– Тогда и мне остается исполнить свой, – гордо выпрямился король. – Слово за вами! Чего же вы хотите, господин виконт де Монтгомери?
XXVIII. Радость и тревога
«Господин виконт де Монтгомери!»
Это имя в устах короля значило больше, чем обещание. Габриэль торжествовал. Генрих готов был простить!
Диана шепнула подошедшему к ней коннетаблю:
– Он слабеет!
– Подождем – наше слово впереди! – не растерялся коннетабль.
– Государь, – говорил между тем королю Габриэль, – государь, я не считаю нужным повторять, какой милости я от вас жду. Свое обещание я выполнил. Исполните ли вы свое?
– Да, я его исполню, – не колеблясь, ответил король, – но только с одним условием – никакой огласки.
– Это условие будет в точности соблюдено. Клянусь честью!
– Тогда подойдите ко мне, сударь! – приказал король.
Габриэль подошел, кардинал из скромности удалился, но госпожа де Пуатье, сидевшая почти рядом с королем, не тронулась с места и слышала весь дальнейший разговор.
Впрочем, ее присутствие не смущало короля. На сей раз голос его звучал твердо:
– Виконт де Монтгомери, вы рыцарь, которого я ценю и уважаю. Если вы даже получите то, чего желаете и что, безусловно, заслужили, мы все-таки будем еще в долгу перед вами. Итак, возьмите это кольцо. Завтра в восемь часов утра предъявите его коменданту Шатле. Он будет нами предупрежден, и вы немедленно получите то, ради чего так свято и доблестно боролись.
Габриэль почувствовал, как от радости у него подгибаются колени, и, не удержавшись, упал к ногам короля. Сердце бешено колотилось, на глазах выступили слезы.
– Государь, – выпалил он, – до последних моих дней я – ваш телом и душой!.. Это так же верно, как и то, что в случае отказа я бы возненавидел вас.
– Ну полноте, виконт, встаньте, – улыбаясь, молвил король. – Успокойтесь. И чтобы немного отвлечься, расскажите нам всю эту неслыханную историю взятия Кале. По-моему, об этом можно говорить и слушать без конца.
Генрих II больше часа не отпускал от себя Габриэля, заставляя по сто раз повторять одни и те же подробности.
Потом он нехотя уступил его дамам, которые, в свою очередь, забросали вопросами юного героя.
Наконец кардинал Лотарингский, не знавший прошлого Габриэля и видевший в нем только друга и приближенного своего брата, пожелал представить его королеве.
Екатерина Медичи в присутствии всего двора была вынуждена поздравить того, кто принес королю столь радостную весть. Но сделала она это с холодком и высокомерием, и ее презрительный взгляд никак не гармонировал со сказанными ею словами. Габриэль чувствовал этот холод лживой любезности, под маской которой таились тайная насмешка и скрытая угроза.
Откланявшись Екатерине Медичи, он повернулся и тут неожиданно понял причину своих дурных предчувствий. И в самом деле, едва он бросил взгляд в сторону короля, как с ужасом увидел: к Генриху подходит Диана де Пуатье и что-то говорит ему со злой и пренебрежительной усмешкой. Затем она подозвала коннетабля, и тот тоже что-то начал втолковывать королю.
Ни одно движение его врагов не ускользнуло от Габриэля. Но в тот момент, когда сердце его зашлось в смертельной тревоге, к нему с веселой улыбкой стремительно подлетела Мария Стюарт и засыпала его уймой похвал и расспросов. Обеспокоенный Габриэль отвечал невпопад.
– Это же замечательно, великолепно! Вы со мной согласны, дорогой дофин? – обратилась она к Франциску, своему юному супругу, который не преминул добавить к восторгам жены и свои собственные.
– На что только не пойдешь, дабы заслужить такие добрые слова! – вздохнул Габриэль, не спуская глаз с возбужденной троицы.
– Чувствовало мое сердце, что вы непременно совершите какой-нибудь чудесный подвиг! – продолжала Мария Стюарт с присущей ей грацией. – Ах, если бы я могла вас отблагодарить, как и король! Но женщина, увы, не имеет в своем распоряжении ни титулов, ни чинов.
