, утоптанный снег, пару конных часовых, блеск острия пики, алый вымпел, обвисший на морозе — и наконец послов. Они ехали на мохнатых пони, которые двигались живее и не так отощали, как южные строевые кони. Одеты они были просто — в оленью кожу с бахромой, на прямых плечах свободно лежали плащи с капюшонами. Исхудалые, обожженные морозом и солнцем, обветренные, они тем не менее держались надменно и даже не подумали замедлить шаг, проезжая мимо часовых.

Всадница, едущая во главе, держала на древке флаг. Капюшон сполз у неё с головы, и волосы на утреннем солнце светились, как янтарь. Задолго до того как Сидир мог различить черты её лица, в нем зазвучало имя, которое он долго не смел произнести и вот сейчас скажет вслух.

— Дония…

Он чуть было не вскочил ей навстречу. Нет. Не при моих и её людях. Он остался сидеть. Литавры гремели лишь у него в голове.

Она остановилась у палатки, воткнула древко флага в снег и сама соскочила следом. Мустанг заржал, копнул снег копытом и стал смирно. Она улыбалась, улыбалась.

— Здравствуй, Сидир, старый дружище, — сказал гортанный голос.

— Здравствуй, Дония из Хервара. Если ты пришла с миром, это хорошо. Входи.

Где она сядет — у моих ног, как собака? Не надо бы этого.

Вслед за ней вошли мужчины. Четверо были из её племени, от юнца до человека зрелых лет: Кириан, Беодан, Олово, Ивен — её мужья, сказала она. Пятый удивил Сидира. Сначала воевода принял его за перебежчика-рагидийца, потом за жителя Тунвы, и только услышав, что его зовут Джоссерек Деррэн, понял, что это киллимарайхиец. Сидир хорошо помнил это имя!

И в россказнях, которые принесла на север горсточка верных ему беженцев, а впоследствии и шпионы, тоже упоминалось про корабли… На миг Сидир почти забыл о Доний.

— Садитесь, — рявкнул он. — С чем пришли? Дония, сев у его правого колена, взглянула снизу вверх с хорошо памятной ему дерзостью и сказала:

— Если сдашься, можешь уводить свою армию восвояси. Он не сразу нашел слова для ответа.

— Дония, подобная наглость недостойна тебя.

— Я говорю правду, Сидир, — серьезно ответила она. Глаза её приобрели оттенок берилла. — Мы, конечно, хотим сохранить жизнь своим людям. Но не желаем зла и вам — теперь, когда вы уйдете с нашей земли. Даже Яир и Лёно сумеют сдержать руку, видя ваш уход. Идите же. Сложите свое огнестрельное оружие, чтобы мы могли быть спокойны, и ступайте с миром. Не надо вам гибнуть на чужбине, чтобы ваши родные оплакивали вас. — Она легонько сжала ногу Сидира и не отняла руки. Это прикосновение жгло его огнем. — Мы были с тобой друзьями, Сидир. Я хочу, чтобы мы на прощание пожелали друг другу добра от чистого сердца.

Он сжал кулаки, собрал всю свою волю, заставил себя рассмеяться.

— У меня нет для вас иного предложения, кроме того, что ты уже слышала: подчинитесь Империи мирно. Но вы не хотите, и я советую вам: уйдите с нашей дороги. Мы служим Трону, а кто вздумает преградить нам путь, мы проложим путь по их трупам.

— Дикое стадо мчится и падает в обрыв оттого, что не умеет думать, спокойно заговорил Ивен, её муж. — Ты полагаешь, что расстреляешь нас всех, затопчешь, изрубишь. Но что, если верх будет наш? Чтобы зарядить пушку, нужно несколько минут. Кавалерия может вдруг оказаться в окружении длинных клинков. Врукопашную, один на один или одна против одного, человек севера всегда одолеет южанина. Его дух не выдерживает нашей атаки… Ты сам это знаешь. Знают и черви речной долины, которые съели так много тел.

— Да, — согласился Сидир. — Но ты не подумал о том, что мы тоже умеем думать. На Лосином Лугу наша конница взяла вашу в кольцо и перебила, пока ваши пешие безумцы бросались под пули пехотного каре. У меня железная, проверенная тактика. Или вы прорветесь и спасетесь бегством, или наша смертельная машина раздавит вас.

