Порой я гадала, что же повредилось в мозге у Бенни и до какой степени он унаследовал болезнь от нашей матери. Была ли ее нарушенная психика такой же, как у него? Когда мы с Бенни гуляли по территории Института Орсона, я наблюдала за ним и видела, как он куда-то бредет бесцельно, никуда, и страдала от чувства вины. Почему это случилось с ним, а не со мной?

(И тогда возникало приглушенное покалывание в глубине сознания: «А вдруг и со мной то же самое, просто я пока об этом не знаю?»)

Но когда я уезжала оттуда, чаще всего я чувствовала просто злость. Я понимала – и теперь пoнимаю, что шизофрения – это болезнь, записанная в мозге человека с рождения. Но должна была существовать другая версия жизни Бенни, где бы ничего такого не случилось, где он был нормальным парнем, ну, может быть, с перепадами настроения, как у меня, но, по крайней мере, способным жить в большом мире. Наверняка траектория его жизни не должна была стать такой – точно так же, как не должно было случиться самоубийство моей матери.

Я позвонила лечащему врачу Бенни в Институт Орсона и задала этот вопрос ему:

– Почему Бенни? Почему сейчас?

– Шизофрения – это генетическое заболевание, хотя могут иметь место и усугубляющие внешние факторы, – ответил мне врач.

– Какие, например? – спросила я.

Я услышала, как он шуршит бумагами.

– Что ж… ваш брат злоупотреблял наркотиками. Само по себе употребление наркотиков шизофрению не вызывает, но может пробудить симптомы этой болезни у людей с обостренной чувствительностью.

Когда я услышала это, для меня начала вставать на место хронология событий. Первые психотические эпизоды у Бенни совпали с тем периодом жизни в Тахо, когда он стал принимать наркотики. Та девушка, которая на него дурно влияла, как ее звали? Нина. Мама в итоге оказалась права. В тот день я дала брату ужасный совет. Я должна была уговорить его расстаться с ней, а я подтолкнула его к плохому. (Роман, безумная любовь, Господи, о чем я только думала!)

О боже, так может быть, и я была отчасти виновата в том, что все так случилось? В конце концов, я же не рассказала родителям о страшных письмах Бенни из итальянского лагеря, не отвела брата за руку к психиатру в Принстоне. Я боялась ранить Бенни и позволила ему самому пораниться.

Иногда, летя на самолете над всей страной после визита в Институт Орсона, я представляла себе другую жизнь для нас. Такую жизнь, где мои родители остались жить в Сан-Франциско, а для моего брата была вовремя найдена подходящая психотерапевтическая школа, а у моего отца не появилась бы любовница. Такую жизнь, где изоляция в Стоунхейвене не сбросила моих мать и брата с обрыва, подняться на который снова они так и не сумели. Может быть, всего этого – шизофрении, самоубийства – можно было бы избежать или, по крайней мере, смягчить ситуацию? Может быть, тогда моя мать была бы жива, а брата можно было бы вылечить, и у отца не случился бы финансовый крах и у нас все было бы хорошо. Может быть, мы даже были бы счастливы!

Конечно, то были оптимистичные фантазии, но шли годы, и эти фантазии укоренились: утраченная возможность жизни в другой вселенной, правильно вращающейся вокруг своей оси, не перевернутой вверх тормашками силами, природу которых я не могла понять до конца.

Глава тринадцатая

Ванесса

Современная культура любит превращать риск в фетиш, словно нормой для всех и каждого должны стать отклонения от нормы. (Опра, святая – покровительница вдохновляющих афоризмов, говорит: «Один из самых больших рисков в жизни – никогда не рисковать».) Уделите побольше времени чтению любого биографического бестселлера – и вы придете к выводу, что величие вам практически гарантировано, если вы просто приметесь творить что-нибудь отчаянное и дикое. Но большинству людей не нравится учитывать то, что рисковать можно только тогда, когда для начала у вас есть хоть немного удачи.

Какое-то время к моим услугам была вся удача, какая только требовалась. Одно из главных преимуществ человека, родившегося и выросшего с деньгами, это свобода порывов. Если сорвешься, всегда есть трастовый фонд, который смягчит твое падение. В общем, я много рисковала в первые несколько лет после того, как вылетела из Принстона. Увы, ни один из этих рисков и близко не подвел меня к величию – ни моя попытка заняться финансированием кино (два провала, потеря десяти миллионов долларов), ни придуманная мной линия дамских сумочек (крах бизнеса в течение года), ни поддержанный мной бренд текилы (мой партнер смылся с деньгами). Короче, одни сплошные банкротства.

К тому времени, когда я познакомилась с Саскией Рубински на гала-концерте в районе Трибека, где проходил сбор средств в помощь благотворительному фонду, созданному для лечения лейкемии у детей, в какой фонд моя семья регулярно жертвовала щедрые суммы, я, как уже привыкла сообщать на вечеринках, пребывала «в промежутке между проектами». У меня имелся кабинет в Сохо, а людям я говорила, что я – эксперт по инновациям в Интернете. На самом деле означало это, что я целыми днями обшариваю сеть в поисках вдохновения. Время от времени из Сан-Франциско прилетал отец навестить меня. Он вихрем врывался в город и сыпал заявлениями о том, как я «хорошо информирована» и нахожусь «на переднем крае», но я прекрасно видела по тому, как он расписывает мою гениальность всем, кто только пожелает его слушать, что он сильно преувеличивает и выдает желаемое за действительное. От него просто-таки пахло разочарованием, он старался не встречаться со мной взглядом.

Но с другой стороны, как я могла винить его за это? Бенни тихо плыл по течению в ссылке, в Институте Орсона, безвольный и потерянный, а у меня не было ясной программы в жизни, и оправдания этому не было.

Я чувствовала себя кораблем без якоря. В городе, где обитало восемь миллионов людей, у меня было очень мало близких друзей, хотя насчитывалось полным-полно приятелей – тех, с кем я встречалась в светских тусовках. А в свет я выходила часто. Манхэттен был страной сладостей – непрерывные коктейли, дегустации, гала-концерты и открытия выставок, вечеринки на крыше пентхаусов в центре города. Свидания с сыночками директоров трастовых фондов и менеджерами хеджевых фондов.

Все это, в свою очередь, требовало непрерывного шоппинга. Мода вскоре стала для меня чем-то наподобие доспехов, способом защититься от скуки, которая порой грозила вылиться из меня и утопить в себе. Я жила в поисках всплесков серотонина, происходивших при покупке нового наряда – платья прямо с подиума, идеально задрапированного шарфа, туфель, на которые люди оглядывались на улице. Одежда от Билла Каннингема. Вот что было для меня истинной радостью. Я вытрясала месячные ассигнования трастового фонда до последних пенни на покупку «Гуччи», «Прада» и «Селин».

Все это я рассказываю только для того, чтобы вы поняли: я была на все сто процентов готова последовать примеру Саскии Рубински. Благотворительный концерт, посвященный сбору средств для фонда, в тот вечер проходил в лофте с видом на Нижний Манхэттен. Между гостями сновали официанты с подносами канапе. Им приходилось мастерски лавировать, чтобы не наступить на шлейфы вечерних платьев, тянущиеся по паркету. В канделябрах мерцали свечи, под потолком покачивались облака бледного шифона. Бродвейские звезды позировали в кокетливых позах для фотографов перед стеной из белых роз в платьях, которые они затем жертвовали фонду.

В этом море женщин, изысканно причесанных и одетых в наряды от знаменитых кутюрье, Саския все же выделялась. Не сказать, чтобы она была красивее всех прочих (на самом деле под мастерски взбитыми феном волосами располагалось узкое личико с мелкими чертами), да и одета она была ненамного лучше других (хотя ее платье от «Дольче и Габбана» с красными перьями было одним из самых эффектных). Но за ней всюду следовал ее верный и преданный фотограф, старательно документирующий каждый ее шаг. Она расхаживала по залу, забрасывая мелированные волосы за плечо, смеялась, запрокинув голову, и косила глазами на фотографа именно в те самые моменты, когда он щелкал затвором фотоаппарата. «Кто она такая?» – задумалась я. Явно какая-то знаменитость. Может быть, латиноамериканская поп-звезда? Или звезда реалити-шоу?

Через какое-то время я оказалась рядом с ней перед зеркалом в туалете, где половина дам, присутствовавших на вечеринке, освежали губную помаду и протирали подмышки льняными полотенцами. Фотограф Саскии был сослан в коридор рядом с туалетом. Она, глядя на свое отражение в зеркале, тихонько выдохнула, словно бы переводя дух перед очередной атакой внимания к ее персоне. Она поймала на себе мой взгляд и скривила губы в улыбке.