– О, поверьте, у меня есть все, о чем можно только мечтать, – сказал Габриэль, а сам подумал: «Король все слушает ее и не возражает!..»
– Все равно… – не унималась Мария Стюарт. – Видите этот букетик фиалок, который прислал мне турнелльский садовник? Так вот, господин д’Эксмес, с разрешения дофина я подношу вам эти цветы в память о сегодняшнем дне! Вы принимаете?
– О сударыня! – И Габриэль почтительно поцеловал протянутую руку.
– Цветы всегда радуют и утешают в печали, – задумчиво произнесла Мария Стюарт. – Возможно, мне предстоят горести, но я никогда не почувствую себя несчастной, пока у меня будут цветы. Вот почему, господин д’Эксмес, я преподношу их вам, счастливому победителю.
– Кто знает, – грустно покачал головой Габриэль, – не нуждается ли счастливый победитель в утешении больше, чем кто-либо другой?
Произнося эти слова, он не сводил глаз с короля, который, видимо, о чем-то мучительно размышлял и все ниже склонял голову перед доводами госпожи де Пуатье и коннетабля.
Габриэль ужаснулся, догадавшись, что фаворитка подслушала их разговор с королем и говорит сейчас именно о нем, Габриэле, и о его отце.
Между тем, мило пошутив над озабоченностью Габриэля, Мария Стюарт оставила его.
На смену подошел адмирал Колиньи и тоже горячо поздравил его с блестящим успехом.
– Вы созданы, – говорил адмирал, – не только для блистательных побед, но и для почетных поражений. Я горжусь, что вовремя сумел разгадать ваши достоинства, и сожалею только о том, что мне не пришлось разделить вместе с вами честь высокого подвига, который принес вам счастье, а Франции – славу.
– Такая возможность вам еще представится, господин адмирал.
– Вряд ли, – печально заметил адмирал. – Дай только бог, чтоб нам не пришлось на поле битвы быть в разных лагерях!
– Что вы разумеете под такими словами, адмирал? – заинтересовался Габриэль.
– За последние месяцы четверо верующих были сожжены заживо. Протестанты с каждым днем множатся и в конце концов возмутятся против этих жестоких и бесчестных гонений. Боюсь, что в один прекрасный день две партии превратятся в две армии.
– И что тогда?
– А то, что вы, господин д’Эксмес, несмотря на ту памятную прогулку на улицу Святого Якова, сохранили за собой полную свободу действий. Но, сдается мне, вы сейчас настолько в чести, что не сможете не вступить в армию короля, ведущую борьбу с так называемой ересью!
Следя за королем, Габриэль ответил:
– А я полагаю, господин адмирал, что вы ошибаетесь! Думаю, что скоро я с чистой совестью восстану вместе с угнетенными против угнетателей.
– Что? Что это значит? – взволновался адмирал. – Вы даже побледнели, Габриэль! Что с вами?
– Ничего, ничего, адмирал, но я вынужден вас покинуть. До скорой встречи!
Габриэль издалека увидел, как король утвердительно кивнул головой, после чего Монморанси тут же удалился, торжествующе взглянув на Диану.
Через несколько минут прием был окончен, и Габриэль, поклонившись королю, осмелился сказать ему:
– До завтра, государь.
– До завтра, – буркнул король, отвернувшись в сторону.
Теперь он не улыбался. Улыбалась, напротив, госпожа де Пуатье.
Габриэль вышел из дворца. Гнетущая тоска охватила его.
Весь вечер он бродил вокруг Шатле. Убедившись, что Монморанси туда не входил, он немного воспрянул духом. Потом, потрогав пальцем королевское кольцо, он вспомнил слова Генриха II, слова, которые исключали всякие сомнения, всякую двусмысленность: «Вы немедленно получите то, ради чего вы так свято и доблестно боролись». И все-таки эта ночь, отделявшая его от решающего мгновения, показалась ему длиннее года!
XXIX. Предосторожность
Одному лишь богу известно, что передумал Габриэль, чего стоили ему эти мучительные часы. Вернувшись домой, он не перекинулся ни единым словом ни со слугами, ни с кормилицей. С этой минуты для него началась новая жизнь – молчаливая, напряженная, насыщенная действием. Все, что он пережил в эту ночь – обманутые надежды, смелые решения, замыслы отмщения, мечты о любви, – все это он похоронил в своей душе.