«Что я предпочел бы? — кольнуло его. — Я хорошо знаю, что, если мы сегодня полностью уничтожим вас, это достанется нам дорогой ценой. Но если вы уйдете назад в свою степь, мы будем изводить вас ещё десять лет и потеряем на этом не меньше людей».

Дония не убирала руки. Свет из дверного проема золотил волоски на её запястье.

В разговор вступил плечистый киллимарайхиец. Ему не хватало кошачьей невозмутимости, отличавшей его спутников; в нем чувствовалось какое-то ожесточение.

— Подумай, Сидир, — сказал он. — Вы идете отбирать назад Арваннет. Допустим, вы даже прорветесь сквозь нас — можете ли вы себе это позволить?

Бароммец саркастически усмехнулся, облегчив душу.

— Вы же требуете, чтобы мы вам отдали пушки. Что толку будет, если мы пойдем дальше без них?

— У рогавиков, взявших город, не было пушек. И они уже покинули его.

— А Люди Моря?

— Мы пришли не для того, чтобы говорить о политике. Но я готов поговорить с вами… после вашей сдачи.

«Вот возможность узнать, что произошло там на самом деле, какие темные силы способствовали… Нет».

— Если вы переживете этот день, Джоссерек, я повторю вам свой вопрос. — «Стоит мне только пальцем шевельнуть, и стража задержит их для допроса под пыткой».

«Нет. Не в этом случае — с ними Дония».

— Не понимаю, — нетвердо проговорила она. В её голосе звучали слезы. Люди, вместо того чтобы дружить с другими людьми, идут на них войной… Кому это нужно, Сидир? Вашим семьям дома? Разве моя семья когда-нибудь угрожала твоей? Зачем ты здесь?

— Во имя цивилизации, — машинально ответил он. И услышал, как фыркнул Джоссерек. Остальные смотрели недоуменно, как и Дония, хотя и без её внезапной печали.

Сидира невыносимо тянуло погладить её склоненную голову. Но это могли увидеть солдаты. Некоторое время он сидел, удерживая себя, потом сказал:

— Было бы очень жаль, если бы ты приехала напрасно. Но почему ты думаешь, что можешь говорить, решать, распоряжаться за тысячи людей, ни один из которых не признает над собой никакой власти? Можешь ты мне это сказать? — Она всхлипнула и вцепилась в него. — Я так и знал, что нет. Чем же ты им обязана? Почему пришла именно ты? Весной я обещал тебе: пусть Хервар поможет нам — и он не войдет в Империю, пока сам не попросит. Теперь я повторяю свое обещание. — Настало молчание. Снаружи сочился холод. — Что ж, — печально молвил Сидир, — прими от меня хотя бы одно: останься здесь. В моей палатке. Дония, пусть другие… Не ходи в бой. Сохрани себе жизнь. Потом можешь уйти, если захочешь. Но я надеюсь найти тебя здесь, когда вернусь.

Она подняла к нему лицо, и он увидел, что печаль прошла, словно тень облака, и гордость восторжествовала вновь.

— А ты бы остался? — с вызовом спросила она. — Благодарю тебя — нет. И будто радуга просияла в тучах: — Давай простимся с тобой как друзья.

Она махнула мужчинам рукой. Те кивнули, поднялись и вышли из палатки. Она тоже встала, но лишь затем, чтобы опустить дверное полотнище. Оно с легким шорохом упало, и в палатке стало сумрачно. Дония обернулась к Сидиру…

Должно быть, поцелуй был коротким. Сидир не уловил этого. И не понял, сколько времени просидел, глядя им вслед, когда они уже давно исчезли из виду.

Наконец к нему отважился обратиться его денщик, седой бароммский сержант.

— Подать воеводе коня? Скоро начнется бой.

— Да! — встрепенулся Сидир, отметив, что крикнул слишком громко. — Поехали. Холодно чертовски.

Сев в седло, он продолжал бороться с собой. Что он, околдован? Нет, цивилизованные люди не верят в чары и в фей. Каждый мужчина, чтобы стать мужчиной, должен перерасти эту… жеребячью дурь. Нет, не так-то это просто — ведь жеребец никогда не позволит, чтобы какая-нибудь кобыла стала для него ясным солнышком, вокруг которого вертится весь мир… «Дония, прекрасное исчадие ада, как же я-то допустил такое? Пусть бы она лучше погибла сегодня. Пусть её убьют, дьяволова кобылица, разбойничий бог, или пусть убьют меня… все равно кого, лишь бы был какой-то конец.

