Но я сейчас бегать не собирался. Надо было проверить павильон, откуда появился парень. Возможно, там есть патроны. А может, и ещё что-то…


Рейд испуганно оглянулся. Должно быть, мало кто из этих людей свободно владел критским. Никто, казалось, не слышал ее.

И тут форсайт кончился. Неожиданно рано.


— А вот наша Богиня в образе Девы Бритомартис родилась именно так, — сказала Эрисса.

Открыв глаза, я втянул воздух. Ощущение — словно минуту не дышал. Так всегда бывает.


Вероятно, ахейцы сохранили — точнее, сохранят — этот прекрасный миф, но отнесут его к своей примитивной богине плодородия. После падения Крита.

Всё тело покрывал липкий холодный пот, руки чуть тряслись. Это тоже дело обычное. Медленно спустив ноги с кровати, я нашарил тапочки, взял с тумбочки мобильник. Шесть утра.


Пожалуй, ложиться досыпать уже поздно.


Эрисса стукнула кулаком по перилам.

Открыв список номеров, я вбил в него тот, который только что увидел на телефоне погибшего парня. Звонить сейчас было бы свинством. Впрочем, звонить в любом случае глупо.


— Море принадлежит Ей — и нам! — воскликнула она. — Дункан, какое заклятье заставило тебя все забыть?

Но всё-таки хотелось сохранить номер. Нечасто удаётся протянуть мостик из форсайта в реальность.


— Я же говорил, что я простой смертный, и я более растерян, чем ты, — с отчаянием сказал он. — Я все пытаюсь понять, что с нами произошло. Мы перенеслись во времени…

Подойдя к окну, я скрутил вверх рулонную штору. Приоткрыл окно, впуская холодный воздух.


— Тише! — она положила руку ему на плечо. — Не здесь. Потом и в другом месте. Этот Диор вовсе не такой болван, каким хочет казаться. Он постоянно следит, подслушивает, выпытывает. И он враг нам.

Москва как Москва. Обычная зимняя Москва, обычный старый спальный район Соколиной горы. Небо серое, но без багрового свечения. Слегка сыплет снежок. Отъехала от соседнего дома машина, неторопливо и тихо. Во многих окнах уже зажёгся свет.


Несмотря на то, что в приближении непогожей осени судоходство на морях шло на убыль, им встретились два корабля. Один, шедший по ветру, был торговым судном с Кефта, хотя команда его, казалось, собрана со всего Восточного Средиземноморья. Он шел из Пилоса с грузом шкур, которые нужно было обменять на доброе ливанское дерево. Стволы же капитан собирался доставить в Египет и взять там взамен изделия из стекла, а потом возвратиться в родной порт Наксос на зимовку. Диор пояснил, что такие рейсы снова стали выгодны после того, как фараон Аменхотеп подавил бунт в Сирии. Другой корабль, покрупнее, направлялся в Аварис с грузом слова из Британии. Здесь команда была еще более разношерстная и включала даже выходцев с севера, насколько можно было судить с расстояния нескольких десятков ярдов. Мир этот был менее замкнут по сравнению с более поздними временами.

Никакого апокалипсиса.


А потом Рейд нашел и причину этого. Стройная галера прошла на горизонте. Люди Диора грозили ножами в ее сторону и делали оскорбительные жесты.

Пока никакого.


— Что это за корабль? — спросил Рейд.

— Задолбало… — сказал я с чувством и пошёл мыться.


— Критское боевое судно, — ответил Диор. — Сторожевик.

Кафельная плитка над ванной кое-где отстала, и щели жадно впитывали брызги воды из душа. Плевать. Квартира съёмная, сейчас мало кто покупает квартиры, ремонт тоже делать не спешат. Строители, впрочем, не бедствуют, работы у них много.


— Помогает морякам, потерпевшим крушение, — заметила Эрисса. — И воюет в пиратами и варварами.

Зеркало над раковиной было перевёрнуто к стене. Выбрасывать я его не стал, само по себе оно не опасно.


— Воюет с теми, кто стремится к свободе! — пылко воскликнул стоявший поблизости молодой ахеец.

Я стоял под щедро выкрученной струей воды и вспоминал своё отражение в форсайте. Моё отражение, никаких сомнений. Обросший, небритый, с серыми тенями под глазами, но это был я. Возраст не понять. То ли двадцать пять, как сейчас, то ли сорок. Есть в жизни мужчины такой период, когда он почти не меняется. У женщин он тоже имеется, только длится дольше.