Только в восемь часов он мог явиться в Шатле с кольцом, полученным от короля. Оно должно было открыть все двери не только ему, но и его отцу.
До шести часов утра Габриэль пребывал в своих покоях. В шесть часов одетый и вооруженный, как для долгого путешествия, он спустился вниз. Слуги засуетились. Четыре добровольца из его отряда окружили Габриэля. Но он всех дружески поблагодарил и отпустил, оставив при себе только пажа Андре и Алоизу.
– Алоиза, – обратился он к ней, – я жду со дня на день гостей двух моих друзей из Кале – Жана Пекуа и его жену Бабетту. Возможно, мне не придется самому их встретить, но и в мое отсутствие прими их как подобает и обращайся с ними так, как будто они мне брат и сестра.
– Ваша светлость, уж кому-кому, а вам-то должно быть ясно, что для меня достаточно одного вашего слова. Не беспокойтесь, у ваших гостей будет все, что нужно.
– Благодарю, Алоиза, – сказал Габриэль, пожимая ей руку. – Теперь поговорим с вами, Андре… У меня есть несколько важных поручений, и вам придется ими заняться, поскольку вы замещаете Мартен-Герра.
– Я к вашим услугам, монсеньор.
– Тогда слушайте. Через час я один покину этот дом. Если я вернусь, вам ничего не придется делать, но если я не вернусь ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра…
Кормилица горестно всплеснула руками, а Андре перебил своего господина:
– Простите, монсеньор, вы сказали, что, возможно, не скоро вернетесь сюда?
– Да, Андре.
– Так почему же я не могу вас сопровождать? Вы и впрямь будете долго отсутствовать? – смущенно спросил Андре.
– Вполне возможно…
– Но тогда… Перед отъездом госпожа де Кастро вручила мне для вас письмо…
– Письмо? И вы мне его до сих пор не передали? – быстро спросил Габриэль.
– Простите, ваша светлость, я должен был вам его вручить только в том случае, если вы придете из Лувра опечаленным и разгневанным. «Вот тогда, – сказала мне госпожа Диана, – передайте виконту д’Эксмесу это письмо, и пусть оно послужит ему либо предупреждением, либо утешением».
– Дайте мне его! – воскликнул Габриэль. – Совет и утешение! Как раз вовремя!
Андре вынул из кармана бережно свернутое письмо и отдал виконту. Габриэль поспешно сломал печать, отошел к окну и принялся читать.
«Друг мой, среди треволнений и упований этой последней ночи, которая, быть может, навсегда разлучит нас, меня тревожит жестокая мысль. Вот она: возможно, что, исполняя свой страшный долг, вы будете вынуждены вступить в столкновение с королем; возможно, что в результате этой борьбы вы возненавидите его и захотите покарать…
Габриэль, я не знаю точно, мой ли он отец, но знаю, что он все время лелеял меня, как своего ребенка. Когда я думаю о вашей мести, я содрогаюсь. И если месть эта осуществится, я погибну.
И пока все эти ужасные сомнения еще не разрешены, умоляю вас, Габриэль: сохраните уважение к особе короля. Ведь людей должны карать не такие же люди, а Бог!
Итак, друг мой, что бы ни случилось, не спешите карать даже заведомого преступника. Не будьте его судьей и тем более его палачом. Знайте: Всевышний отомстит за вас так сурово, как вам не суметь. Доверьте вашу тяжбу его правосудию.
Сделайте так во имя любви ко мне. Милосердия! Вот последняя мольба, последний призыв, который к вам обращает
Диана де Кастро».
Габриэль, грустно улыбаясь, дважды перечитал письмо, потом сложил его, спрятал на своей груди и, опустив голову, на минутку задумался. Потом, как бы очнувшись ото сна, сказал:
– Хорошо! Свои приказания я не отменяю. Если я, как было сказано, не вернусь, если вы обо мне что-нибудь услышите или, наоборот, ничего не услышите, запомните крепко-накрепко, что вам надлежит сделать…
– Я вас слушаю, монсеньор, – отозвался Андре.