Но пока он может держать меч, он обязан исполнять свой долг».

Сидир выехал на берег реки. И через минуту, обозревая окрестности, кое-как вернулся к действительности.

Его армия приближалась к месту, от которого река поворачивала на восток. Сверху Сидир видел оба войска. Берег спадал вниз кручами и наносными откосами, из-под снега торчала рыжая глина и обледенелые сучья. Около половины бароммской конницы стояло по обоим берегам, и кони казались темными пятнами среди сверкающей стали, ярких плащей и флагов. Крохотные фигурки рогавикских конников, разбросанные вдали на равнине, напоминали жуков.

Снег с реки то ли смели, то ли растопили, обнажив неровный серый лед. Справа надвигалась имперская армия — цокала копытами кавалерия, топала пехота, дребезжали пушки, и все перекрывала мерная дробь барабанов. Полки держали строй — их ровные квадраты, окутанные паром от дыхания, двигались вплотную друг за другом. Острия пик вздымались и падали над головами, словно волны неудержимого прилива. «Мои непобедимые сыновья, — мелькнуло у Сидира, — а Империя — их мать».

Слева вдалеке возвышался Рог Нецха, ледяная крепость, ощетинившаяся множеством копий, сверкавших на солнце. По краям острова группами собрались рогавики. Дальше, через просвет шириной в полмили, стояло их основное соединение. Нет, с презрением подумал Сидир, нельзя же называть «соединением» сборище котов и кошек.

Видимо, у них все же хватило ума признать, что их конница не устоит против бароммской, потому что верховых он не видел. Зато некоторые из тех нескольких сотен, что стояли у острова, держали на сворках собак. Эти псы и раньше стоили его армии многих потерь и, так же как их дикие хозяева, вызывали невольный страх у каждого цивилизованного человека. Длинные рогавикские луки тоже доставляют много хлопот. Но больше беспокоиться не о чем. Кое на ком из рогавиков имелись трофейные доспехи, но в основном они были одеты в кожу и шерсть и казались тусклыми по сравнению с имперскими полками.

Их резерв, если он был таковым, выглядел ещё менее сплоченным, чем авангард. Люди там стояли мелкими кучками, держась поближе к берегам. Река между ними была пуста — открытая дорога домой.

Девелькаи, сопровождавший воеводу, откашлялся.

— Кажется, я понял их план, — отважился он. — Когда мы подойдем поближе, их лучники откроют огонь, а потом скроются в лесу, прежде чем мы успеем дать залп из пушек. И боюсь, их трудно будет оттуда выкурить. Остров заставит нас; разделиться или столпиться по одну сторону. В зависимости от этого их резерв, когда пойдет в наступление, будет прикрываться им, как щитом, против нашего огня.

Сидир кивнул:

— Похоже, это предел их тактической мысли. Удивляюсь, как они и до этого-то додумались. — Дония? Или тот киллимарайхиец? — Мы могли бы просто пройти сквозь них, но это слишком долгой будут слишком большие потери. — Он повернул голову к командиру курьерской службы. — Передайте войскам, стоящим на берегу, чтобы спустились на реку ниже острова.

— Прошу прощения! — На широком красном лице Девелькаи отразилось беспокойство. — Я полагал, что вы не хотите ставить на карту все наши силы?

Правая рука Сидира в боевой перчатке рубанула воздух.

— Мы покончим с ними раз и навсегда, говорю я. Кавалерия возьмет их авангард в клещи и отрежет от главных сил, а потом искрошит и резерв. Пора кончать! — прокричал он.

Девелькаи набрался смелости возразить. Мысль его была ясна: если вся имперская армия спустится на лед, то, кроме всего прочего, когда северяне отступят — точнее, побегут, — они взберутся на крутые берега быстрее верховых и уйдут. Конница, оставшись на берегу, могла бы истребить их.