Я повернула голову и посмотрела на ее профиль:

– Прошу прощения, мы знакомы?

Она наклонилась ближе к зеркалу и промокнула губы бумажным платочком:

– Саския Рубански.

Я мысленно пробежалась по списку знакомых знаменитостей. Поиск дал нулевой результат.

– Прошу прощения. Не припоминаю.

Она бросила платочек в мусорную корзинку и промахнулась. Наклоняться и подбирать не стала. Я посмотрела на уборщицу и взглядом извинилась перед ней за Саскию.

– Ничего страшного, – сказала Саския. – Я знаменита в Инстаграме. Вы слышали об Инстаграме?

Еще как я слышала об Инстаграме. Я даже собственный аккаунт там завела, но, правда, подписчиков у меня было не больше дюжины (одним из них был Бенни), и я еще не совсем понимала, зачем мне это нужно. Фотки моего нового щенка, что я ела на ланч – кому какое дело до этого? Никому, судя по числу полученных мной лайков.

– Знамениты чем?

Саския улыбнулась так, словно мой вопрос показался ей очень глупым:

– Вот этим. – Она круговым движением руки очертила свое платье, прическу и лицо. – Тем, что я – это я.

Ее холодная самоуверенность потрясла меня.

– И много у вас подписчиков?

– Миллион и шестьсот тысяч. – Саския медленно повернулась и пристально посмотрела на меня. Этот взгляд впитал мое платье (от «Луи Виттон»), туфли (от «Валентино»), клатч-ридикюль (от «Фенди»), лежащий на туалетном столике. – А вы – Ванесса Либлинг, верно?

Позже я узнала, что настоящее имя Саскии – Эми. Она была родом из Омахи, из семьи поляков, представителей крепкого среднего класса. Некогда она сбежала в Нью-Йорк, чтобы получить профессию модельера. Несколько раз она пробовалась в «Проект Подиум»[68], но всякий раз безуспешно. Тогда она начала вести блог о «личной моде», который плавно претворился в канал Инстаграма. Через год Саския развернула камеру. Она перестала фотографировать модно одетых незнакомцев и незнакомок, а принялась рекламировать собственные яркие наряды, и число ее подписчиков стремительно взмыло ввысь. Можно сказать, это она изобрела термин «инфлюенсер моды в Инстаграме».

Саския меняла одежду в среднем шесть раз в день и годами не платила за свои наряды. Она именовала себя послом брендов – плетеных сандалий, газированной воды, увлажняющих лосьонов, курортов Флориды. Словом, всего того, за что ей были готовы платить, чтобы она продвигала эти продукты, позируя в дизайнерских платьях.

Она порхала по миру на частных самолетах, оплачиваемых ее спонсорами. Она не была сказочно богата, но в Инстаграме разница неощутима.

И вот еще кое-что насчет Саскии: на этом мероприятии она оказалась неслучайно. Ее появление на великосветском рауте стало итогом многолетних тщательных исследований – моды, ясное дело, и маркетинга, а также имен, мелькавших на пресловутой шестой странице и в журнале «Vanity Fair» и на сайте «New York Scocial Diary». Саския знала, когда стоит вписаться в рамку, кто может послужить для нее еще одной ступенью лестницы, по которой она взбиралась. Слава у нее была, а ей хотелось уважения – и она подумала, что такого уважения она может добиться, если сойдется поближе с кем-нибудь вроде меня. Она нацелилась на меня с того самого мгновения, как только я появилась на той вечеринке.

Честно говоря, этой даме следовало отдать должное за ее отвагу.

– Вам тоже стоило бы закрутить такое дело. Во-первых, это весело, а во-вторых, кучу барахла получаешь даром. Одежду, оплату дороги, разные гаджеты. На прошлой неделе мне даже чертов диван прислали! – Последнюю фразу Саския произнесла c равнодушной пресыщенностью. – Ты же в Инстаграме есть?

Я кивнула.

– Ну вот, и у тебя уже есть бренд. Ну, ты же понимаешь, старые деньги, известная фамилия, престижный стиль жизни – люди по этому с ума сходят. Американская недвижимость и всякое такое. – Саския сунула тюбик с помадой в клатч и щелкнула замочком с такой решимостью, будто между нами уже все было решено. – Послушай, я тэгну тебя в нескольких своих постах. Куда-нибудь смотаемся пару раз вместе, и через месяц у тебя будет пятьдесят тысяч подписчиков.

Почему я клюнула на ее предложение? Почему ввела свой номер в книгу контактов ее мобильного, чтобы она смогла позвонить на следующий день и договориться встретиться и полакомиться салатами в «Le Coucou»? Почему я пошла за ней следом, как привязанная, из этого туалета, а потом попозировала вместе с ней у той самой стены из белых роз, и пила шампанское, и смеялась как бы в ответ на какую-то шутку, которую на самом деле никто не произносил, – а фотограф Саскии все это время снимал нас как сумасшедший?

О, я уверена: вы уже догадались, почему это произошло. Мне хотелось, чтобы меня любили! Разве не все этого хотят? Просто некоторые выбирают более заметные способы для этого. Любовь моей матери ко мне ушла, и мне нужно было найти какую-то замену этому чувству, так мне сказал один психотерапевт, содравший с меня двести пятьдесят баксов за час.

Но были и другие причины. Уверенность Саскии просто сразила меня наповал. Я же носила фамилию Либлинг. Это мне по штату было положено занимать завидное положение, а я с того самого дня, как моя мать прыгнула за борт «Джудиберд», чувствовала себя кораблем, сорвавшимся с якорей. Были ночи, когда я просыпалась, едва дыша, и сражалась со знакомым паническим чувством, будто я каким-то образом ухитрилась испортить все навсегда, что я законченная неудачница, знаменитая только своей фамилией. Без нее я могла бы просто исчезнуть с лица земли без следа. После того как мне исполнилось двадцать, я только тем и занималась, что искала что-нибудь такое, что поддержит, укрепит мое существование в мире, а то, чем занималась Саския… что ж, мне показалось, что мне это вполне по плечу. Я могла доказать, что гожусь хоть на что-то.

А может быть, просто-напросто холодное превосходство Саскии заставило меня захотеть одолеть ее в ею же придуманной игре.

Или все было еще проще: «Черт побери, почему бы и нет?!»

Как бы то ни было: проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что Саския тэгнула меня на нескольких фотографиях (Новая подружка! Девушки на вечеринке, помощь больным детишкам, как весело! #ДольчеиГаббана #лейкемия #bffl[69]). Через восемь часов у меня уже было двести тридцать два новых подписчика.

Вот так я начала для себя что-то.



Не могу в точности сказать вам, как получилось, что вместо нескольких десятков подписчиков в Инстаграме я приобрела полмиллиона. В один прекрасный день загружаешь фотки своего пса в темных очках, а на следующий день уже летишь в Коачеллу[70] на частном самолете с еще четырьмя девушками, а с вами – двадцать чемоданов, набитых нарядами от главного модного сайта, и фотограф, который должен будет запечатлеть момент, когда ты потянешь вверх подол платья от Бальмена вот так, делая вид, что ешь мороженое в вафельном рожке.

Под этой фотографией в платье от Бальмена поставит лайки сорок две тысячи тридцать один незнакомый человек. И, глядя на комментарии (Красотка! – ДА-А-А! – Обожаю-ю-ю! – КАКАЯ ДЕТКА!), вы почувствуете свою значительность – такую, какой не ощущали никогда в жизни. Вы словно бы и вправду станете такой гламурной, реактивной королевой моды с армией друзей и без всяких сомнений в себе. Вами восхищаются, вас даже обожают, и притом так, как вы и вообразить не могли. Вы живете жизнью победителя, все хотят быть вами, но только самым везучим удастся подойти к этому близко.

Если вы будете играть эту роль достаточно долго, сможете ли вы превратиться в эту личность, даже не осознав, что это произошло? В этого более счастливого, более совершенного человека, которым вы притворяетесь? Может ли эта персона поселиться в вас? Каждый день, когда вы устраиваете шоу для восторженной публики, для аудитории численностью в сотни тысяч человек (или даже всего для одного человека), в какой момент этот спектакль перестает быть спектаклем и вы становитесь собой?

Я все еще в поисках ответа на этот вопрос.



Так прошло несколько лет – в вихре показов моды, поздних ужинов с черной икрой в ресторанах и прогулках по озеру Комо[71] с богачами, имена которых у меня не было причин запоминать.

Как только число моих подписчиков достигло цифры в триста тысяч, я наконец сообщила отцу о том, чем занимаюсь, и это ему совершенно не понравилось.