– Через несколько дней госпожа де Кастро прибудет в Париж. Вы должны узнать точный срок ее прибытия.
– Это не сложно, монсеньор.
– Постарайтесь выйти ей навстречу и передайте от моего имени вот этот запечатанный пакет. В нем нет ничего ценного… так, просто косынка и больше ничего, но смотрите не потеряйте ее. Вы вручите ей этот пакет и скажете…
– Что ей сказать, ваша светлость? – спросил Андре, видя, что виконт колеблется.
– Нет, не говорите ей ничего! Скажите только, что она свободна, что я возвращаю ей все ее обещания, и залогом будет служить эта косынка.
– И это все?
– Все… А если обо мне не будет вестей и госпожа де Кастро проявит хоть чуточку беспокойства, тогда… вы скажете… Впрочем, не говорите ей ничего, но попросите, чтоб она взяла вас обратно к себе на службу… А если она не захочет, возвращайтесь сюда и ждите, когда я вернусь.
– Вы вернетесь… ваша светлость, вернетесь… – со слезами на глазах прошептала кормилица. – Разве может случиться, чтобы вы пропали без вести?
— «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Между прочим, и у Воронцовой был в точности такой же перстень. Этими перстнями и Пушкин, и Воронцова, прикладывая их к расплавленному сургучу или воску, запечатывали письма друг другу… Дайте-ка перстень… Я включу нейтрофон.
– Может, так оно и лучше было бы… – заметил Габриэль. – Во всяком случае, надейся и жди меня.
– Надеяться! А вдруг вы исчезнете! – воскликнула Алоиза.
Ни жив ни мертв, я затаил дыхание. И вот в тишину комнатки ворвались чеканные звуки:
– Исчезну? Почему ты так думаешь? Ведь всего не предвидишь. И все-таки я надеюсь вскоре обнять тебя, Алоиза!
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы
И долго, долго слышать буду
Твой гул в вечерние часы…
– Да благословит вас бог за эти слова!
– А кроме этих приказаний, у вашей светлости других не будет? – спросил Андре.
Я слышал голос самого Пушкина — сильный, звучный, за внешней сдержанностью которого чувствовалась страстность, голос необыкновенно благозвучный, немножко даже поющий…
– Нет… Впрочем, постойте!
И Габриэль, присев к столу, написал следующее письмо адмиралу Колиньи:
Голос умолк, но я боялся пошевелиться. И опять он раздался, но уже бурно, пламенно:
«Господин адмирал, извольте считать меня с нынешнего дня в ваших рядах. Так или иначе, но я безраздельно отдаю себя вашему делу и посвящаю угнетенной религии свое сердце и свою жизнь.
Ваш смиренный соратник и верный друг
Габриэль де Монтгомери».
Желаю славы я, чтоб именем моим
Твой слух был поражен всечастно, чтоб ты мною
Окружена была, чтоб громкою молвою
Все, все вокруг тебя звучало обо мне…
– Передайте, если я не вернусь. – Габриэль протянул Андре запечатанное письмо. – А теперь, друзья мои, я с вами прощаюсь и ухожу. Час настал!..
Гарин чуть тронул винт настройки и шепнул:
И действительно, через полчаса Габриэль уже стучал в ворота Шатле.
— Тут последние годы Пушкина. Некоторые пишут, что он якобы в отчаянии сам искал смерти. Сейчас их опровергает сам поэт. Вслушайтесь в интонацию его голоса.
XXX. Неведомый узник
Я вздрогнул. Пушкин заговорил, словно обращаясь непосредственно ко мне, сначала тихо, задумчиво, а потом радостно, уверенно:
Господин де Сальвуазон, комендант Шатле, который принимал Габриэля при первом посещении, недавно скончался. Нового коменданта звали господин де Сазерак.
К нему-то и провели молодого человека. Беспокойство железной хваткой сжало горло Габриэля, и он не смог выдавить из себя ни слова. Молча он показал коменданту кольцо короля.
Господин де Сазерак с достоинством поклонился:
О нет, мне жизнь не надоела,
Я жить люблю, я жить хочу,
Душа не вовсе охладела,
Утратя молодость свою.