Сидир на миг перестал думать о Доний и объяснил:

— Я решил, что они не стоят того, чтобы истреблять их поодиночке. Тем более теперь, когда надо спешить в Арваннет. Вы же знаете — рогавики, доведенные до крайности, опасны, как бешеные собаки, и могут захватить с собой на корм стервятникам слишком много наших. На будущий год вернемся и добьем их, если это поражение не сломит их окончательно. — (Я, может быть, и не вернусь. Может быть, попрошу другое назначение. Не знаю.) — А пока что наша задача — пройти сквозь них так быстро и такой малой кровью, насколько это возможно. — (Покончить с ними и уйти подальше от Доний.)

— Да, воевода, — нехотя согласился Девеяькаи. — Вы разрешите мне отправиться к своему полку?

— Ступайте. — И Сидир порывисто добавил: — Пусть скачут рядом с тобою боги, товарищ мой по Рунгу.

Они обнялись и расстались.

Пришлось спешиться и свести коней вниз — это было дело долгое, и всех прошиб пот, тут же застывший на коже. Когда Сидир наконец снова сел в седло, то увидел, что конники на берегу получили его приказ и занимаются тем же самым. Северянам следовало бы напасть сейчас, хотя бароммцы и занимают более высокую позицию и спускаются по трое-четверо зараз, под прикрытием стрелков сверху и снизу. А эти туземцы стоят как парализованные.

Сидир поскакал по льду в сопровождении своей свиты. Лед звенел под копытами. Штандарт уже ждал его — золото на алом, звезда Империи над орлом клана Халифа. Сидир пожалел, что тот не реет во главе войска. Когда-то так и было. Но тогда бароммцы сами ещё были безначальными варварами. С тех пор они цивилизовались и поняли, что полководцем не нужно рисковать без надобности.

Цивилизовались… Наис и вправду кажется несуществующим в этом холодном просторе. Дония спрашивала, зачем Сидир пошел воевать, не понимая, чего он хочет. А хотел он установить закон, порядок, благополучие, безопасность, всеобщее братство под отеческой опекой Блистательного Трона. Когда в этой пустыне возникнут пышные поля и счастливые селения, когда на Роге Нецха расцветут сады после победы людей над нелюдями — обретет ли покой призрак Доний?

Пора кончать. «В атаку шагом марш!» — запели горны. Северная армия двинулась на северян.

Те ждали, прижатые к своему заснеженному острову. Кавалерия, зашедшая им в тыл, перестраивалась, закрыв собой их резерв. Кавалерия с фронта перешла с рыси на легкий галоп. Загремели копыта.

У острова запели тетивы длинных луков. Полетели стрелы. Но каждый лучник стрелял по своему разумению: кое-где вскрикивал раненый конь, падал из седла пронзенный всадник, однако больших потерь не наблюдалось. Пропела труба. Конники и выше, и ниже острова, с пиками наперевес, ринулись вперед. Пехота, шедшая за Сидиром, издала единый низкий клич и быстрым шагом последовала за кавалерией с правого и левого флангов, расчищая коридор пушкам.

Конь Сидира летел так красиво и ровно, что воевода мог смотреть в бинокль. Он уже различал людей между деревьями на острове. Они были не похожи на рогавиков. Что это за провода тянутся от них к прорубям, сделанным, должно быть, для рыбной ловли? Киллимарайх, архипредатель цивилизации. Сабле Сидира не терпелось добраться до Джоссерека.

Вперед, вперед. Враг не выдерживает атаки. Рогавики лезли на остров, карабкаясь между деревьями и льдинами. Лишь собаки бросились в бой. Страшны, наверное, вблизи эти огромные звери, с воем рвущие людей. Но мечи и пистолеты покончат с ними. Две конные дивизии, сойдясь, сомкнулись вокруг острова. Подходила пехота с пиками и клинками, били барабаны и пушки, реяли знамена Империи.

Раздался грохот.

Сидира словно молотом ударило по голове. Белая земля и голубое небо завертелись колесом, раскололись, взметнулись черным фонтаном.

Сидир был в воде. Его конь с пронзительным ржанием бился среди осколков льда. Ржание терялось в вопле тонущей армии. Неудержимая, обжигающая темная вода неслась в снеговых берегах.