– Чем-чем ты занимаешься? – проревел он, когда я попыталась растолковать ему термин «инфлюенсер в Инстаграме». Розовая, покрытая старческими пятнышками кожа у него на виске наморщилась – он явно пытался сосредоточиться. Краешки его ноздрей, покрытых сеточкой кровеносных сосудов, побагровели, как у разъяренного быка. – Я тебя не для того растил, чтобы ты проедала свой трастовый фонд. Ванесса, это по меньшей мере неразумно.

– Я вовсе ничего не проедаю! – возразила я. – У меня настоящая карьера.

Так оно и было! По крайней мере, если судить по тому, скольких сил мне это стоило: мои поклонники были прожорливы, они требовали оригинального контента восемь, девять, десять часов в день. Я наняла пару помощников по социальным сетям. Их главной работой было выявлять годящиеся для Инстаграма наряды и места до того, как туда хлынут инфлюенсированные орды и превратят все это в среднеамериканские клише. Что касается прибыли… Правда была в том, что я больше получала в области мерчандайзинга, чем наличными, а стоимость оплаты труда персонала быстро растет.

Моими новыми друзьями стала четверть звезд социальных сетей. Помимо Саскии была еще Трини, бикини-модель, родом из германской аристократической семьи, Эвангелина, знаменитая стилистка, чья стилистическая фишка состояла в том, что она никогда, никогда не снимала темных очков, а еще Майя, родом из Аргентины, прославившаяся своими видеоуроками макияжа. У нее подписчиков было больше, чем у всех нас, вместе взятых. Нас часто приглашали командой. Дома моды отправляли нас в Таиланд, в Канны, на фестиваль «Горящий человек»[72], где нас угощали вином и ужинами и мы целыми днями позировали на фоне шикарных видов в спонсированных имиджах. Эти девушки понимали странный ритм документируемой жизни, ее спонтанные моменты, которые следовало повторять вновь и вновь – до тех пор, пока они не будут верно запечатлены. К примеру, нужно было притворяться, будто делаешь глоток эспрессо, но пить по-настоящему было нельзя, потому что могла растаять губная помада. Или нужно было десять минут шагать по пятидесяти футам травы.

Я старательно изучила таланты Саскии. У нее я научилась тому, как раскачиваться и наклоняться, подобно экзотической птице, даже тогда, когда занимаешься самыми обычными делами, и тому, как наворачивать на палец пряди волос перед камерой, чтобы не выглядеть скучно, и тому, как запрокидывать голову, чтобы не бросался в глаза мой маленький подбородок. Еще выяснилось, что очень важны восклицательные знаки в подписях к фотографиям, а также восторженные отклики обо всяких чудесах в жизни. В итоге моя личность в Интернете была бодрой, эмоциональной, #благословенной. Я взяла за правило просматривать показы моды в прямом эфире, проводила камерой вдоль тела сверху вниз и все время повторяла практичным голосом: «Эти туфли от „Лабутена“, это платье от „Монса“, а сумочка от „Маккуина“!» Слова в моих устах звучали подобно мантре, они были гарантией безопасности, моей защитой от мира, существовавшего за тонированными стеклами моей машины, от всего, что я не желала видеть.

В этой новой жизни мне нравилось все – вихри деятельности, кружащие меня с утра до ночи, показы мод, отдых в экзотических местах, музыкальные фестивали, экспедиции-шопинги, журнальные гала, премьеры фильмов, открытия новых ресторанов. Социальные сети были эмоциональными «американскими горками», в кабинку которых я была готова забираться каждый день. Благодаря этому я чувствовала себя живой, и каждый новый пост (и реакции на него) распаляли крошечные искорки эмоций и превращали их в мощное пламя наслаждения. Да, да, я читала все эти мрачные статейки, написанные злючками-бумерами[73]. Я знала, что для них я не более чем крыса, нажимающая на рычажок в ожидании очередного укола эндорфина. Было ли мне дело до них? Bien sur que non[74].

У меня имелись постоянные последователи, которых я знала в первую очередь по их активности в Инстаграме и по тому, какие эмодзи[75] они предпочитали. Мое собственное, личное сообщество! Теперь, когда наступали тоскливые моменты, я попросту просматривала комменты к моим публикациям, отправляла френдам смайлики и поцелуйчики, купалась в превосходных степенях и гиперболах. «С ума сойти. Умираю от восторга. Блеск. Роскошно. Хочу. Люблю». Ничто в моем новом мире не ощущалось наполовину, все доходило до крайностей. И все были самыми лучшими друзьями и подружками.

Однако через несколько лет такой жизни – что, вероятно, было неизбежно – непрерывный кайф начал выветриваться. А ко мне вернулись колебания настроения. Неделя вечеринок в Сан-Паулу сменялась неделей, когда я не могла встать с постели. Я возвращалась домой из танцевального клуба, смотрела на двадцать восемь постов, документирующих мой #эпохальныйвечер, и начинала плакать. Кто такая была эта женщина, и почему я не чувствовала себя такой же счастливой, какой выглядела она? Иногда, когда я плыла на гондоле по каналам Венеции или брела по улицам Ханоя, я разглядывала местных жителей, живущих своей простой жизнью, и хотя я знала, что они борются за жизнь так, как мне и в голову прийти не могло, мне хотелось плакать от зависти. «Представить только – свобода быть такими невидимыми!»

Иногда, когда я в одиночестве лежала в темном номере отеля в чужой стране или слушала бессонное шипение воздуха в системе вентиляции частного самолета, я гадала: «А есть что-то больше и лучше этого? Может быть, я забыла, каково это – наслаждаться моментом? Кто смотрит на меня и действительно ли им есть до меня дело?» Эти мысли походили на грозовую тучу, нависшую над поляной с пикником и способную всех разогнать. А когда я засыпала, я говорила себе: «Может быть, завтра я навсегда отключу Интернет. Может быть, завтра я откажусь от всего этого. Может быть, завтра я стану более хорошим человеком».

Но на следующий день всходило солнце, и дом моды «Гуччи» приглашал меня представить линейку курток-бомберов с блестками (так что – вперед!), а кто-то предлагал отвезти целую компанию на самолете на виллу в Барбадос, и пятьдесят тысяч незнакомых людей были готовы сказать мне, какая я потрясающая.



А потом, через несколько лет, я встретила Виктора.

Тогда мне было тридцать, и я все отчетливее осознавала срок, когда выдохнусь. Число моих подписчиков и последователей вышло на плато, составив чуть больше половины миллиона, и на тот момент насчитывалось уже с десяток девушек на десять лет моложе меня, которые пропрыгали мимо меня к свету софитов. Все чаще, шагая по своему району, я ловила себя на том, что с тоской смотрю на детей. Их мамочки понимающе улыбались, катя коляски. Люди уступали им дорогу на тротуарах, а они смотрели на меня так, будто знали какой-то универсальный секрет, смысл которого я каким-то образом упустила. У них была любовь, в которую они могли верить всегда, – любовь ребенка.

Я осознала смысл этой странной тяги, этого неуемного желания прикосновения к мягкой, податливой плоти. Видимо, срабатывали мои биологические часы, но дело было не только в этом: мне хотелось построить совершенно новую семью взамен утраченной. Вот чего мне недоставало, вот что могло прогнать поедающую меня тоску. Мне нужен был ребенок, и как можно скорее. А может быть, двое или трое детей.

Трудно встречаться с мужчиной, когда ты каждую неделю – в другом городе, но я проявила немалые старания, и в итоге кое с кем познакомилась на вечеринке. Его звали Виктор Коулмен. Его мать была сенатором от штата Мэриленд, а он был финансистом, так что на бумаге он представлял собой идеальный образ холостяка, о котором можно было только мечтать. Из него получился бы превосходный потенциальный отец будущих детей. На фотографиях он тоже выглядел великолепно. Точеные черты лица и тени, лежащие, как на классической скульптуре. Идеальная нордическая шевелюра волнистых светлых волос. Правда, поначалу мне хотелось сберечь его лично для себя и не позволять моему алчному сообществу сожрать его в комментариях.

Но вот где он не был так уж хорош – в постели. Мы подолгу барахтались в темноте и никак не могли подстроиться друг к другу. Во всем прочем отношения у нас были идеально легкими. Мы сходились во вкусах и ладили в мелочах. Мы чудесно занимались повседневными делами – гуляли с моим псом, мистером Багглзом, болтали о воскресной страничке моды в газете «Times», смотрели телевизор, лежа в кровати. И мне казалось, что такой и должна быть любовь.

Виктор наконец задал мне вопрос, когда мы с ним весной прогуливались по Центральному парку. Он опустился на одно колено на траве…

– Ванесса, ты такая чудесная, ты полна жизни, и я не могу представить себе лучшей спутницы…

А у меня зазвенело в ушах, и не услышала, что он говорил потом.

