Спустя двадцать четыре часа на причале в Индустрихаммен стоял другой полицейский. Он был инспектором полиции и звали его Монссон. Автомобиля он тоже не увидел. Перед ним была лишь грязная вода, пустая консервная блики и использованный презерватив.

Слухи, которые привели его сюда, проделали длинный путь и стали сильно искаженными. Ему сообщили, что два югославских мальчика видели, как здесь, в Йёрикайен свалился в воду полицейский автомобиль. Мальчики еще не ходили в школу и не говорили по-шведски. Они показывали на самые разные места у причала, а полицейские автомобили, естественно, все были на месте.

Монссон задумчиво жевал зубочистку и слушал, как где-то поблизости лает собака. Монссон был мужчина, которому уже пошел шестой десяток, коренастый, со спокойным, мирным характером. Он обошел весь причал вдоль и поперек, но не нашел ничего.

Монссон вынул изо рта изжеванную зубочистку и выбросил се в воду. Она мирно закачалась между презервативом и консервной банкой. Он пожал плечами и направился к машине.

«Завтра нужно будет найти аквалангиста», — подумал он.

XX

Погрузившись в тридцать первый раз, аквалангист наконец-то нашел автомобиль.

— Угу, — сказал Монссон.

Он перекатывал во рту зубочистку и размышлял над тем, что предстоит сделать.

Вплоть до этого момента, двадцати трех минут третьего, восьмого апреля 1968 года, он был абсолютно уверен, что автомобиль существует лишь в воображении этих двух маленьких мальчиков.

Теперь ситуация изменилась.

— В каком положении он находится?

Очутившись в комнате, Хэл рухнула на кровать. Закрыла локтем глаза от света, но уснуть не могла.

— Там почти ничего не видно, — сказал аквалангист, — но, насколько я смог разобрать, он стоит на дне, багажником к причалу, метрах в пятнадцати отсюда. Немножечко под углом, словно ехал вдоль причала и не успел повернуть.

Дело было не только в ярком лунном свете, пробивавшемся сквозь тонкие занавески. И даже не гадание оставило осадок, или не одно гадание. Все вместе. Лицо Абеля, когда он выбежал из гостиной. Встревоженный Эдвард. Шепот Митци, когда та обнимала ее…

Монссон кивнул.

— Здесь нет никаких предупреждающих знаков, — сказал аквалангист.

Договор об изменении условий завещания. Это сродни петле на шее – еще не туго, но все туже, и уже трудно дышать. В тот момент все казалось так просто: она отказывается от завещания, улепетывает обратно в Брайтон и исчезает из жизни этого семейства. Но последние слова Митци – а ведь она хотела, как лучше, – показали, что такой план нереалистичен. Даже если Хэл откажется от имения, ее все равно впутают в бюрократическую паутину анкет, документов, во всю эту воронку семейных привязанностей и обид, которая затягивала ее, как уже затянула остальных. Но что же делать? Единственный выход – признать, что она совершила мошенничество.

Он не служил в полиции и к тому же был молод и неопытен.

Хэл вздохнула и перевернулась на живот, вдавив лицо в накрахмаленную белую наволочку, пытаясь укрыться от света луны. На кровать легли длинные темные тени от перекладин решетки, и когда она закрыла глаза, ей внезапно представилось, будто она видит кого-то посреди комнаты, кого-то похожего на девушку с карты десятки Мечей. Предательство. Нож в спину. Поражение.

По спине пробежала струйка страха, и вдруг Хэл поняла, что просто так лежать непереносимо. Трясясь от холода, она выбралась из кровати, подошла к окну и, обхватив перекладины, стала смотреть на лунный пейзаж.

Монссон принимал участие в подъеме из воды по меньшей мере десяти автомобилей за последние двадцать лет. И каждый раз они оказывались пустыми и числились в списке украденных. К ответственности никого привлечь не удалось, но были все основания полагать, что владельцы автомобилей таким оригинальным способом не только избавлялись от отслуживших свое машин, но также получали страховку.

Ночью все казалось совершенно иным. Изменились все цвета. Изумрудно-зеленый и блеклый от дождя голубой перетекли в тысячи оттенков черного, а луна лишь отбрасывала длинные, искореженные тени, которые, поскольку Хэл была без очков, искажали и затуманивали знакомые очертания. Даже звуки стали другими. Шум редких машин на прибрежной дороге стих, сороки умолкли, доносился только грохот разбивающихся вдалеке волн и уханье совы. Хэл стиснула перекладины и прижалась лбом к холодному металлу, больше всего ей хотелось сейчас очутиться за несколько сотен миль отсюда, дома в Брайтоне, вырваться из этого запутанного кошмара лжи и пустых догадок.

Помогите мне…

— Что-нибудь еще можете сказать?

В лунном свете слова были отлично видны, и Хэл вдруг отчетливо поняла – у нее не осталось ни малейших сомнений, – их написали в такую же ночь, и написал кто-то, находившийся в еще более отчаянном положении, чем она.