Не отпускай стремян, иначе сталь утянет тебя вниз! Вокруг Сидира головы коней торчали над водой, вспененной утопающими людьми. Солдаты цеплялись за льдины, но те переворачивались и погребали их под собой. Недалеко от Сидира из воды высунулась рука. Под ней маячило лицо, страшно искаженное рябью черно-зеленого потока и ужасом, но Сидир видел, что это совсем юноша, мальчик. Сидир перегнулся в седле, пытаясь достать до руки, но расстояние было все же велико. Их пальцы соприкоснулись, и мальчик ушел вглубь.

«Киллимарайхиец, — ударило Сидира. — Он и его сородичи. Они знали, что мы плохие пловцы. Они привезли порох со своих кораблей, заминировали лед, выставили своих варваров — не ради боя, а ради приманки… Значит, те тоже знали, все? Возможно. Каждый рогавик, безусловно, способен хранить тайну так же нерушимо, как хранят под собой ледники тайны древних».

Сидир видел, как резервные тысячи северян подошли к кромке льда и стали по берегам — добивать тех немногих, кому удастся выбраться из воды.

«Как я мог не догадаться? Дония потому и пришла ко мне, что знала, как свести меня с ума? Должно быть, да. Я для неё только враг, а она говорила, что врагами бывают только захватчики, с ними же никакой честной войны быть не может. В ней нет ничего человеческого».

Перед ним встал Рог Нецха, по-зимнему белый, лишь кое-где меченный алой кровью убитых солдат. Сидир вытащил саблю и направил коня к острову. Рогавики ждали, присев на корточки.

Глава 22

Весна, поначалу робкая в Херваре, была в полном разгаре в то утро, когда Дония выехала одна из Совиного Крика.

Низкие длинные гряды холмов и долины блестели от прошедшего перед рассветом ливня, но становилось все теплее, и влага поднималась вверх струйками тумана, который быстро таял. Лужи в низинах рябил ветерок. Траву, ещё короткую и нежную, усеивали синие незабудки. Сосновые рощи остались неизменными, но ивы уже качали длинными косами, а на березах трепетали новорожденные листочки. Безоблачное небо полнилось солнцем, крыльями и песней. Вдалеке буйвол с рогами полумесяцем стерег своих коров и телят, ярко-красных на зеленом. Корона быка сияла. Прыгали зайцы, выпархивали из зарослей фазаны, искали пищи первые пчелы и стрекозы. Потоки воздуха, сплетаясь, пахли то землей, то рекой.

Дония ехала на запад вдоль Жеребячьей реки, пока зимовье не исчезло из виду. Тут она нашла то, что искала: большой плоский камень, выступавший помостом с берега. Она спешилась, спутала своего пони, разделась и блаженно вытянулась на камне под струями небесного света. Камень грел ей ногу, копчик, ладонь. Отдавшись баюкающему журчанию воды, она посмотрела, как играют мальки между камушками на дне, и развернула письмо, которое привезла с собой. Его доставил накануне конный почтарь из Фульда. Дония не показала его домашним и не знала, покажет ли.

Листки шуршали у неё в руках. Рогавикские слова, написанные коряво и часто неграмотно, были, однако, вполне понятны.


В Арваннете, в ночь равноденствия, Джоссерек Деррэн приветствует Данию, хозяйку Совиного Крика в Херваре.
Дорогая моя!
К тому времени как ты получишь это письмо, то есть через два-три месяца, я уже уеду из Андалина. Больше мы с тобой не увидимся. В тот день, когда мы простились, я ещё думал, что смогу вернуться, доставив обратно своих моряков и доделав то, что мне осталось. Но потом начал понимать, как ты была права и как добра, велев мне оставить тебя навсегда.
В твоем языке нет таких слов, какие я хотел бы сказать тебе. Ты помнишь — я пробовал, а ты пыталась меня понять, но у нас ничего не вышло. Может быть, ты просто не чувствуешь того, что чувствую я, — ну да об этом после.
Ты сказала, что я тебе не безразличен. Пусть будет хотя бы так.


Дония отложила письмо и долго смотрела вдаль. Потом продолжила чтение: …не терпится узнать, что тут происходило и чего ожидать в будущем.