Частота форсайтов, как всем известно, зависит от интенсивности происходящих в них событий. Первый мой форсайт был выматывающим и долгим, контролировать события я не умел, пять или шесть часов брёл по туннелю метро, но ровно ничего интересного не случилось. Повторился форсайт лишь через два месяца.


— Прекратить разговорчики! — приказал Диор. Юноша поплелся на корму. Эрисса сжала губы и промолчала.

Сегодня произошло столько всего, что новый форсайт впору было ждать следующей ночью.


Сразу после наступления темноты ветер стих и корабль недвижно закачался под величественными звездами. Рейд подумал, что звезды ведь тоже не вечны.

Выйдя из душа, я понюхал полотенце и решил, что ещё раз вытереться им можно. Натянул трусы, брызнул дезодорантом подмышки и прошёл на кухню. Там было зябко, в окно сифонило, но одеваться не хотелось. Включил телевизор, стоящий на холодильнике, разбил на сковородку пару яиц, заварил чай.


— Скажи мне, — обратился он к Эриссе. — Какое созвездие открывает ваш Зодиак?

В новостях было всё то же, что год, два или пять назад. Шли горячие, холодные, торговые, гибридные и психологические войны. Большие страны ругались, упрекали друг друга в коварстве и непорядочности, малые пыжились и надували щёки, Китай сообщал о спокойствии и успехах в Поднебесной. Что-то дорожало, а что-то дешевело, торжественно открыли новую станцию метро, с космодрома «Восточный» запустили спутник…


— Разумеется, Бык, Бык Астериона, когда весной он восстает от смертного сна! — ее резкий голос зазвучал почтительно, она поцеловала свой амулет, сделала знак, отгоняющий зло и крестное знамение — символ Солнца.

Вот только лица у дикторов были неискренние, будто они думали о чём-то своём.


Точки равноденствия переместились, подумал он. Я вернулся назад на… две двенадцатых двадцатишеститысячелетнего цикла. Впрочем, вычислю потом. Он задрожал, хотя ночь и не была холодной, заполз под распорку и укрылся овчиной, которую дал ему Диор.

— В Москве открылась Всероссийская конференция по проблеме форсайта, — сообщила диктор, чуть оживившись. — Наш специальный корреспондент…


На рассвете мачту сняли и пошли на веслах под мерный напев рулевого: «Рипапай! Рипапай!» Хлюпая и скрипя, корабль двинулся по морю, бледно-голубой цвет которого постепенно переходил в индиго. Олег заявил, что хочет поразмяться, и сел за весло.

Я снял с огня сковородку, поставил перед собой на деревянную разделочную доску и сделал звук погромче.


Поступок чужака помог морякам преодолеть боязнь. Когда подул ветер (не попутный, как вчера, и Рейд удивлялся, как такая неуклюжая посудина ловит любой ветер), они собрались вокруг русского, который сидел, свесив ноги, на фордеке. Матросы угостили его неразведенным вином и засыпали вопросами.

Корреспондент, совсем молодой и бойкий, вёл репортаж не то из Академии наук, не то из МГУ, я пропустил это мимо сознания. Бородатый, аскетичного вида футуролог, обозначенный как «научный руководитель Федерального центра по изучению форсайта», снисходительно смотрел на журналиста, явно получая удовольствие от интервью. Не такой уж старый, лет сорока. Небось, со связями, раз на такую сладкую должность пристроился.


— Откуда ты, чужеземец?

— Всех наших зрителей интересует, что такое форсайт? — спросил корреспондент. — Особенно тех, кто его испытывает, конечно же. У науки есть ответы?


— Где твоя родина?

— У науки очень много ответов, — сказал футуролог неспешно. — Но есть факты, а есть догадки. Каковы факты?


— Где ты странствовал?

— Да-да, каковы? — не удержался журналист.


— Какие корабли строят в твоей земле?

— Уже почти год, точнее, одиннадцать с половиной месяцев, около пяти процентов людей на Земле периодически видят кошмарные сны, — начал футуролог. — Сны разнятся по содержанию, но имеют несомненный общий момент — постапокалиптическое будущее. Находясь в форсайте, человек воспринимает происходящее как очень яркий, предельно реалистичный сон.