Я списала это на выброс адреналина.

– О, хорошая новость, девочка, – сказала Саския, когда я сообщила ей о помолвке.

Мы с ней сидели в комнате ожидания косметического салона в Палм-Спрингз перед наложением масок со стволовыми клетками. Все утро мы позировали в вязаных бикини у бассейнов, искупаться в которых нам было нельзя. Девушка-фотограф сидела со своим лэптопом неподалеку и планомерно «фотошопила» прыщики и мешки под глазами, чтобы мы выглядели на двадцать пять процентов красивее, чем на самом деле. Саския захлопала в ладоши, как ребенок.

– О! Это же дает тебе целый новый сюжет! Покупка свадебного платья, цветов, выбор места для церемонии. И уж конечно, мы закатим грандиозную свадебную вечернику! Пригласим всех больших шишек из социальных сетей, так что новость разлетится широко. Твои подписчики просто рехнутся от восторга. И подумай о спонсорах!

В этот момент я осознала, что немножко ненавижу Саскию. – Ответ неверный, – сказала я. – Еще одна попытка.

Саския непонимающе уставилась на меня. Недавно ей нарастили ресницы шерстью норки, и они получились такими длинными, что ей приходилось очень широко открывать глаза, чтобы лучше видеть. Она стала похожа на ошарашенную альпаку.

– Я тебя поздравляю, да?

– Так лучше.

– О’кей, ворчунья. Ты же знаешь, я рада за тебя. Просто я не догадалась, что надо сказать это вслух.

– Я выхожу замуж, потому что люблю его, а не потому, что из этого получится хорошая история для Инстаграма.

Саския проворно отвернулась от меня, чтобы одарить улыбкой приближающуюся к нам даму-косметолога, но я готова поклясться: она сделала большие глаза.

– Ну конечно! – Она сжала мою руку и встала. – А теперь, пожалуйста, скажи мне, что это я буду выбирать платье для невесты. Думаю, мы обратимся к Эли Саабу.



Но конечно, Саския была права, и посты о моей помолвке стали одними из самых популярных в моей карьере. Число моих подписчиков снова пошло вверх. Поначалу Виктор не был против и позволял моему фотографу-ассистенту сопровождать нас в поездках в дирекции ресторанов «Киприани» и «Плаза». Но когда мы пробовали торт «Красный бархат», я, представляя, как будет выглядеть эта фотка с подписью «репетируем перед большим праздником!#свадебный торт#не испачкайменяпожалуйста!», попросила Виктора сделать вид, будто бы он сует мне в рот кусочек, он вдруг взбунтовался. Он искоса глянул на моего нового фотографа, Эмили, двадцатидвухлетнюю выпускницу Нью-Йоркского университета, которая стояла наготове с фотоаппаратом, и она ободряюще улыбнулась ему.

– Чувствую себя дрессированным морским котиком, – проворчал Виктор и поморщился.

– Ты не обязан это делать, если не хочешь.

– Зачем тебе вообще этим заниматься?

Виктор ткнул пальцем в глазурь торта с шоколадом и малиновым муссом, повертел пальцем, вынул его и стал обсасывать.

Я была потрясена его поведением. До этого момента он никогда не высказывался отрицательно о моей карьере.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос.

– Просто я думаю… – Виктор растерялся, медленно вытащил палец изо рта, аккуратно вытер салфеткой и проговорил тихо, чтобы не услышала Эмили: – Просто я думаю, что ты способна на большее, Ванесса. Ты умная. У тебя все есть. Ты можешь заняться чем угодно, чем пожелаешь. Можешь сделать мир лучше. Найди что-нибудь, что тебе хорошо дается.

– Вот именно это мне и дается хорошо, – сказала ему я и, чтобы доказать это, потянула к себе торт, придвинула его к губам и изобразила лукавую усмешку – я такая крутая, я такая земная, и я ни капельки не думаю о калориях в этом торте, – чтобы Эмили запечатлела это мгновение.

Торт «Красный бархат» оказался слишком сладким – таким, что у меня даже зубы свело от боли.

До даты свадьбы оставалось пять месяцев, когда мне позвонил отец и сказал, что умирает.

– Запущенный рак поджелудочной железы, булочка, – сказал он. – Врачи говорят, что дело плохо. У меня даже не несколько месяцев, а несколько недель. Может быть, ты сумеешь приехать домой?

– О господи, папочка. Конечно! О господи!

Его голос звучал непривычно тихо.

– Ванесса… я просто хочу сказать тебе это сейчас… Прости меня, пожалуйста. За все.

Глаза у меня были сухие, но дыхание перехватило. Что-то острое и настойчивое вонзилось в мой центр равновесия. Я могла вот-вот упасть.

– Не надо. Тебе не за что просить прощения.

– Возможно, тебе придется трудно, но не сомневайся в своей силе. Ты – Либлинг. – До меня донесся еле слышный хрип. – Не забывай об этом. Ты должна пробиться – ради Бенни. И ради себя.

Я прилетела в Сан-Франциско, забрала Бенни из Института Орсона, и мы поселились в особняке в Пасифик-Хайтс, чтобы ожидать скорого, но мучительного финала. Организм отца быстро сдавал позиции. Он спал весь день, накачанный морфином. Его тело так распухло и раздулось, что я боялась, что он лопнет, если я его крепко обниму. Когда он спал, мы с Бенни бесцельно слонялись по дому, где прошло наше детство, прикасались к знакомым вещам и задерживали кончики пальцев на их поверхности, испытывая чувство потери. Наши детские спальни, не изменившиеся со времени самоубийства матери, – это были алтари, созданные нашими родителями для поклонения перед теми людьми, которыми мы когда-нибудь должны были стать. Мой принстонский баннер, теннисные трофеи, медали Бенни за победы в соревнованиях по горным лыжам, коробка с шахматами… Семья, которая у нас была раньше.

Мы с братом вместе дежурили у постели умирающего отца. Как-то раз ночью, когда он во сне застонал и заплакал, сражаясь со смертью с такой же силой, с какой раньше сражался за жизнь, мы рядышком сидели на диване и смотрели старые сериалы, которые любили в детстве – «Шоу 70-х», «Друзья», «Симпсоны». Бенни от усталости и под действием своих лекарств наклонился вбок, и его голова легла мне на плечо. Я гладила его растрепанные рыжие волосы так, словно он все еще был маленьким, и, несмотря ни на что, меня посетило чувство невероятного покоя.

Я гадала, что снится моему брату – а может быть, лекарства напрочь отнимали у него сновидения? А потом я задумалась о том, как скажется на Бенни потеря отца. Вдруг он окончательно лишится рассудка? Если так, то кого мне винить на этот раз?

– Не бойся, – прошептала я. – Я позабочусь о тебе.

Бенни приоткрыл один глаз:

– С чего ты взяла, что это обо мне надо заботиться?

И тут он рассмеялся, чтобы я поняла, что он шутит, но почему-то мне стало очень не по себе. Бенни словно бы распознал что-то такое во мне, что было и внутри него. Нечто такое, что жило и в нашей матери. Брат будто бы подсказал мне, как опасно близко я подошла к этой грани.



Наш отец умер внезапно. У него негромко заклокотало в груди и дрогнули руки и ноги. Я думала, что у нас что-то случится перед его смертью – нечто вроде сцены из кинофильма у постели умирающего, и отец скажет мне, как он мной гордится… Но в итоге он не пришел в сознание, и я держала его холодеющую руку в своих руках, и на наши руки падали мои слезы. По другую сторону от кровати на стуле сидел Бенни, он раскачивался назад и вперед, цепко обхватив руками грудь.

Медсестра из хосписа на цыпочках ходила по комнате и предпринимала неизбежные шаги: врач, директор похоронного бюро, автор некролога, юрист.

Я была совершенно растеряна и сделала то, что умела делать лучше всего: достала телефон из кармана и сфотографировала свои руки, сжимавшие руку отца. Нужно было что-то сделать, чтобы запечатлеть эту последнюю ниточку связи между нами, пока все не ушло неминуемо и навсегда. Почти не задумываясь, я выгрузила фотографию в Инстаграм: #мой-бедный папочка. При этом я думала: «Посмотрите на меня. Посмотрите, как я печальна. Наполните эту пустоту любовью». Через несколько секунд посыпались слова соболезнования: «Как жалко тебя… Какое трогательное фото… Ванесса, напиши в личку, хочу виртуально обнять тебя…» Добрые слова от незнакомых людей с щедрым сердцем. Правда, личного в них было не больше, чем в неоновой афише кинофильма. Я прекрасно знала, что через несколько секунд после комментария каждый из этих людей уже перескочил к следующему посту в своей ленте, а про меня забыл.