В твоем языке, как и в моем, не для всего есть слова. Когда нужно, я буду пользоваться арваннетскими выражениями, и надеюсь, что они скажут тебе хоть что-нибудь. Говоря кратко, новости, с вашей точки зрения, превосходны.
Уничтожение целой армии стало для Империи сокрушительным ударом, как ты и сама догадываешься. Адмирал Роннах, по моему совету, сделал вид, что ни о чем не ведает. До Наша, конечно, дойдут слухи о присутствии неких «наблюдателей», но слухи эти будут запоздалыми, неясными, и их нельзя будет проверить. Останется признать, что вы, северяне, поступите так же, хотя и неизвестно, как именно, со всеми будущими захватчиками.
Империя определенно не сумеет собраться с силами для следующей попытки, по крайней мере несколько лет. Я полагаю, что уже никогда не сумеет. Кроме всего прочего, ей помешает присутствие в Дельфиньем заливе Людей Моря, защищающих свои капиталы.
Видишь ли, киллимарайхская дипломатическая миссия в Рагиде благодаря аппаратам для дальних переговоров сумела оказать на Империю значительное давление. Трону ничего не оставалось, как только скушать кислое яблочко и подписать договор, вполне отвечающий ожиданиям Ичинга.
Арваннет признан вольным городом, независимость которого подтверждают обе державы. Ни одна из сторон не вправе держать там вооруженные силы, и обе имеют право на свободную торговлю. Время покажет, кто станет в будущем владеть этим городом: Империя, завоевывающая архипелаг в северо-западной части Залива, или Люди Моря, развивающие коммерцию и колонизирующие острова Моря Ураганов. Лично я подозреваю, что ни те ни другие. В Арваннете снова появилось сильное правительство. Арваннетяне восстановили свой старый порядок, который пережил множество других.
Что бы ни случилось, торговля с севером возобновится немедленно. И вас оставят в покое.
Дония ещё раз перечитала этот отрывок, вдумываясь в его смысл, и продолжила:
Вскоре корабль повезет меня домой по Мерцающим Водам. А оттуда я отправлюсь — кто знает куда. Ты тоже в каком-то смысле поедешь со мной жаль, что не во плоти, милая. Сейчас это причиняет мне такую же боль, как свежая рана. Но хуже уже не будет, а там, может, и полегчает.
Помнишь, как мы напоследок стояли рука об руку на берегу Становой и сквозь медленный снегопад смотрели, как затягивается льдом вода Рога Нецха? То же самое я чувствую сейчас. А после, смею надеяться, наступит оттепель, и воды потекут свободно. Меня ждет целый мир, полный чудес и приключений, а тебе его, боюсь, не увидеть даже во сне.
Дония нахмурилась, покачала головой, снова перечитала последние фразы, потом пожала плечами и стала читать дальше:
Ибо мне кажется, что я понял вас, а благодаря этому немного понял и себя.
Помнишь тот день, когда ты вернулась в Громовой Котел с охоты и мы вместе пошли в степь? Ты сказала тогда, что не бывало и не будет такого, чтобы северянка и чужеземец прожили вместе всю жизнь. И я внезапно понял почему — дело здесь не в суевериях, не в традициях, не в созданных человеком преградах.
С тех пор я не расставался с этой мыслью, обдумывал её, пытался спорить сам с собой, открывал глаза и вновь видел все ясно, наконец собрался с духом и принялся приводить свою идею в порядок. Я не первый исследую эту область — вряд ли можно быть первым после стольких веков — и я многое узнал из книг и разговоров со знающими людьми (тебя я никому не называл!). Однако я, возможно, первый, кто подошел к этому вопросу с некоторым понятием об эволюции и с привычкой рассматривать все жизненные явления в свете этого учения.
Тебя очень занимали наши разговоры на этот предмет — о том, например, что киты и дельфины принадлежат к одному семейству животных, которые вернулись в море, а морские котики и моржи — к другому, а пингвины — это птицы, выбравшие тот же путь, хотя рептилии, общие предки птиц и млекопитающих, вымерли несколько эпох тому назад; тебе было так интересно, что это наверняка сохранилось у тебя в памяти, если ты и забыла многое из того, о чем я пишу.
Дония кивнула — и обвела взглядом мальков, насекомых, лягушку, ящерицу, воробья, провела рукой по собственному телу.