— Твои доспехи в самом деле из железа?

Усмехнувшись, я глотнул чая.


— Железо ведь не годится, оно хрупкое, даже если выплавить его из руды, а это куда как трудно, я слыхал. В чем же секрет?

Да-да, форсайт похож на реалистичный сон. А огонёк зажигалки похож на пламя газовой горелки.


Наберут же идиотов по блату на государственные хлеба...


— Эй, а какие у вас бабы?

— Так что же это? Ведь форсайт — это от английского foresight, «предвиденье»? Людям снятся грядущие катаклизмы?


— А вино? Или вы пьете пиво, как египтяне?

— В моей профессии принято говорить о будущем, — снисходительно улыбнулся футуролог. — Но я вас уверяю, тут речи о предвидении не идёт.


Весело сверкали зубы на смуглых лицах, играли мышцы, смех и веселые разговоры уносились в голубой простор.

— Почему?


Неужели эти славные, откровенные ребята, мастера на все руки — варвары, как утверждает Эрисса?

— Люди, переживающие форсайт, ощущают себя приблизительно в своём настоящем возрасте. Значит, если бы речь шла о ядерной войне или иной глобальной катастрофе, то мир не успел бы измениться кардинально. Облака, разрушения — возможно. Но чудовищные животные?


Она в задумчивости сидела на скамье у кормы. Рядом был Ульдин. Они молчали. Попав на палубу, гунн первым делом перегнулся через перила, дивясь тошнотой. Ахейцы за его спиной посмеивались. После этого он не проронил ни слова. Морскую болезнь он преодолел, но тяжело переживал свой позор. А может, просто корчился от ужаса у себя за мачтой? Бесконечная вода — это не живая резвая лошадь!

— Мутация? — предположил журналист.


Диор развалился на палубе рядом с Олегом, ковырял в зубах и разговаривал скупо. Рейд с волнением прислушивался к разговору. Он надеялся, что русский, даже изрядно выпив, не допустит промашки. Олег не дурак, но ведь и самому сильному человеку случается расслабиться…

— О, это так быстро не происходит. — Футуролог покачал головой. — У нас есть целая группа биологов, они вчера делали интересный доклад...


— Коли хотите знать — я из руссов. — Олег осушил чашу и протянул ее за новой порцией. Его светлые волосы выбились из-за головной повязки, глаза сияли счастьем. Он почесался и рыгнул. — Про других не знаю. Расскажу вам о наших землях, они кому здесь знакомы — разберемся.

Я вытер тарелку куском хлеба, отправил его в рот и налил ещё чая. Футуролог явно готов был говорить хоть час, но журналиста поджимало время. С требовательной интонацией он опять ткнул микрофон под нос учёного.


Все уселись вокруг него. Пригубив из наполненной чаши, Олег начал:

— Сперва о севере. Вам интересно будет послушать. Леса и леса тянутся на много миль. Есть, конечно, и селенья, но можно целую жизнь прожить, а из леса так и не выйти. Так со мной в детстве чуть и не случилось. Отец мой торговал, а когда Новгород взяли поляки, пришлось бежать. Потом город отвоевал Ярослав, а потом он затеял долгую войну с братом, и нашу торговлю с югом пришлось свернуть. Мы ушли в леса, стали охотиться и ловить зверя. Могу сказать — научился я ходить по лесу. У финнов есть такие… лыжи называются, чтобы бегать по снегу. Финны все колдуны. Научили меня вызывать попутный ветер, хоть и не всегда получается… Это понятно, я ведь в Христа верую.

— Так что же такое форсайт? Бояться нам или нет?


«Христос» по-гречески — «помазанник», и моряки удивились, решив, что рассказчик исповедует какую-то тайную веру.

— Бояться не надо! Форсайт, по наиболее обоснованному мнению, является феноменом психики, вызванным ростом международной напряжённости и стрессом современных горожан.


— Наконец мы вернулись и снова начали торговать. Дела пошли неплохо. В те же времена получил я еще один урок, — Олег хохотнул, отхлебнул вина и погрозил пальцем. — Но тут началась война с Константинополем, и снова торговля прекратилась на несколько лет. Эти годы в провел в Норвегии. Тамошний король русским друг, он служил одно время у Ярослава, женился на его дочери… Много мехов приобрел я в этой стране. А после того, вернувшись в Константинополь, в первый раз убил человека.