Я закрыла приложение и не открывала его потом целых две недели.

Мы остались одни – Бенни и я. Только мы теперь были друг у друга.

Виктор прилетел на похороны и обнимал меня, когда я плакала. Но ему сразу надо было улететь обратно, чтобы побывать на политическом фандрайзере[76]. Это было нужно его матери, которую выдвинули кандидатом на пост вице-президента на предстоящих выборах.

Неделю спустя я еще была в Сан-Франциско, разбиралась с делами отца. Виктор позвонил мне. Мы немного поболтали о разных пустяках, и вдруг он подбросил маленькую бомбу:

– Послушай, Ванесса, я тут подумал… Нам стоило бы отложить свадьбу.

– Да нет, все в порядке. Отец не хотел бы, чтобы я что-то откладывала. Он бы хотел, чтобы я продолжала жить, как жила.

На другом конце провода воцарилось неловкое молчание. И до меня дошло, что я неверно поняла Виктора.

– Слушай. Ты шутишь. Ты меня бросаешь? У меня только что умер отец, а теперь ты меня бросаешь?

– Время неудачное, я понимаю… Но потом стало бы еще хуже. – Голос Виктора зазвучал напряженно. – Прости меня, пожалуйста, Ван. Мне очень, очень жаль.

Я сидела на полу в спальне родителей и разбирала старые фотоальбомы. Я вскочила, и куча фотографий, которые я держала на коленях, упала на пол.

– Какого черта? В чем дело?

– Просто я подумал… – начал Виктор и не договорил. – Мне хочется… чего-то большего, наверное? Понимаешь?

– Нет. – Мой голос стал ледяным и стальным от гнева. – Не понимаю. Не понимаю, о чем ты говоришь вообще.

Последовала еще одна долгая пауза. Виктор находился в своем офисе, в этом у меня не было сомнений, потому что до меня доносился приглушенный гул Манхэттена за его окнами, гудки такси, пробирающихся в середине дня через пробки.

– Эта фотография руки твоего отца после его смерти… – наконец произнес Виктор. – Я увидел ее в твоей хронике и похолодел. Если нам предстоит такая жизнь… Понимаешь? Все на тарелочке для всего мира, чтобы все видели. Наши самые интимные моменты напоказ, и все монетизировано, все – наживка для чужих людей. Я этого не хочу.

Я посмотрела на разбросанные по полу фотографии и обратила внимание на одну из них, где был запечатлен новорожденный Бенни – всего через несколько дней после того, как его привезли из роддома домой. Мне тогда было три года, и я осторожно держала его на руках, а мама сидела рядом и обнимала нас, оберегая обоих. И у нее, и у меня взгляд был напряженный. Казалось, мы обе знаем о том, какая зыбкая перегородка отделяет жизнь от смерти. Махни рукой – и она сломана.

– Дело в твоей матери, да? Она почему-то считает, что я поврежу твоему бизнесу? Что я чересчур сильно свечусь?

– Ну… – протянул Виктор.

До меня из динамика телефона донесся звук сирены неотложки, и я невольно задумалась о человеке, которого в ней везут, о смерти, приближающейся к человеку в то самое время, когда неотложка едет неведомо куда в час пик.

– Она не ошибается, – продолжал Виктор. – Твой образ жизни… просто… Картина выглядит не очень хорошо. Наследница трастового фонда, порхающая по миру в дорогих нарядах, – мне это не очень близко. При том, сколько сейчас разговоров о классовом неравенстве… Я хочу сказать… Ты же сама видела, что случилось с Луизой Линтон[77].

– Черт побери, я себя сама создала! Я все это сделала сама!

Правда, выкрикивая эти слова в микрофон телефонной трубки, я с чувством вины вспоминала об ожидающем меня на письменном столе в Манхэттене чеком на выплату ежемесячной прибыли.

– И что? Твоя мамочка считает, что ее сыну не стоит появляться в компании с наследницей трастового фонда? Нельзя, чтобы видели, как он с ней летает на частных самолетах? Но при этом денежки моего отца она бы для своей кампании взяла глазом не моргнув? Лицемерка. Разве ты не видишь? Люди на нас злятся… при том, что в мгновение ока поменяли бы свою жизнь на нашу, будь у них такая возможность. Они хотят быть нами, они убили бы кого-нибудь, лишь бы оказаться на борту частного самолета. Как думаешь, почему у меня полмиллиона последователей?

– Как бы то ни было, Ванесса. – Виктор вздохнул. – Дело не только в моей матери. А если я тоже решу пойти в политику? Я об этом уже какое-то время думаю. Твоя работа, твоя жизнь… Они мне кажутся… мелкими. Пустыми.

– Я создала сообщество, – пылко возразила я. – Сообщества – это важная часть жизни людей.

– Как и реальность, Ванесса. На самом деле никого из этих людей ты не знаешь. Они только говорят тебе, какая ты восхитительная. Во всем этом нет ничего подлинного. День за днем происходит предсказуемое позерство – вечеринки, показы мод… «О-о-о-о-о, как она великолепно выглядит, сидя на ступеньках этого четырехзвездочного отеля!» Стереть, повторить.

Эти слова были неприятно близки к истине.

– И что теперь? – выпалила я. – Ты работаешь в сфере финансов, Виктор. Так что не говори мне о том, что такое «мелко». Значит, если я не буду мелькать на фотках, ты каким-то образом станешь просвещенным человеком? Бросишь свою работу и начнешь строить сортиры в Мозамбике?

– На самом деле… – Виктор кашлянул. – Я только что записался на курс медитации.

– Да пошел ты! – выкрикнула я и швырнула мобильник через всю комнату.

А потом сняла с пальца помолвочное кольцо и бросила его туда же, куда улетел телефон. Кольцо закатилось в угол, а когда несколько дней спустя я решила его найти, оно исчезло бесследно. Я была почти уверена, что кольцо забрал кто-то из уборщиков.

«Вот и хорошо, – подумала я. – Пусть забирают».

На следующей неделе было зачитано завещание отца. Ясное дело, папа не завещал Стоунхейвен моему брату. Как он мог оставить поместье тому, кто поклялся спалить его дотла?

Нет, теперь дом становился моей обузой. Барахло пяти поколений моих предков, наследие Либлингов. Теперь я стала хранительницей всего этого.

Но вскоре я поняла, что Стоунхейвен – это еще и подарок. Потому что когда я возвратилась в Нью-Йорк, я не сумела найти в себе энтузиазма для прежней, «победной» жизни. Вместо организации поездок и фотосессий я заперлась у себя в квартире, стала питаться джелато[78] с подсоленной карамелью и без перерыва смотрела сериалы на канале Netflix. Мои публикации стали все реже, а перерывы между ними – все более длительны. Золотое правило инфлюенсинга гласит: «Не огорчай свою аудиторию», а у меня не было сил улыбаться. Саския, Трини и Майя посылали мне встревоженные сообщения: «Ты что-то совсем мало постишь – ты в порядке?», «Что происходит? Волнуюсь за тебя. Целую» и так далее, но из их каналов я конечно же прекрасно знала, что они продолжают свою жизнь без меня. Новая девушка – двадцатиоднолетняя швейцарка по имени Марсель – заняла мое место в самолете и вместе с остальными полетела в Канны.

Мистер Багглз попал под такси по дороге в Брайент-парк.

Мои поклонники начали сердиться на отсутствие публикаций, а потом и вовсе перестали следить за мной. Все чаще вместо купания в хвалебных комментариях к моим постам я стала натыкаться на неприятные и даже ужасные, типа «Проваливай, сучка», «Где же твое кольцо – кинули тебя, да?», «Ха-ха. Думаешь, ты крутая, потому что богатенькая? А что же ты не продала то уродское платье и не пожертвовала деньги детишкам беженцев?»

В социальных сетях так – или все, или ничего. Либо цветистые восторги, либо возмущение и злоба шантажистов или троллей. Культура подписей к фотографиям и комментариев при всей их краткости оставляет нечто между строк, именно там и можно найти настоящую жизнь. Поэтому я понимала, что не стоит обращать внимание на эту пустую шумиху, поднятую теми, кто не знал обо мне толком ничего, но поделать с собой ничего не могла. За что они так проклинали меня, совершенно незнакомого человека? Неужели они думали, что я на своих высотах дышу таким разреженным воздухом, что не чувствую боли?

С каждым новым оскорблением до меня доносилось эхо слов Виктора: «Твоя работа, твоя жизнь… Они мне кажутся… мелкими. Пустыми». Я вспоминала взгляд отца в тот момент, когда я рассказала ему, чем занимаюсь. «Это не карьера, булочка, это просто блестящая игрушка, которая очень быстро состарится и потускнеет».

Возможно, они оба были правы.