Человек — тоже животное. Ясно, что у нас с обезьянами общие предки. И ясно, что человек продолжает эволюционировать по-разному в разных уголках мира. Иначе откуда у него столько лиц и оттенков кожи?
Но это ещё не делает нас существами, чуждыми друг другу, — мы все равно что собаки разных пород. Люди разных рас, подобно волку, койоту и собаке, тоже способны давать нормальное потомство, которое может приспособиться к любому образу жизни и мышления.
Если это человеческий образ жизни. У всех рас имеются некие общие понятия — отсюда следует, что эти понятия, возможно, не менее древние, чем мозг или большой палец.
У всех, кроме рогавиков.
Не могу сказать наверняка, что это произошло на равнинах Андалина после пришествия льдов. Предполагаю, что там случайно возникла новая ветвь, пережившая других благодаря удаче или своей выносливости, и из неё развился совершенно новый вид человечества.
Вы не понимаете своей исключительности, поскольку, как и все мы, воспринимаете себя как должное. И все же теперь я верю в правдивость твоих рассказов о том, что у рогавиков редко бывают дети от чужаков, а если и бывают, то бесплодные мулы. Я считал, что это лишь предлог, чтобы избавляться от нежеланных детей — и это тоже верно; вы маскируете мотивы своих действий так же, как и мы — и все же это правда.
Подумай сама.
Человек повсюду — животное стайное или стадное, как ни назови. Общества вроде моего, где человеку дается почти полная свобода, встречаются редко; и свободе, и человеку ставятся известные пределы.
Вот я уже и не нахожу нужных слов. Для тебя «общество» означает только «чужеземцы». Ты хотя и знаешь, какие разные чужеземцы живут, например, в Рагиде, Арваннете, в Диких лесах или к западу от Лунных Твердынь, но думаешь, что все они сами выбирают, как им жить. «Свобода» для тебя то, что ты возвращаешь лишней рыбе, попавшей в вершу, или что-то в этом роде; если сказать тебе, что это право, за которое люди боролись и умирали, ты просто не поймешь. А под «человеком» я понимаю не какого-то определенного человека — не слишком-то ясно я излагаю, верно?
Возможно, не поймешь ты и абсолютной исключительности того, что рогавики создали сложную, высокоразвитую культуру, оставаясь охотниками, никогда не знавшими земледелия и не имевшими царей.
Позволь мне все же объяснить вас со своей чужеземной точки зрения. Роговик любого пола по природе своей — от рождения — самодостаточен. Он может взять в плен захватчика (которого обычно тут же убивает, не зная, что ещё с ним можно делать); но в иных случаях не чувствует потребности подчинять себе кого-то ни силой, ни более тонкими способами, которыми пользуется, приручая животных; не испытывает он также ни малейшего желания, сознательного или бессознательного, кому-то подчиняться. Сомневаюсь, что он способен отдавать приказы кому-либо, кроме своих животных, или сам подчиняться приказам.
Рогавики не одомашниваются.
В отличие от всех других народов мира. Человек скорее всего самоодомашнился уже в процессе эволюции: он не просто обучается тому, что ради выживания должен жить в определенной группе и слушаться вождя — он с этим рождается. Тех, кто не усвоил этого, наказывают до тех пор, пока они не усвоят, не поддающиеся же обучению гибнут по воле группы.
Вы, рогавики, хорошо ладите друг с другом в небольших, тесных сообществах. Но если кто-то откажется выполнять свою долю работы, оскорбит тебя, станет опасным — как ты поступишь? Повернешься к нему спиной. У тебя, человека, нет иных мер воздействия на другого человека. (Или скорее на другую женщину. Повышенная агрессивность ваших женщин по сравнению с мужчинами — ещё одна ваша любопытная черта, хотя мужчины у вас храбрые.) Когда от провинившейся отворачивается большая часть людей, она становится отхожей, а чаще всего просто погибает.
У вас нет законов — их заменяют здравый смысл и кое-какие обычаи. Уверен, что самый сильный побудительный мотив вашего поведения — это желание угодить тем, кто вам дорог. У вас нет ни судов, ни судей — есть лишь Решения, которые вы принимаете сообща. У вас хорошо развита самодисциплина и, должно быть, высок средний уровень умственного развития, но это лишь следствие естественного отбора. Те, у кого эти качества отсутствуют, просто не доживают до появления потомства.