Я громко расхохотался. А футуролог продолжал:


— Ты рассказывал о своей земле, — напомнил кто-то.

— Даже в Средние века случались психические эпидемии, которые охватывали всю Европу! Люди начинали видеть повсюду ведьм, заниматься самобичеванием. Вспомним эпидемию пляски святого Вита в Германии, тарантизм в Испании, кликушество в России. А мы живем в мире архетипов, в мире быстрого обмена информацией, поэтому нет ничего удивительного в выравнивании кошмаров, обретении ими неких общих черт и признаков…


— А! Да. Рассказывал. Значит, Новгород. Хотите верьте, хотите — нет, а Новгород, хоть и далеко от побережья, а самый что ни на есть морской порт. Идешь на веслах из Финского залива по Неве, пересекаешь Ладожское озеро, потом вверх по Волхову до озера Ильмень. Тут водный путь кончается, до Днепра добираешься по суше, зато потом — прямиком по Днепру, если не считать порогов. Благодаря этому водному пути, скажу я вам, и разбогател Киев. Но я верен Новгороду. Там янтарь и меха дешевле. Так вот, добираешься до Черного моря и вдоль южного побережья до самого Константинополя. Вот это город, ребята, всем городам город!

— Бояться — не надо! — торжественно сказал журналист в камеру. — А вот задуматься, правильно ли мы живём, — стоит!


— Подожди, — тягуче сказал Диор. — Чтобы попасть через него в эти воды, нужно пройти еще два пролива и небольшое море?

— Балбес, — сказал я с чувством.


— Угадал! На мысе северного пролива и стоит Константинополь!

Мне стало понятно, что ни футуролог, ни журналист сами форсайта никогда не испытывали.


— Там нет никакого города! — возразило один один из моряков.

— Ты, должно быть, просто не разбираешься! — высокомерно ответил Олег.

— А вот изучение этого удивительного феномена дело важное, — продолжал журналист. — Конференция выплачивает значительные суммы за документированный рассказ о пережитом форсайте. Мейл и телефоны вы видите на своих экранах…


— Разрази меня Зевс, зато я разбираюсь! — воскликнул Диор и все притихли. Слышался только плеск волн да жалобное блеяние овец под палубой.

— Уже бегу, — пообещал я, отводя взгляд.


— Я много раз ходил в этих водах. Добрался однажды даже до Колхиды на Кавказе. И я не единственный ахеец, бывавший там.

Чем бы ни был форсайт, но большинство людей считает, что это сон из будущего. Значит, те, кто его видят, в будущем существуют.


— И вы осмеливаетесь плавать туда на таких скорлупках? — воскликнул Олег. — Да я такой борт пробью кулаком!

А остальные — нет.


— Гостю не пристало лгать, — сказал Диор.

— Погоди, — сказал Рейд, протягивая руку.

Что не способствует симпатии к испытывающим форсайты.


Олег покачал головой.

Выключив телевизор, я пошёл одеваться.


— Виноват. Перебрал, — он посмотрел на свою чашу. — Я забыл. Мы же перенеслись во времени. Значит, Константинополь еще не построен. Но он будет, говорю вам, будет! Я там был. Я знаю…

Может быть, катаклизм, снящийся пяти процентам людей, должен случиться завтра. А может быть, через десять лет.


Диор застыл. Лицо его окаменело. Слушатели зашевелились и загудели. Нашаривали бронзовые ножи, складывали пальцы в оберегающий знак.

Это никак не отменяет необходимости есть, одеваться, платить за квартиру.


— Олег, — сказал Рейд. — Хватит.

Я знал немало людей, чья жизнь радикально изменилась с приходом форсайта. Некоторые бросали работу, уходили в религию, в запои, в бесконечные сексуальные похождения, уезжали в другие страны или в российскую глубинку. Другие, напротив, начинали готовиться — занимались спортом, читали пособия по выживанию, покупали оружие и ходили в тиры, избавлялись от всего блестящего и отражающего в домах.


— Почему? — обиделся Олег. — Ведь это правда. Начнем пророчествовать…

— Хватит, — сказал Рейд. — Я ведь объяснил, откуда я. Так поддерживай меня.