И все же я не могла не гадать: неужели люди становились моими последователями только для того, чтобы потом меня возненавидеть? У меня ведь и в мыслях не было становиться олицетворением привилегий. Всем этим я занималась исключительно потому, что это приносило мне удовольствие. Я была довольна собой. Но я посмотрела на горы одежды у себя в гардеробной, на ни разу не надетые платья с пятизначными ценниками, и мне стало худо. Как я превратилась в такого человека? И мне стало ясно: я больше не хочу быть ей.

С «победной» жизнью было покончено. Мне нужно было уехать из Нью-Йорка и заняться чем-то другим. Но чем?

И вот однажды, бессонной ночью ко мне пришел ответ: Стоунхейвен. Я перееду туда и по-настоящему поставлю перед собой цель – стать человеком, примирившимся с миром, уравновешенным и уверенным в себе. (Время от времени я баловалась вдохновляющими цитатами на эту тему на своем канале, чтобы заполнять паузы (А вот и вдохновляющий лозунг дня, ребята! #матьтереза #безмятежность #доброта). Я вдохну жизнь в Стоунхейвен, сделаю его вновь обитаемым и привлекательным – домом, в который когда-нибудь захотят приезжать мои дети. Я смогу там все переделать или, по крайней мере, сделать косметический ремонт. Уберу тени трагедии, начну историю Либлингов заново! И кстати, бонус: это сможет стать абсолютно новой историей для социальных сетей: «Ванесса Либлинг переезжает в фамильное поместье на озере Тахо, чтобы найти себя».

Я позвонила Бенни, чтобы рассказать ему о своих планах. Он долго молчал.

– Ты же понимаешь, я не стану к тебе туда приезжать, Ванесса. Я не смогу там жить.

– Приезжать к тебе буду я, – ответила я. – К тому же это ненадолго. Пока я не придумаю, что делать дальше.

– Ты ужасно импульсивна, – сказал мой брат. – Ты хоть на секунду задумайся. Это просто кошмарная идея.

Я осознавала, что хватаюсь за соломинку, но именно соломинка мне сейчас была нужна. За неделю я упаковала всю мою жизнь в коробки, в том числе и свадебное платье, которое мне так и не удалось надеть, уволила всех своих помощников и прекратила аренду квартиры в Трибеке.

Саския и Эвангелина устроили для меня прощальную вечеринку на крыше в Чайна-тауне, с ди-джеем и гостями – собралась половина Манхэттена. Я была в серебристом платье мини, сшитом Кристианом Сириано специально для меня, и расточала поцелуи и приглашения навестить меня в фамильном поместье. Если верить моим словам, получалось, что Стоунхейвен не хуже, чем Хэмптонс[79], и даже лучше.

– Мы приедем летом! – ворковала Майя. – Я привезу с собой девушек, раздобудем спонсоров и будем целую неделю отшельничать – будет у нас спа-курорт!

У меня не хватило духу сказать ей, что поблизости от Стоунхейвена никаких спа-курортов нет, нет и салонов красоты, нет ресторанов, где подают тосты из авокадо. А вот Саския, похоже, догадалась об этом без моей помощи. В конце вечеринки она обняла меня так, словно прощалась со мной навсегда.

Но уехать как можно скорее у меня не получилось.

Фургон для перевозки вещей прибыл на следующий день и увез мою жизнь. Я сделала последнее фото, на котором запечатлела уезжающий фургон, колеса которого издавали не самые приятные звуки, шурша по мостовой. Фотку я загрузила в Инстаграм: «Итак, я начинаю новое путешествие! „Любая великая мечта начинается с мечтателя“ – Хелен Келлер, #какточносказано».

Позже я обнаружу, что Виктор поставил лайк под этой фотографией, а я даже не стала размышлять о том, что именно ему понравилось – позитивность или мой отъезд как таковой.

Когда я приехала, Стоунхейвен показался мне капсулой машины времени. Ничего здесь не изменилось за несколько лет, с того дня, как мы уехали. Мебель все так же была покрыта белыми чехлами, старинные часы в холле остановились на 1 1:25, срок годности консервированного фуа-гра истек в две тысячи десятом году. Нигде не было заметно пыли, за домом хорошо ухаживали – спасибо управляющему и его жене, которые до смерти моего отца и того времени, когда прекратилась оплата по счетам, жили в коттедже на дальнем краю поместья. И тем не менее, когда я шла по темным, безжизненным комнатам, у меня было такое ощущение, будто я оказалась в склепе. Все было холодным на ощупь и неподатливым.

Потом время от времени, когда я передвигалась по дому – снимала чехлы с мебели, осматривала стеллажи с книгами, – у меня возникало ощущение, будто бы где-то рядом призрак моей матери. Вдруг мне не глаза попадалась вмятина на обивке дивана в библиотеке на той подушке, на которую она обычно садилась. Если я устраивалась на этом месте, я вдруг ощущала покалывание в затылке. Казалось, кто-то легонько дует мне в волосы. Я закрывала глаза и пыталась представить себе, как это было, когда маман обнимала меня, но вместо этого я чувствовала холодок под ложечкой. Казалось, пальцы скелета прикасаются ко мне.

Однажды я оказалась в гостевой спальне, где в застекленном шкафчике по-прежнему томились птички из мейсенского фарфора и ждали, чтобы кто-то их отпустил на волю. Я вытащила одну из них – желтую канарейку, – и повертела в руках, вспоминая, как мама разжала пальцы и уронила на пол попугайчика. Я стояла и гадала, не отождествляла ли моя мать себя с этими птичками в стеклянной клетке. Я думала о том, не было ли ее самоубийство побегом не только от боли из-за неудачного замужества и переживаний за проблемного ребенка, но и попыткой вырваться из клетки, в которой она оказалась заперта.

«Я не позволю этому дому убить и меня», – подумала я и встряхнулась, чтобы прогнать пугающую мысль.

Я была настолько одинока, что это никак не помогало делу. Если смотреть на карту, до Тахо-Сити было рукой подать, но мне казалось, что это на другом краю мира. Я не понимала, как можно обзавестись друзьями в этом тихом уголке Западного побережья. Люди приезжают на озеро Тахо и уезжают. Неделю огни в окнах дачных домов вдоль берега горят, а на следующей неделе дома уже стоят темные. Есть небольшой магазин неподалеку, у шоссе. Местные жители там пьют кофе. Кто-то из «Рино газетт-джорнал» узнал меня. Там, заметив возле магазина мой «мерседес»-универсал, решили, что я тут проездом.

В общем, я проводила дни в одиночестве, бродила по комнатам и все чаще сама чувствовала себя птицей в клетке. Порой я гуляла по территории поместья, по берегу до шоссе и обратно, ходила кругами до тех пор, пока не начинали болеть щиколотки, но при этом не встречала ни души. В теплые дни я, бывало, доходила до конца пирса, где водные лыжники взбаламучивали зеркальную поверхность озера. Там я дисциплинированно делала селфи в бикини: «Обожаю мою#жизньнаозере!» В непогожие дни я валялась в постели, закрывала ставни и прокручивала свой архив в Инстаграме – тысячи тысяч фотографий незнакомой женщины с моим именем и фамилией. «Социальные сети выкармливают нарцисстическое чудовище, живущее внутри каждого из нас, – думала я. – Они кормят этого монстра и растят его до тех пор, пока он не берет верх, а ты остаешься снаружи оболочки и только смотришь на изображения этого существа, как и все остальные, кто подписан на твой канал, и гадаешь, что же это такое, порожденное тобой, и почему оно живет той жизнью, которой хочешь жить ты».

Порой даже я сама кое-что про себя отчетливо понимала.



Однажды утром, отправившись на прогулку по поместью, я открыла деревянные двери старого каменного лодочного сарая и обнаружила там «Джудиберд». Отец так и не удосужился продать эту яхту, так что она до сих пор висела на гидравлическом подъемнике, всего в нескольких футах от поверхности озера. Управляющий позаботился о том, чтобы топливный бак катера был заправлен бензином, аккумуляторы заряжены, но все равно лодка выглядела заброшенной и забытой, она походила на выброшенного на берег кита. Чехол покрылся паутиной и птичьим пометом – постарались ласточки, поселившиеся под крышей сарая.

Я стояла на деревянном трапе возле катера. Холодная вода плескалась рядом с моими кроссовками. Я протянула руку, чтобы прикоснуться к борту лодки – можно подумать, что потрогав пластик, я могла ощутить внутри него призрак матери. Половицы настила заскрипели под моими ногами и погнулись, изъеденные сыростью. На одно краткое мгновение я задумалась, а каково это было на самом деле – вывести «Джудиберд» на середину озера и спрыгнуть в воду, набив карманы книгами, тяжелыми, как камни. Стало ли бы это облегчением? Словно во сне, моя рука потянулась к кнопке подъемника, с помощью которого катер опустился бы на воду.