Но больше самой жизни вам нужны большие пространства Отсюда, возможно, проистекает и все остальное: ваш брак, ваше искусство, ваше отношение к земле, ваше общественное устройство — душа ваша. (Снова я употребляю рогавикское слово, не усвоив точно, что оно означает.)
Не знаю, откуда в вас эта потребность. Напрашивается ответ, что это инстинкт, не так ли? Территориальным инстинктом обладают многие животные. В моей человеческой породе он развит слабо. У вас же преобладает над всеми прочими. Это могущественное врожденное чувство разделяет нас с тобой более резко, чем любые различия лица или сложения.
Думаю, ваше стремление защищать свои границы возник не как ответ на необходимость жить в большом пространств её. Но эта-то необходимость откуда взялась?
Феромоны? Это уже киллимарайхское слово: Это запахи, выделяемые животными и влияющие на особей его вида. Половые феромоны в брачный сезон самый простой пример. Но я читал, что натуралисты у меня на родине пришли к выводу, будто именно феромоны заставляют пчел и муравьев работать вместе помечают путь к источнику пищи, например. А у людей — кто знает?!
Может, вы, рогавики, выдыхаете вещество, которое, превышая определенную концентрацию, вызывает у вас беспокойство? Обонянием вы его не воспринимаете, пойми — но, может быть, за определенной гранью вам становится неприятен сам запах человека; и, если это ощущение усиливается, ей приходите в разлад со всем миром.
Дония задумчиво кивнула.
Как и почему это происходит, можно только гадать, пока у нас не прибавится знаний. Вот что думаю на этот счет я. Когда пришли льды, настала страшная нужда, которая длилась, пока природа не приспособилась к изменившимся условиям жизни. Тогда те люди, которые не стремились существовать в многолюдных, тесно заселенных пространствах, выживали на равнинах лучше, чем люди прежней формации.
Возможно, твои предполагаемые флюиды вырабатываются химической лабораторией организма, которая способна на более странные вещи. Ты, должно быть, не задумывалась о том, Дания милая, что ты и почти любая ваша женщина — это воплощенная сексуальная мечта каждого чужеземца. Кто ещё может доставить радость стольким мужчинам, насладившись при этом каждым, и у кого ещё это не превращается в порок и не мешает участвовать во всех областях жизни? Уверяю тебя, у нас таких женщин очень мало или вовсе нет.
Но нельзя одним этим объяснить то, как вы притягиваете и держите наших мужчин — сами того не желая, в чем я уверен. Несмотря на вашу надменность, на частую черствость, на распущенность, вы — сама невинность. Вы честно предупреждаете нас об опасности. Может, то свойство, которое делает вас такими, присутствует и в нас, просто мы рождаемся без сдерживающего начала? Ведь для мужчин своей породы вы не опасны?
Может, потому-то вы и не любите нас так, как мы вас — а своих, членов вашей семьи, возможно, любите? Это слово из моего родного языка.
Дония нежилась под солнцем у воды. Ветерок, чуть усилившись, шевелил её волосы. Мимо отмели скользнула щука, речной волк.
Я подхожу к концу, дорогая. «Наконец-то», думаешь ты, наверно. Но ведь, кроме своих открытий и своих вопросов, которые когда-нибудь могут тебе пригодиться, мне больше нечего оставить тебе на память. И я должен был объяснить тебе ход моих рассуждений, прежде чем подойти к заключительному выводу, как он ни прост. Я могу быть правым, могу ошибаться, но я в него верю.
Все люди, которые есть на свете, — домашние животные.
Рогавики — единственные дикие животные в этом пространстве и времени.
Я не говорю, что это хорошо, и не говорю, что это плохо. Может быть, будущее принадлежит вам, может быть, вы обречены, а может быть, оба наши вида будут существовать ещё миллион лет. Мы с тобой не доживем до конца.
Близится утро, я смертельно устал, но хочу успеть отдать письмо человеку, который сегодня, в столь неурочное время, едет на север. У меня нет больше ничего достойного твоего внимания. Есть только тяжкое сознание того, что мы с тобой, Дония, можем быть парой не больше чем орлица и морской лев. Ты сказала мне это в степи, а потом на снегу у реки. Здесь я попытался объяснить тебе, почему это так. Прощай и будь счастлива, любимая моя орлица.
Твой Джоссерек