Самое странное, что это никак не зависело от того, испытывает человек форсайт или нет. Одни готовились к уже увиденному мрачному будущему, другие надеялись, что их судьба изменится. Какие-то основания к этому были, время от времени кто-то заявлял, что неожиданно начал видеть форсайт после того, как переехал из Москвы в глухую сибирскую деревушку, или после того, как прошёл курс стрелковой подготовки. Вот только правда это или нет, закономерность или случайность, сказать никто не мог. По моему мнению, всё это было враньё. Каждый, кто объявлял, что у него начались форсайты после переезда в какую-нибудь «Общину будущего», покупки «легендарного ножа против монстров» или прохождения «тренинга для выживания После», на самом деле зарабатывал на этом деньги.


Олег прикусил язык. Рейд повернулся к Диору. Подавляя тревогу, от которой мороз бежал по коже, он выдавил из себя извинительную улыбку:

Я относил себя к той золотой середине, которая старалась избегать резких действий. Расстался с подругой, с которой прожил два года, но чувства уже угасали, и форсайт послужил последним толчком. Мы даже задумывались о том, чтобы родить ребёнка — возможно, это бы придало что-то новое нашим отношениям. Но заводить детей в ожидании апокалипсиса? Мы перестали обсуждать эту тему, она развеялась сама собой. А вслед за нею и отношения.


— Сказки рассказывает мой товарищ. Впрочем, то, что с нами случилось, любого собьет с толку.

Тем более, что у подруги форсайты не начались.


— Лучше нам воздержаться от подобных разговоров, — предложил Диор. — Пока не доберемся до дворца в Афинах. Так?

Я стал заниматься дзюдо, регулярно ходить в бассейн и качаться дома, но иллюзий по поводу своих бойцовских качеств не строил. Изучал разные виды оружия и навыки выживания. Получил охотничий билет и купил приличную двустволку, время от времени выезжал на стрельбище и честно отстреливал полсотни патронов. Но то, что я видел во время форсайта, не слишком-то позволяло надеяться на огнестрельное оружие.


Работу я тоже не бросил.


8

С девяти утра до половины первого я просидел перед компьютером. Индексы, цены, курсы валют. Есть, конечно, всяческие нейросети, которые отслеживают показатели и дают свои прогнозы, но все давно уже убедились, что без участия человека результат получается средний. Так что моя работа оставалась востребованной. Венчурный аналитик в крепком, но не слишком уж большом венчурном фонде — не лучшая профессия, если впереди конец света. Верно?


Обстановка на корабле не стала менее дружественной. Моряки, очевидно, пропустили мимо ушей слова насчет путешествия во времени — чего не наговоришь, когда речь идет о таких отдаленных землях, как Россия и Византийская империя. Помогло и то, что всю дорогу дул попутный ветер. Рейд подумывал, не отнести ли такую удачу на счет новгородца или гунна, который тоже понемногу разговорился — добрая беседа все по душе. Да и сами моряки были рады свежим слушателям: рассказывали, как торговали в областях, охраняемых флотом Миноса, о набегах за рабами в другие земли, об охоте на оленей, медведей, кабанов, зубров и даже львов, которые все еще встречались в Египте, рассказывали о стычках с дикими горцами и жителями других ахейских полисов, вспоминали драки, выпивки, обменивались воспоминаниями о портовых гетерах и храмах в Азии, где девушки, прежде чем выйти замуж, обязаны были отдаться первому встречному мужчине, говорили о богах, привидениях и чудовищах…

Впрочем, если судить по финансовому рынку, никакого конца света не предвиделось. Большие деньги игнорировали сны, даже массовые и кошмарные.


Рейд уклонялся от бесед о своей эпохе и предпочитал изучать нынешнюю. Ему поведали, что ахейцы — народ хозяйственный: даже цари пахали землю и умели столярничать. У беднейших граждан были свои права, ревниво охраняемые. В сословии воинственных знатных мужей (то есть тех, кто мог купить себе полное вооружение и стать непобедимым для простого воина) царь был лишь первым среди равных. Женщины не пользовались таким равноправием, как их сестры на Крите, но в семье их было принято уважать.

В половине первого компьютер засбоил и ушёл в сэйф-мод. Дело обычное, обновления к системе в последний год выпускали второпях и сырыми. Пока компьютер перегружался, я откинулся в кресле и посидел, глядя в потолок. Перегородки из зеркального стекла, делившие рабочий зал на клетушки, раздражали. До собственного кабинета я ещё не дорос и, вполне вероятно, дорасти не успею.