Но я тут же отдернула руку: «Я – не моя мать. Я не хочу быть ей».

Я отвернулась от катера, вышла из лодочного сарая, заперла двери и поклялась, что больше никогда сюда не зайду.

Пришло лето, озеро наполнилось всевозможными лодками, а окрестные дороги и тропинки – туристами. В Стоунхейвене ничего не изменилось. А потом как-то раз днем я возвращалась от пристани к дому и заметила пустующий домик смотрителя. Я остановилась и заглянула в окно. Внутри этого коттеджа я ни разу не бывала и с изумлением увидела, что он до сих пор полностью обставлен, там чисто и порядок. И тут словно искорка вспыхнула во мне, и тут же возникла мысль: «Так вот же ответ на все мои проблемы!» Я могла бы сдавать в аренду этот коттедж! Почему бы и нет? Это принесло бы жизнь в поместье, а без этого – Бог свидетель! – я могла бы попросту рехнуться, если мне будет не с кем поговорить, кроме помощницы по хозяйству. Это дало бы мне точку отсчета внутри нарастающей пустоты моей нынешней жизни.

Две недели спустя прибыли мои первые гости по объявлению на сайте jet.set.com – молодая французская парочка, любители посидеть на берегу, у самой воды, и пить вино целыми днями. У жены была с собой гитара, и когда над озером угасали последние краски заката, она пела старые эстрадные песни мечтательным голосом, с легким пришепетыванием. Я сидела рядом с супругами, мы говорили о тех местах, которые особенно любим в Париже, и я ощущала странную ностальгию по той жизни, какой жила всего-то шесть месяцев назад Ванесса Либлинг, путешественница по миру, законодательница мод, посол брендов, инфлюенсер Инстаграма. Тосковала ли я по жизни в этом обличье? Может быть, немножко. Но в присутствии этих гостей мне было веселее, а когда мы вместе распевали «When I’m Sixty Four»[80], мне казалось, что я смотрю со стороны на более цельного человека, которым могла бы стать.

За французами последовали супруги-пенсионеры из Феникса, потом – компания немцев, путешествующих по горам Невады на велосипедах, за ними – три мамочки из Сан-Франциско, решившие устроить себе уик-энд-девичник, потом – невероятно деликатная дама из Канады с чемоданом, битком набитым любовными романами. И все это были нормальные люди, живущие обычной жизнью. Среди моих гостей попадались и такие, кто жаждал одиночества, но были и другие, жаждавшие экскурсий по окрестностям, и я водила их на прогулки вблизи Изумрудного залива, на концерты на берегу, под открытым небом, и в кафе «Огненный знак», где подавали яйца «бенедикт» и горячий какао. При этом мои дни наполнялись целями и задачами, и ощущение одиночества отступало. Вдобавок я имела уйму материалов для загрузки фоток в Инстаграм. Дни пролетали один за другим.

Но когда лето подошло к концу, закончились и заявки на аренду коттеджа. Вернулись пустые, ничем не занятые дни, а с ними – и шепчущий голос в голове: «Что теперь? Чем ты здесь занимаешься? Долго ли ты так протянешь? Кто ты такая на самом деле и что ты творишь со своей жизнью?»



Однажды в начале ноября я проснулась и обнаружила у себя в почтовом ящике мейл от неких Майкла и Эшли. «Здравствуйте, – было написано в письмо. – Мы – пара творческих людей из Портленда. Ищем тихое место, где бы провести несколько недель, а может, быть, и больше. Майкл, преподаватель английского языка, взял отпуск, чтобы посвятить время написанию книги, а я – учитель йоги. Мы решили немного отдохнуть от будничной жизни, а ваш коттедж кажется нам просто идеальным! Свободен ли он в данное время? Мы на jet.set новички, поэтому у нас пока нет резюме, но мы с радостью расскажем вам больше о себе при личной встрече – если хотите!»

Я долго смотрела на их фотографию. Эшли стояла впереди Майкла, и он обнимал ее одной рукой за плечи и упирался подбородком в ее макушку. Они весело смеялись над какой-то, только им ведомой шуткой. Внешне они были интеллигентными, привлекательными и основательными – совсем как модели в рекламе Патагонии. Меня сразу потянуло к ним. В их улыбках была легкость и уверенность, они были счастливы вместе, и это передавалось мне. Майкл, на мой взгляд, был очень хорош собой. Что касалось ее… Я ввела ее имя и фамилию в поисковую строку браузера и, отсеяв тысячу других Эшли Смит, наконец разыскала ее сайт: «Эшли Смит, Йога, Орегон». А вот и она сама – на пляже, сидит в позе лотоса, безмятежно опустив глаза и воздев руки к небу. «Нам нужно научиться хотеть того, что у нас есть, а не иметь то, чего мы хотим, учит Далай-лама. Я верю, что моя роль учителя – и человека! – помогать людям прийти к осознанию этого и при этом найти спокойствие и мир внутри себя. Только изнутри мы можем обнаружить ценность, которую ищем в других местах всю жизнь».

Казалось, это написано специально для меня. Я увеличила фотографию, чтобы лучше рассмотреть Эшли, и была зачарована безмятежным и понимающим выражением ее красивого лица. Она выглядела человеком, каким я сама хотела бы стать, таким, каким я притворялась на своем канале в социальной сети. Я думала о том, чему могла бы научиться у нее.

Я ощутила душевный подъем. Мое сердце забилось чаще, я стала возвращаться к жизни. И я без раздумий нажала кнопку «Ответить».

«Коттедж свободен, можете жить здесь, сколько пожелаете, – написала я. – Жду вас, чтобы познакомиться поближе!»

Глава четырнадцатая

Ванесса

А вот и она.

Эшли занимается йогой на лужайке, освещенная мягкими лучами утреннего солнца. От ее кожи в воздух поднимается пар. Ее коврик похож на язык, высунутый в сторону озера. Я никогда не была фанаткой йоги – всегда предпочитала изнурительные пешие походы или отжимания. Но когда я смотрю на Эшли, выполняющую «приветствия Солнцу», я понимаю, что это еще одно, что мне следует изменить в себе. Похоже, это очень сосредоточивает. Оттуда, где я стою, из окна кухни, Эшли кажется мне плывущей в воздухе, будто бы стоит ей только оттолкнуться ногой – и она взлетит.

И… О! Освещение просто идеальное для фотосъемки, а со времени последнего снимка прошло не меньше двенадцати часов (интересно, насколько я устарела на этот раз?). Я беру смартфон и делаю снимок Эшли – ее безмятежное лицо на фоне озера, ее фигура в форме треугольника, ее пальцы, устремленные к небу. Я выгружаю фотографию на свой канал: «Мой личный придворный воин. #йога #приветствиесолнцу #доброеутро». Может быть, мне стоило спросить разрешения у Эшли, но насколько она уже идентифицируется в социальных сетях? Да и с какой стати ей быть против? Она же этим зарабатывает на жизнь, так что будет ей неплохая реклама. Я нажала кнопку «обновить» и дождалась момента, пока не появились свежие лайки. В это мгновение выброс допамина должен был вернуть меня к жизни. Вот.

Потом я стою у окна, как загипнотизированная, почти полчаса, а Эшли выполняет одну асану за другой и наконец заканчивает упражнения «шавасаной». Она ложится плашмя на росистую траву и лежит так долго, что я начинаю гадать – уж не заснула ли она? Но вот она поднимается, резко оборачивается и вот уже во второй раз ловит меня на том, что я на нее смотрю. Она может решить, что я за ней шпионю (а наверное, отчасти это так и есть).

Я машу Эшли рукой. Она машет в ответ. Я жестом зову ее в дом. Они берет коврик и идет к задней двери, где я встречаю ее с чашкой кофе в руке.

Она утирает пот со лба полотенцем – оно из домика смотрителя. Она улыбается мне и демонстрирует при этом очаровательный кривоватый левый резец.

– Прошу прощения. Надо мне было спросить, не будете ли вы против, если я буду заниматься йогой у вас на лужайке. Но рассвет был так прекрасен, что я не смогла устоять. День сам позвал меня.

– Ничего страшного, – говорю я. – На самом деле я только что подумала, что завтра могла бы к вам присоединиться.

Я сразу понимаю, что это звучит слишком назойливо, преждевременно.

А Эшли улыбается:

– Конечно! – Она указывает на чашку в моей руке: – Могу я выпросить чашку кофе? В коттедже кофе нет.

– Ну конечно! – Я рада, даже слишком сильно. – И выпрашивать не надо.