Может, той, другой девушке, повезло еще меньше? Может, на нее наложили оковы не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле? И она томилась здесь, глядя на промерзший газон, думая, как отсюда выбраться. И сможет ли она вообще отсюда выбраться.

Ладно, Хэл не в безвыходном положении. Пока. Время еще есть.

— Я почти ничего не могу разобрать. Он не очень большой, и внутри полно ила и грязи. — Аквалангист сделал паузу. — Он наверняка довольно долго там находится, — сказал он.

Она бесшумно сняла пижаму и опять надела джинсы, топ и толстовку. Затем вытащила из-под кровати чемодан, стараясь двигать его по голым доскам как можно тише. Вся ее одежда и так была в чемодане, аккуратно разложена на чистое и грязное. Оставалось упаковать только косметичку, книги и ноутбук.

Когда она застегивала чемодан, руки у нее дрожали. Неужели она правда это сделает?

— Ладно, придется его поднять, — произнес Монссон. — До того, как мы доставим лебедку, вам, очевидно, нет смысла туда спускаться?

Ты ничего им не должна, сказала она себе. Ты ничего тут не взяла. Пока нет.

И потом, что они могут сделать? Да, у них есть ее адрес, но вряд ли она надолго останется в своей квартире, теперь, когда ее выследили ищейки мистера Смита. Может быть, лучше всего просто исчезнуть. Взять самые важные документы, фотографии мамы и уйти в новую жизнь. Есть и другие города. И другие пирсы.

— Нет. Мне нужно будет только закрепить крюки.

Мысль о том, чтобы начать новую жизнь, пугала. Хэл вспомнила скрюченных нищих на тротуарах Брайтона, людей, которые попытались бежать, поскользнулись и угодили в расщелины, чтобы закончить жизнь без дома, без друзей, в полном одиночестве.

— В таком случае вылезайте из воды и согрейтесь чем-нибудь, — сказал Монссон.

Это рискованный шаг, по-настоящему рискованный. У нее нет никакой страховочной сетки, и если она упадет, подхватить ее некому. На какой-то момент показалось, что мистер Тресвик посулил ей совсем другую жизнь – с денежными накоплениями, безопасную, надежную. Но этот момент, как и эти посулы, в прошлом. А вспомнив, что говорила ей сегодня Митци, и слова на оконном стекле, Хэл только укрепилась в своем холодном, непоколебимом убеждении: нужно выбираться.

Чудесную погоду словно ветром сдуло, в буквальном смысле. Небо стало серым, с низкими тучами, дул северо-западный ветер, холодный и пронизывающий. На причале шла обычная работа. Громыхали экскаваторы и землечерпалки, маленький буксир пыхтел у входа в порт, тепловоз тащил несколько товарных вагонов, впереди него шел человек с красным флажком; разгружались несколько судов, приплывших сегодня утром. Какой-то платный информатор из полиции или пожарной охраны предупредил прессу, и около десяти репортеров и фотографов уже несколько часов стоя мерзли на причале или с хмурым видом сидели в своих автомобилях. Репортеры и аквалангист, в свою очередь, привлекли к себе внимание нескольких зевак, которые бродили взад-вперед под порывами ветра, высоко подняв воротники и засунув руки глубоко в карманы.

Все было упаковано – почти. Наконец она нацепила на нос очки, засунула в задний карман карты, опустила ручку и толкнула дверь. Она не поддалась. У Хэл перехватило дыхание и с болезненной тяжестью забилось сердце.

Монссон не стал ограждать эту часть причала или каким-либо другим способом мешать людям ходить здесь. Один из репортеров периодически подходил к нему и говорил: «Ну как там?» или что-то в таком роде. Репортер снова вылез из машины и в самом деле сказал:

Болты. Они снаружи. Но это же невозможно. Она бы услышала. Ну конечно, услышала бы. Да и кто? Зачем?

— Ну как там?

Ее охватила паника и заколотило. Заставляя себя дышать медленно, ровно, Хэл тихо поставила чемодан на пол, вытерла вспотевшие ладони о задние карманы джинсов и попробовала еще раз.

— Там внизу автомобиль, — медленно ответил Монссон. — Приблизительно через полчаса мы его поднимем.

Ручка проворачивалась, но дверь, несмотря на все ее усилия, не поддавалась. Наверху она чуть приоткрывалась, а внизу стояла намертво.

Он посмотрел ил журналиста, которого знал уже много лет, подмигнул ему и сказал:

Хэл опять задышала быстрее, но заставила себя успокоиться – надо думать рационально. Ни у кого нет никакой причины тебя запирать. Ты паникуешь только потому, что видела болты. Вчера тебе это даже не пришло бы в голову. Вспомни, что говорила миссис Уоррен: от сырости дерево набухло.

— Вы не могли бы сообщить об этом остальным? Мы не сможем отложить подъем.