Немногие ахейцы отваживались пока выходить в море. А Диор был одним из немногих, плававших в открытых водах, что для кефту было обычным делом. Зато ахейцы были превосходными скотоводами и колесничими; все они отлично разбирались в лошадях, и по многу часов толковали на эту тему с Ульдином.

Я вспоминал Мир После, где зеркала были смертельно опасны.


Незыблемыми были для них понятия семьи и вождя. Мужчине полагалось быть гостеприимным в пределах, допускаемых его богатством, содержать свое тело в чистоте, знать предания и законы, ценить искусство сказителей, танцоров и художников и глядеть беде и смерти прямо в глаза.

Если всё пойдёт как обычно, то этой ночью форсайт продолжится — слишком уж высок накал эмоций.


Но не укрылась от Рейда и гордыня этих людей, которая в любую минуту могла вызвать вспышку убийственного гнева, и полное отсутствие сострадания к людям низшего сословия (если ты не свободнорожденный ахеец или могущественный чужеземец, ты — никто), и сварливость, дробившая этот народ на крошечные царства, которые, в свою очередь, дробились в гражданских войнах.

Достав телефон, я открыл контакты, посмотрел на номер, обозначенный предельно просто: «ХЗ».


— Знаешь, отчего критяне верховенствуют над нами? — спросил Диор, стоя рядом с Рейдом на носу и следя за полетом выпущенного голубя. — Назову главную причину. Мы не можем объединиться. И Лабиринт этого не допускает. Большие города на материке — Микены, Тиринф — все они подкуплены. Критские товары. Критские манеры, Критские обряды. Критское то, критское се. Аж тошнит. Хотел бы я, чтобы Минос полностью подчинил их! Но нет, он слишком умен для этого. Верные ему цари заседают с нашими в совете, устраивают заговоры, подкупают и натравливают ахейцев друг на друга. А если кто и попытается стать свободным, как мой царь Эгей, будь уверен: шпион из Микен или Тиринфа пронюхает и донесет в Кносс.

Искушение было слишком велико.


— И что тогда? — спросил Рейд.

Я нажал вызов.


— Тогда Минос собирает свой флот, блокирует все порты и захватывает корабли своих данников и — тьфу! — и союзников, которые не прислали ему войска на подмогу. Ничего не поделаешь — приходиться слать. Вот почему на будущий год еще семь юношей и семь девушек поплывут из Афин к Минотавру.

Гудок… второй… третий…


Диор замолчал и стал вглядываться в даль из-под руки:

И ломающийся тонкий голос:


— А, вот она! Сейчас мы увидим то, что углядела птица. Во-он там, на краю земли. Видишь? Это самая высокая гора на Крите. Клянусь пузом Афродиты!

— Алло?


До заката они обогнули огромный остров. Из воды поднимались белые береговые утесы, над ними круто вверх уходили зеленые склоны. Кораблей в море было, что чаек в небе. Эрисса стояла у борта. В последние дни она не тревожилась, разговоры вели лишь самые необходимые и все время погружена была в раздумья.

Я вздрогнул. Тот, кого я видел в форсайте, был не старше двадцати. Тот, кто ответил на вызов, вряд ли достиг пятнадцати.


Какие страхи и желания хранит в себе этот гордый профиль? Словно прочитав мысли Рейда, Эрисса тихо сказала:

Стоило сообразить, что сейчас владелец телефона на несколько лет моложе.


— Не волнуйся за меня, Дункан. Годы научили меня ждать.

Значит, до событий, которые я видел, примерно пять-шесть лет.


К следующему вечернему приливу из лиловых вод поднялись скалы Пелопоннеса. Всего, что помнил в этих местах Рейд, не было, — ни холмов с насаженными деревьями, ни множества судов и суденышек на воде. Были только зеленые леса, море, небо и тишина, которую нарушал только плеск весел. Даже напев рулевого стал тише. Воздух был свеж, высоко в небе отливали золотом крылья пары журавлей.

— Борис? — спросил я наугад.


Диор показал на остров Киферу в нескольких милях от берега.

— Нет, это Миша, — ответили настороженно.