Эшли входит в дом, и я вновь ощущаю это излучение тепла, исходящее от нее, эту жизнь, это сияние. Когда она оказывается в моем пространстве, она действует на меня подобно электрошоку.

– Майкл с вами йогой не занимается?

Я хожу по кухне и вожусь с итальянской кофе-машиной – я с ней еще не очень хорошо освоилась.

Эшли негромко смеется:

– Если бы я его разбудила в такую рань, он бы мне точно голову оторвал. – Она берет у меня кофе, делает глоток и улыбается, глядя на меня поверх края кружки. – Скажем так, йога – это мое, а не его.

– Ага, – понимающе киваю я, подливаю себе кофе и стоя, не совсем понимая, что бы еще сказать.

Когда я в последний раз пробовала с кем-то подружиться? О чем вообще принято разговаривать? Я вспоминаю своих подружек из Нью-Йорка – Саскию, Евангелину, Майю и Трини, своих постоянных спутниц и партнерш по показухе. Мы проводили рядом так много времени, а почти совсем ни о чем не говорили. Наши разговоры вертелись в основном вокруг названий брендов, модных диет и рекомендаций ресторанов, и в то время это казалось таким облегчением – возможность скользить по поверхности вещей, не задумываясь о мраке, лежащем внизу. Но теперь я вижу, что как раз это и было симптомом страшной пустоты, мелкости. Когда умер мой отец, все девушки прислали мне текстовые сообщения, но ни одна из них не позвонила мне. Может быть, тогда я начала догадываться, что наша дружба походила на тонкую корочку льда на поверхности озера, что она была преградой к чему-то более глубокому.

Может быть, Эшли так интригует меня, потому что, кроме нее, мне сейчас больше не с кем подружиться, но в ней есть что-то еще – то, что она кажется мне каким-то образом связанной с чем-то, наполненным смыслом, – и это вселяет в меня бодрость. Она передвигается по кухне, легонько прикасаясь к поверхности мебели, словно бы проверяя вещи на прочность. Похоже, при этом она не замечает моего любопытства. Видит ли она, что я смотрю на нее, словно на спасательный круг, за который можно ухватиться, чтобы не утонуть?

Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я знаю, что во мне многое достойно ненависти. Я тщеславная, поверхностная, привилегированная, я ничего не сделала для того, чтобы мир стал лучше, я думаю только о трагедии своей семьи и совершенно не задумываюсь о бедах общества. Вместо того чтобы по-настоящему стать хорошим человеком, я стала стараться выглядеть хорошим человеком. Но это не лучшее для начала! Не лучшее начинать снаружи, верно? Покажи мне, что еще я могла бы сделать!

– Не хотите посидеть в библиотеке? – выпаливаю я. – Там теплее.

– С удовольствием! – лучисто улыбается Эшли.

Я веду ее в библиотеку – пожалуй, наименее мрачную комнату в доме. Здесь горит камин, стоит мягкий диван, все книги излучают солидность. Я сажусь и оставляю место для Эшли рядом с собой. Она немного медлит на пороге и пробегает взглядом по книжным полкам, словно ищет что-то. Я гадаю – может быть, ей неловко, она боится запятнать потом бархатную обивку? Я хочу успокоить ее, чтобы она не переживала.

Эшли смотрит в сторону камина, и я понимаю, что она разглядывает семейную фотографию в рамке на каминной доске. – О, это моя семья, – говорю я. – Мама, папа, младший брат.

Эшли смущенно смеется:

– Вы, похоже, очень дружны.

– Были.

– Были?

Эшли не спускает глаз с фотографии. По ее лицу пробегает тень. Наконец она все же подходит и садится со мной рядом.

– Моя мать умерла, когда мне было девятнадцать. Она утонула. Мой отец умер в этом году.

Я вдруг осознаю, что не произносила этих слов несколько месяцев. Внезапно тоска овладевает мной, и я начинаю плакать. Даже не плакать, а горько рыдать. Эшли оборачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. «Господи Боже… Она решит, что я ненормальная».

– Господи… Простите меня. Я сама не знала, что моя рана еще совсем не зажила… Просто… Не могу поверить, что моей семьи уже нет.

– А ваш брат? – часто моргая, спрашивает Эшли.

– Он психически болен, так что от него нет никакой поддержки. Простите еще раз – свалила на вас свою тоску.

– Не извиняйтесь.

Я вижу по взгляду Эшли, что ее чувства в смятении. Я оттолкнула ее? Неужели я все испортила? Но вот черты ее лица смягчаются, взгляд становится спокойным. Ее рука тянется ко мне и ложится поверх моей руки.

– А как умер ваш отец?

– От рака. Поздний диагноз.

Я вижу, как Эшли сглатывает слюну.

– О. Как ужасно.

– Да, – киваю я. – Наверное, это самый мучительный уход из жизни – медленно, когда болезнь просто съедает тебя. Казалось, рак будто бы похитил отца, а потом бросил его тело умирать неделю за неделей. А мне пришлось просто сидеть рядом и смотреть на это… и желать, чтобы он умер, чтобы все это закончилось, и папа избавился от боли… но при этом я все равно умоляла отца пожить еще немного ради меня.

Я готова говорить еще, но вижу, что Эшли явно огорчена, и я обрываю себя. Она крепче сжимает мою руку.

– Звучит ужасно, – хрипло произносит она, едва не плача.

Я удивлена и тронута тем, что она так сочувствует мне из-за смерти моего отца. Наверное, она – эмпат (а мне бы так хотелось стать эмпатом!).

Слезы стекают по крыльям носа. Мне бы надо стереть их, но мне не хочется отстранять руку Эшли, и я сижу, и слезы льются и падают на бархатную обивку дивана. Лужицы моей тоски.

– Мне сейчас… очень… одиноко, – еле слышно бормочу я.

– Я даже представить себе такого не могу. – Эшли какое-то время молчит. – А может быть, могу. – В ее голосе что-то вдруг резко меняется, речь становится более робкой. Она словно бы не совсем доверяет словам, которые произносит. – Моего отца тоже уже нет. А моя мама… она тяжело болеет.

Мы смотрим друг на друга. Что-то болезненное и острое пробегает между нами, безмолвное понимание, какое бывает только между людьми, рано потерявшими родителей. Как ужасно жить без них.

– А как умер твой отец? – спрашиваю я, спохватываюсь и прошу прощения: – Извини, можно на «ты»?

– Конечно, – отвечает Эшли и на миг отводит глаза, а когда возвращается ко мне взглядом, я вижу в ее глазах тоскливую пустоту. Она словно бы извлекает старые воспоминания из глубины кладовых сознания. Она разжимает руку. – Инфаркт. Это случилось совершенно неожиданно и было так ужасно. Он был таким… добрым и мягким человеком. По профессии он был стоматолог. Мы были очень близки. Даже тогда, когда я уехала учиться в университет, он мне звонил каждый день. Другие отцы этого не делали. – Эшли приподняла и опустила плечи – почти театрально, как бы пытаясь отделаться от воспоминаний. – Ну ладно. Как я люблю говорить: «Вдыхай будущее, выдыхай прошлое».

Мне это нравится. Я вдыхаю и выдыхаю, но плакать все равно хочется.

– А твоя мама?

– Моя мама? – Эшли часто моргает. Она словно бы не готова к этому вопросу. Ее рука падает на диванную подушку, и она с силой потирает ее другой рукой. – О, она очень добрая.

– А чем она занимается?

– Чем занимается? – Эшли немного растеряна. – Она медсестра. Она любит заботиться о людях. То есть… любила, пока не заболела.

– Значит, это у тебя от нее.

Эшли легонько царапает бархат ногтями, но у меня не хватает смелости сказать ей, чтобы она это прекратила.

– Что от нее?

– Забота о людях. Йога – это же тоже целительство, верно?

– О да. Так и есть.

Я наклоняюсь ближе к Эшли:

– Наверное, это ужасно изматывает – посвящать свою жизнь стараниям помочь другим людям. Думаю, ты крепко спишь по ночам.

Эшли смотрит на свои руки на диванной обивке и громко смеется:

– Да, я сплю просто отлично.

– «Йога учит нас исцелять то, что нельзя терпеть, и терпеть то, что нельзя исцелить», – произношу я, не дав себе труда подумать, и добавляю: – Я прочла это на твоей странице в Фейсбуке.

– О да, конечно. Кажется, это сказал Айенгар? – Она смотрит на меня с удивлением. – Ты искала меня в Интернете?

– Прости, надо было притвориться, что я этого не делала? Я в том смысле, что теперь все этим занимаются. Как я понимаю, ты нашла мой канал в Инстаграме, верно?

Глаза Эшли словно бы затуманиваются, они становятся темными и непонятными.