Еще хранятся наслажденья,
Для любопытства моего,
Для милых снов воображенья…
– Я ожидал вас, сударь! Час назад мною был получен приказ, имеющий к вам прямое отношение. Предъявителю этого кольца я должен беспрекословно выдать на руки безымянного заключенного, который в течение многих лет содержится в Шатле под номером двадцать один. Верно, сударь?
— А сейчас, — предупредил Ардальон Иванович, — вы услышите не стихи…
– Да, да, – торопливо подтвердил Габриэль, которому надежда вернула голос. – И этот приказ, господин комендант…
Долгое шуршание, как ленивый дождь по стеклам, и внезапно глухо:
– Я готов его выполнить.
«Что делать? Драться?… А если — меня? Как же Наташа, дети, долги?… Простить? Нет! Выход один — дуэль».
– О-о! И это правда? – вздрогнул Габриэль.
Длительная тишина, два резких хлопка, разделенных временем, и совсем мальчишеский возглас:
– Несомненно, – ответил господин де Сазерак, в голосе которого чуткое ухо уловило бы грусть и горечь.
«Браво!»
Но Габриэль был слишком взволнован и обрадован, чтобы заметить это.
Я догадался — это воскликнул поэт, когда после его выстрела Дантес рухнул на снег.
– Значит, я не сплю! Значит, мои нелепые страхи – только сон! Вы мне возвращаете узника, господин комендант! Благодарю тебя, боже! Благодарю тебя, государь! Тогда пойдемте скорее, умоляю вас!
Затем мерное похрустывание, и словно виновато:
И он шагнул было вперед, но вдруг как-то неожиданно обессилел и невольно остановился. Ему показалось, будто сердце его разрывается на куски, будто он задыхается. Увы, человеческая природа слишком слаба, чтобы вынести столько треволнений!..
«Грустно тебе нести меня?»
Почти неожиданное осуществление столь долгих упований, достижение цели всей его жизни, благодарность королю, удовлетворение, любовь к отцу – все это переплелось в тугой клубок, завертелось, закружилось перед мысленным взором ослабевшего Габриэля. Ну как он мог хоть на мгновение усомниться в великодушии монарха!
Конечно, это говорил Пушкин камердинеру Никите, когда тот бережно, как дитя, взяв тяжелораненого поэта, вносил его в квартиру на Мойке.
Наконец он взял себя в руки.
Гарин вдруг с силой сжал мою руку:
– Простите, господин комендант, за эту минутную слабость. Как видите, бывает, что и радость трудно перенести.
— Слушайте как можно лучше!
– О, не извиняйтесь, прошу вас, – глухо отвечал комендант.
Через томительную минуту вновь начали пробиваться произносимые шепотом слова:
Габриэль, пораженный тоном, которым сказаны были эти слова, поднял взгляд на открытое, благородное лицо господина де Сазерака. В нем было столько доброты, столько сердечности!
«Рукопись… десятой… «Онегина»… В тайнике, там, где… Исполни…» — Шепот угас.
Но странное дело – господин де Сазерак смотрел на восторженного Габриэля с каким-то затаенным сожалением. Заметив это, Габриэль побледнел, и зловещее предчувствие вновь закралось в его душу. И все-таки он поборол в себе это неожиданное сомнение и, выпрямившись, сказал:
Слабое потрескивание помех, и тихо-тихо, с великой горечью:
«Прощайте, друзья мои…»
Я вспомнил — так сказал Пушкин, взглянув на книжные полки.
– Теперь идемте. Я готов.
И последним, как легкий, едва различимый выдох, через бездну столетия до нас донеслось:
И они двинулись в подземелье.
«Кончена… нет, я говорю — жизнь кончена…»
Впереди шел слуга с факелом.
Ардальон Иванович отвернулся к окну:
Габриэль, помимо своей воли, припоминал и эти мрачные стены, и коридоры, и лестницы, которые ему довелось уже видеть, и те полузабытые ощущения, которые владели им тогда.
— В четвертый раз — а не могу спокойно…
А я был потрясен не только словами поэта, но и его сенсационным признанием. Ведь считалось, что в октябре 1830 года в Болдине Пушкин сжег десятую главу «Евгения Онегина». А он, оказывается, надежно спрятал ее, и рукопись, быть может, цела?!