— До Пирея осталось два дня ходу, а то и меньше, — сказал он. — Но мы останемся здесь на ночь и принесем жертву богам за благополучное плавание. И на славу выспимся: тут можно и на другой бок повернуться, и ноги вытянуть.

— Извините, номером ошибся, — пробормотал я.


— Это вы? — внезапно спросил подросток.


На берегу небольшой бухты были видны следы многочисленных стоянок: выгоревшие круги от костров, обрывки веревок и прочий хлам, могильный каменный столб напротив изображения неведомого божка, наиболее выдающимся достоинством которого был фаллос. В рощу уходила тропинка. Диор сказал, что там ручей. Моряки бросили камень-якорь и вброд перешли на берег, волоча за собой причальный канат.

Я замолчал. Меня вдруг пробил озноб.


Ульдина закачало.

— Это вы… были… у метро? — тщательно подбирая слова, продолжил Миша.


— Злые здесь духи! — завопил он, выхватив саблю и огляделся. — Земля ходуном ходит!

— У меня машина, я на метро не езжу, — зачем-то соврал я. — Говорю же, номер спутал!


— Это пройдет, — улыбнулся Олег. — Вот как оно лечится!

Подросток помолчал. Потом поинтересовался:


И присоединился к морякам, которые принялись бегать, прыгать и бороться, испуская воинственные вопли. Диор дал им побеситься с полчаса, а потом велел разбивать лагерь и собирать хворост для костра.

— А чего трубку не бросаете?


Эрисса увидела могилу, обвязала плащ, как юбку, обнажила грудь, опустилась на колени и, сжимая амулет, сделала молитвенный поклон. Диор поглядел на нее с неудовольствием.

Я молчал.


— Надо было ее остановить, — пробормотал он, обращаясь к Рейде. — Да я не углядел вовремя.

— Что там со мной дальше было?


— Что она делает?

Я нажал отбой. Положил трубку на стол.


— Молится, должно быть, о ниспослании вещего сна. Я сам собирался это сделать. Говорят, что тот, кто здесь похоронен, обладал могучей силой. А сейчас поздно: его не стоит тревожить дважды за один вечер. А я-то часть жертвы посвятил ему! — Диор дернул себя за бороду и нахмурился. — Интересно, чем она заменила жертву. Эрисса не простая критянка, друг Дункан, даже не простая танцовщица с быками. На твоем месте я бы держался от нее подальше.

Блин, надо было сразу связь прервать…


Эрисса натянула платье и отошла в сторону, Казалось, что на нее снизошел внутренний покой. Рейд не заговорил с ней: он внезапно почувствовал, насколько чужд ему ее мир.

Телефон зазвонил.


Ночь опустилась раньше, чем дрова превратились в уголья, чтобы поджарить овцу, нарочно привезенную для этой стоянки из Египта. Жертвоприношение было кратким, но впечатляющим: отблески огня и тени плясали на высоких мужах, выстроившихся в ряд; оружие, вскинутое к небу, приветствуя Гермеса, покровителя путешественников, напевное заклинание Диора. Диор самолично зарезал овцу, обернул ее кости жиром и бросил в огонь. Громкие возгласы, как дым, поднялись к звездам. Мечи со звоном ударялись о щиты и шлемы.

Я сбросил вызов.


Олег перекрестился. Ульдин уколол палец и стряхнул несколько капель крови в огонь. Эриссу Рейд в темноте не разглядел.

Чёрт.


Она приняла участие в последовавшем пире. Пировали с легким сердцем, передавая друг другу мехи с вином. Потом один из воинов встал, тронул струны лиры и запел:

Чёрт, чёрт, чёрт!




Славный восстал Гиппиом, победивший злокозненных горцев,
Тот, что селенья их сжег, а самих их стервятникам бросил,
Женщин и злато добыл и главу вождя их, Скейдона.



Телефон больше не звонил. Я смотрел на него, кусая губы.


Громко в руке его лук зазвенел и стрела полетела.

Впрочем, разве что-то случилось?


Остальные моряки под эту песню плясали на песке.

Когда ахейцы сели, встал Ульдин.

Скорее всего, пацан побоится перезванивать.


— Я спою вам песню, — предложил он.

Ну если даже и перезвонит? Что с того? Через несколько лет в мире произойдёт непонятная катастрофа, города будут разрушены, небо затянут светящиеся красные облака, чудовищные звери примутся рыскать по улицам. Хорошо, допустим, что так всё и будет.