Они подошли к железной двери подземелья, где он некогда увидел того изнуренного, бессловесного узника. Габриэль, не колеблясь, круто остановился.
– Здесь, – выдохнул он.
Но, пожалуй, и не могло быть иначе. Разве мог Пушкин уничтожить главу, в которой запечатлен политический портрет эпохи? Конечно, он постарался сделать все, чтобы спасти ее, сохранить для потомков. Но где искать рукопись?
Но господин де Сазерак грустно покачал головой:
— Ардальон Иванович, нельзя ли сделать так, чтобы целиком услышать всю фразу Пушкина о тайнике?
– Нет, еще не здесь.
— Над этим я и бьюсь, но увы, пока безрезультатно.
– Как – не здесь? Вы что, смеетесь надо мной, милостивый государь?
— А если пойти по другому пути? Как вы считаете, с кем из друзей говорил Пушкин о рукописи?
– О, что вы! – с упреком тихо возразил комендант.
— Трудно сказать, многие прощались с ним. Во всяком случае тот, кому поведал Александр Сергеевич свою великую тайну, сохранил ее свято. Я проверил по воспоминаниям современников — нигде даже намека о разговоре по поводу тайника… А по-вашему, кому мог довериться Пушкин?
Холодный пот выступил у Габриэля на лбу.
— Скорее всего — Владимиру Ивановичу Далю, — перебрав все варианты, сказал я. — Но нам это ничего не даст.
– Простите! Но как вас понимать?
— Ошибаетесь, — возразил Гарин. — Даль тоже носил перстень с изумрудом…
– Я должен вам сообщить прискорбную весть. Вчера вечером узника из этой камеры было велено перевести этажом ниже.
– А! Но почему? – растерялся Габриэль.
– Было обусловлено, что узник за любую попытку заговорить, за малейший крик, даже за произнесенное имя препровождается в другое, более низкое подземелье.
– Мне это известно, – еле слышно прошептал Габриэль.
Де Сазерак продолжал:
Александр Хлебников
– Однажды он уже осмелился нарушить приказ, и тогда-то его и препроводили в эту страшную темницу, в которой вам довелось его видеть. Мне говорили, что вас когда-то осведомили о той пытке молчанием, на которую он был осужден.
КРУГ ПОЗОРА
Фантастический рассказ
– Верно, верно, – нетерпеливо воскликнул Габриэль, – но что же дальше?
Я в центре «черного круга». Какой беспощадно яркий свет! Не от него ли так жарко, так мерзко потеют ладони?
– А дальше вот что: вчера вечером незадолго до закрытия ворот явилось в Шатле одно влиятельное лицо, имени которого я не назову.
Близко амфитеатром — люди. Их лица выражают брезгливость и холодное любопытство. Они смотрят на меня, как на диковинное уродливое насекомое. Не только сидящие здесь — меня видит и слышит вся планета, база на Луне, Марсе, Нептуне, все околоземные орбитальные станции.
– Это неважно. Дальше… – торопил Габриэль.
«Черный круг» позора — высшая мера наказания для тех, что совершил самые страшные преступления. Он пустовал сорок лет, с двухтысячного года, и вот я стою на нем. Я должен откровенно рассказать все, как было. В каком-то странном оцепенении я слышу первый вопрос:
– Человек этот, – продолжал комендант, – приказал, чтобы его провели в камеру номер двадцать один. Он обратился к заключенному, тот в ответ не проронил ни слова. Я надеялся, что старец сумеет выдержать испытание; в течение получаса, несмотря на все уловки и ухищрения этой особы, узник хранил молчание!..
— Олег, что вы делали в момент, когда на рудовозе «Луна-семь», пришвартованном к вашей орбитальной станции «Лонгоза», произошел непредвиденный выхлоп из сопла боковой корректирующей дюзы?
Габриэль тяжело вздохнул, однако не прервал мрачного повествования.
— Я и второй помощник механика Николай Ардов в открытом космосе занимались электросваркой. В наружном корпусе секции «А-сорок четыре» мы меняли лист.
– Но после одной фразы, последней фразы, которая была сказана ему на ухо, узник приподнялся на своем ложе, слезы брызнули из его выцветших глаз, и он заговорил… Должен вам сказать: узник заговорил, клянусь вам честью! Я сам его слышал!
— В чем вы были одеты?
– И тогда? – хрипло спросил Габриэль.
— В облегченных скафандрах для непродолжительных работ.
– И тогда, – отвечал господин де Сазерак, – я должен был, несмотря на мои же возражения и просьбы, выполнить жестокую обязанность, предписанную мне службой! Я должен был повиноваться власти, превышавшей мою власть. И вот я перевел заключенного в подземелье, которое находится под этим!
— Ваше транспортное оснащение было полным?
– В подземелье под этим? – вскричал Габриэль. – Скорей туда!.. Принесем ему освобождение!
— Нет. Маневровый пистолет взял лишь я. Без него я не мог: мне надо было подавать Нику инструмент и материал. Ник свой пистолет оставил в гардеробной, сказав, что руки его все равно будут заняты. Он ограничился страховочным фалом.
— Какова была ваша степень свободы в рабочей зоне?
Комендант грустно покачал головой, но Габриэль не заметил этого. Он уже спускался по скользким, заплесневелым ступеням каменной лестницы, которая вела в смертоносную клоаку мрачного узилища.
— Я плавал возле Ника; а он, чтобы удобнее вести сварку, привязал себя фалом к скобам корпусной обшивки.
Тогда господин де Сазерак жестом отпустил слугу, взял сам факел и, приложив платок ко рту, последовал за Габриэлем.
— Монтажные ножи были у обоих?
С каждой ступенькой удушливый воздух становился все тяжелее и тяжелее. В конце лестницы уже нечем было дышать. В этой губительной атмосфере могли выживать только омерзительные гады, попадавшиеся им под ноги. Но Габриэль ни на что не обращал внимания. Дрожащей рукой он взял заржавленный ключ, который ему протянул комендант, и, открыв тяжелую, источенную червями дверь, ринулся в подземелье. При свете факела в углу, на соломенном тюфяке, виднелось распростертое тело.
— Только у меня.
Габриэль бросился к нему и, приподняв, крикнул:
– Отец!
— Скажите, Олег, было ли у Ардова время в момент аварии развязать фал?
Господин де Сазерак содрогнулся от этого крика.
— В его распоряжении были считанные секунды.
— Значит, его гибель была неизбежной?
Но голова старца безжизненно откинулась, руки повисли, как плети.
— Этого я не утверждаю.
— По вашему мнению, Ардов мог уцелеть?
XXXI. Граф де Монтгомери
— Да. Ему нужно было перерезать фал. Затем мне следовало подхватить Ника и отбуксировать его в сторону. Форсированная тяга моего пистолета позволяла осуществить такой маневр.
Габриэль, стоя на коленях, поднял голову и осмотрелся вокруг со зловещим спокойствием. Но спокойствие это показалось господину де Сазераку страшнее воплей и рыданий.
— Почему вы не поспешили Ардову на помощь?
Затем, как бы спохватившись, Габриэль приложил руку к сердцу старца. Так он ждал одну или две минуты, потом сдержанно и спокойно произнес:
— Я растерялся.
– Ничего, ничего!.. Сердце уже не бьется, хотя тело еще не остыло…
— Для состояния растерянности характерно отсутствие волевого импульса. А вы мгновенно среагировали на опасность.
– Какое могучее сложение! – прошептал комендант. – Он еще мог бы долго жить…
— Да-да! Я струсил! Что вам от меня еще надо? Вам нужно признание? Вот оно! Я ошибся! Я не компьютер! Я не знал, что у нас с Николаем имелось еще несколько секунд.
Габриэль наклонился над усопшим, закрыл ему глаза и почтительно поцеловал угасшие веки.
Господин де Сазерак попытался отвлечь его от страшного зрелища.
– Сударь, – сказал он, – если покойный вам дорог…
— А разве существенно, сколько их имелось? Когда другому угрожает смертельная опасность, об этом не размышляют. Тогда действуют! Рассчитывают секунды в критической ситуации машины. Компьютеры — те вправе ошибиться.
– Дорог? – перебил его Габриэль. – Да это же мой отец!..
Кстати, до удара транспорта о «Лонгозу» оставалось двадцать две с половиной секунды. Их было достаточно для спасения Ардова… Впрочем, теперь об этом рассуждать бесполезно.