— А после я, — сказал Олег. — Песню про странника, которого занесло так далеко от родимого Новгорода… — он икнул и стал тереть глаза кулачищем.

Но я никого не убивал, даже в Мире После. И не подставлял.


— Моя песня про степь, — сказал Ульдин. — Она поросла травой, а весной на ней алеют маки, словно кровь, и бродят жеребята на тонких ножках. Морды их нежнее щеки ребенка, и снится им день, когда они галопом поскачут догонять радугу…

Юноша с пулемётом сам сглупил.


Он запрокинул голову и запел на родном языке. И голос, и мелодия были на удивление нежными.

Минут пять я просидел, слушая, как коллеги потихоньку встают и выходят на обед.


Рейд сел в стороне от костра, чтобы видеть все. Вдруг он почувствовал, что его тянут за рукав. Обернулся и увидел неясную фигуру Эриссы. Сердце его замерло. Он тихо, как мог, поднялся и вышел за ней из круга света на тропу.

Потом и сам отправился за ними.


Под деревьями было темно. Взявшись за руки, они на ощупь находили дорогу. Через несколько минут подъема перед ними была поляна. С трех сторон ее окружал лес. Светила луна. Рейд часто любовался ею на корабле, перед тем, как уснуть. Но тут было настоящее волшебство. И луна, и звезды отражались в зеркале моря. Звезды были и в траве, и на камнях — это сверкала роса. Воздух был теплее, чем на берегу, словно лес согревал его своим дыхание. Остро пахло прелой листвой. Негромко прокричала сова. Между камнями, поросшими мхом, жужжал ручей.

Я перекусил в кафешке рядом с офисным зданием. Взял порцию блинов с мясом, гороховый супчик и зеленый чай.


Эрисса вздохнула:

Короткий дурацкий разговор медленно отпускал.


— Я надеялась, что для разговора мы найдем как раз такое место, освященное Ее близостью.

Ничего не случилось.


Этого момента он все время боялся, но сейчас ощутил в ней полную покорность судьбе — покорность, лишенную и печали, и радости.

Застегнув куртку на пуговицы, я пренебрёг молнией: до входа в офис идти было меньше минуты. Вышел из кафешки и быстрым шагом двинулся к стеклянным дверям. В башню делового центра стекались возвращающиеся с обеда сотрудники и посетители; в отдалении, под козырьком, мрачно курили немногочисленные работники, отвергшие ЗОЖ.


Она расстелила плащ. Оба сели лицом к воде. Пальцы Эриссы коснулись бороды Рейда. Он увидел ее улыбку.

У входа топтался пухлый мальчишка лет четырнадцати, в круглых очках с толстыми стёклами. На мальчишке было длинное чёрное пальто до колен и грязные берцы, шапку он не носил.


— С каждым днем ты все больше походишь на того Дункана, которого я знала, — прошептала она.

В отличие от голоса, внешность была узнаваема.


— Так расскажи мне, что с нами было, — попросил он.

Эрисса покачала головой.

Сердце тревожно зачастило. Я отвёл взгляд от пацана и ускорил шаги.


— Я не все помню, особенно ближе к концу — какие-то обрывки, все в тумане… Рука, которая гладит меня, тихие слова… И колдунья, та, которая заставила меня заснуть и все забыть, — она всхлипнула. — Конечно, это было милосердием, если подумать, какие ужасы ожидали меня потом. Если бы и это «потом» так же затерялось в тумане.

— Я Миша. Я вас узнал, — сказал мальчишка вслед. — Вы совсем не изменились.


Она больно стиснула его руку.

Я выдохнул. Остановился. Помедлил и подошёл к пацану, чью смерть наблюдал этой ночью. Спросил:


— Мы сели в лодку — Дагон и я, — и решили плыть к восточным островам, искать убежища в одной из колоний кефту. Но из-за грозовых туч, дождя и пепла не видели ни солнца, ни неба, и даже море кипело от боли, а потом поднялся ветер, и мы стали беспомощны. Только удерживали лодку на плаву. Когда стало потише, мы увидели корабль. Это были троянцы. Они испугались окутавшей все тьмы и повернули домой. И они взяли нас в рабство.

— Чего ты хочешь?