– Если вам угодно воздать ему последний долг, мне разрешено выдать вам его тело.
– Неужели? – с таким же зловещим спокойствием усмехнулся Габриэль. – Значит, налицо полная справедливость и верность данному слову, этого нельзя не признать. Посудите сами, господин комендант, мне поклялись перед богом возвратить моего отца… и возвратили – вот он! Правда, не было и речи, чтоб вернуть его живым… – И он пронзительно захохотал.
Нас интересует лишь одно невыясненное обстоятельство. Как известно, все переговоры при работах в открытом космосе обязательно записываются. Прослушав контрольные записи, мы столкнулись с загадочным фактом. Почему Ардов молчал, не звал вас на помощь?
– Мужайтесь, – сказал господин де Сазерак. – Проститесь с тем, кого вы оплакиваете.
— Он звал. Мы были друзья, понимали друг друга с полувзгляда. Ник посмотрел на меня, а я…
– А я это и делаю, вы же видите!..
— Продолжайте. Что же вы замолчали?
– Да, но все-таки лучше поскорее уйти отсюда. Воздух здесь вреден и опасен для жизни.
Но говорить дальше я не мог… Я вновь вижу его глаза… Наверное, до конца своих дней не забыть мне их!
– И вот доказательство. – Габриэль указал на неподвижное тело.
Когда на рудовозе из-за неисправности включилась та злосчастная дюза, Ник заканчивал последний шов.
– Пойдемте, пойдемте отсюда, – взял молодого человека за руку комендант.
— Славно поработали, — разгибаясь, улыбнулся он.
– Хорошо, я последую за вами, – согласился Габриэль и жалобно добавил: – Но сжальтесь, подарите мне несколько минут!
Мне хорошо было видно его лицо. Мы находились на теневой стороне «Лонгозы», обращенной к Земле, и солнцезащитные фильтры в шлемах не опускали. А Земля светила достаточно ярко. Всего 350 километров отделяло ее от нас. Огромная, сияющая белоснежными облаками, из-за которых голубело Средиземное море и желтели пески Африки, она щедро освещала наши скафандры. На фоне угольно-черного неба они казались то серебряными, то облитыми голубым пламенем…
Господин де Сазерак молча кивнул, а сам отошел к двери, где воздух был не такой тяжелый и зловонный.
— Возьми-ка горелку. Сейчас отвяжусь — и домой, — оборотясь ко мне, сказал Николай.
Габриэль опустился на колени перед покойником и замер, безмолвный и неподвижный.
Я висел от него метрах в двух. И вдруг по его лицу я понял, что за моей спиной происходит страшное.
Что говорил он своему усопшему отцу? Искал ли он страшную разгадку на этих сомкнутых устах? Клялся ли он в священной мести? Думал ли он о прошлом или о будущем? О людях или о боге? О правосудии или о милосердии?
Крутнувшись, я похолодел. Прямо на нас надвигалась гигантская туша рудовоза. По-прежнему пришвартованный носовой частью к причалу, он почему-то разворачивался кормой. Неотвратимо, быстро на нас валилась тысячетонная громада. Какие-то мгновения — и нас прижмет к борту «Лонгозы». При состоянии невесомости нет силы тяжести, но масса-то тела сохраняется!
Так прошло пять-шесть минут.
Просвет между рудовозом и станцией стремительно сокращается.
Дышать становилось все труднее. И тогда комендант обратился к Габриэлю:
Я сделал еще оборот. Ник привязан. Он выжидательно смотрит на меня. В его глазах спокойная уверенность, что я ринусь к нему на помощь… Как он верил в меня, как жжет душу этот его последний взгляд!
– Теперь уж я вас буду просить. Нам пора подняться наверх.
По движению моей руки с пистолетом Ник понял, что я намерен бежать. Но и тогда в его глазах не промелькнуло страха. В них застыло лишь великое удивление: «Неужели ты способен оставить меня?».
– Я готов, – отвечал Габриэль, – я готов…
На полную мощность включив пистолет, я метнулся прочь…
Он взял холодную руку отца и поцеловал ее. Потом приложился губами ко лбу. Он не плакал. Слез не было.