— Конечно, он пуст? — спросил репортер.

Набрав побольше воздуха, она еще раз повернула дверную ручку и толкнула дверь так, что с краю появилась трещина. Затем уперлась ногой в неподдающееся место и начала давить, медленно, настойчиво, изо всех сил стараясь не делать резких движений, которые могли бы разбудить спящих внизу.

— Ну, — сказал Монссон и взял новую зубочистку, — насколько мне известно, да.

Послышался долгий мучительный скрип, и дверь распахнулась с грохотом, отчего Хэл, ахнув, чуть не навернулась.

— Страховка, как обычно?

Она постояла в ожидании недовольных голосов, шагов на лестнице… но ничего такого не случилось. И Хэл набралась мужества снова взять чемодан и на цыпочках выйти из комнаты. Оставляя скудно обставленную маленькую комнатку, она невольно обернулась и еще раз осмотрела дверь, проверяя, действительно ли…

— Сначала нужно его поднять и осмотреть, — зевая, сказал Монссон. — Причем это произойдет не раньше чем через полчаса. Вы спокойно можете уехать и где-нибудь перекусить.

Но нет. Просто мнительность. Болты задвинуты, без каких бы то ни было повреждений. Как и говорила миссис Уоррен, влажность, больше ничего.

— Пока, — попрощался журналист.

И все-таки Хэл не хотелось оставаться в доме, где на дверях с наружной стороны болты.

— Угу, — сказал Монссон и пошел к своей машине. Он сдвинул шляпу на затылок и включил радио. Отдавая распоряжения, он заметил, что некоторые репортеры последовали его совету и уехали.

Выставив чемодан перед собой, чтобы спуститься по узкой лестнице, она двинулась по возможности тихо и быстро к коридору, а оттуда к длинной витой лестнице, ведущей на первый этаж – и к свободе.

Элофссон и Борглюнд тоже были здесь. Они сидели в своем «фольксвагене», метрах в двадцати пяти и мечтали о глотке кофе. Через несколько минут Элофссон, заложив руки за спину, подошел к Монссону и спросил:

13 декабря 1994 года

— Что нам говорить людям, которые интересуюся тем, что тут происходит?

— Отвечайте им, что мы собираемся поднять из воды старый автомобиль, — сказал Монссон. — Через полчаса. На это время можете уехать и выпить кофе.

Мне нужно отсюда выбраться.
Мне просто необходимо отсюда выбраться.
Слова, которые я нацарапала на окне, сейчас кажутся насмешкой. Признанием поражения. Потому что никто мне не поможет, кроме меня самой.
Уже три дня, как я сижу здесь взаперти, и, не считая торопливого разговора шепотом с Мод, не слышала и не видела никого, кроме тетки. Она приносит подносы в разное время, а иногда вообще не приносит, обрекая меня на голод и кошмары.
И каждый раз – каждый раз – я слышу один и тот же вопрос: кто он? Кто он? Кто он?
Сегодня, когда я в ответ покачала головой, она опять меня ударила. Голова откинулась с такой силой, что хрустнула шея, огонь со щеки распространился на все лицо до самого уха, все зазвенело от боли.
Я отступила назад к кровати и подняла на нее взгляд, одной рукой схватившись за спинку, а другую прижав к лицу, будто оно разваливалось. На секунду она, казалось, испугалась – не за меня, а из-за того, что сделала, что могла бы сделать. По-моему, она утратила контроль, может быть, впервые с тех пор, как я с ней познакомилась.
Затем она вышла, и я услышала скрежет болтов, потом ее шаги по лестнице.
Я села на кровать. Руки дрожали, живот сводили судороги, поднялась волна тошноты. Сначала я решила, что теряю ребенка, и от испуга замерла. Но когда посидела какое-то время без движения, неприятные ощущения ушли, хотя щека по-прежнему пылала и в ушах звенело.
Я решила взяться за дневник, как всегда делаю, когда событий слишком много. Вылить их на бумагу – значит сделать своего рода кровопускание. Пусть чернила и бумага впитают всю горесть, гнев, страх, а потом я справлюсь.
Но, достав тетрадь из тайника под отошедшей доской в полу, я вдруг посмотрела на все другими глазами.
Я не могу сказать ей правду. Не только потому, что, сделав это, никогда его больше не увижу. Но и потому, что серьезно начинаю бояться, что она действительно может меня убить. После того, что случилось сегодня, мне впервые пришло в голову, что она в самом деле на это способна.
Она не сможет заставить меня признаться, но если обыщет мою комнату, ей и не нужно будет этого делать – здесь все написано.
Итак, я сейчас допишу, а потом разведу огонь и вырву из тетради все до единой страницы, где упоминается его имя.
Мне нужно продержаться до того, как я увижусь с ним, а потом мы вместе решим, что делать. Как-нибудь я смогу известить его. Может быть, удастся передать письмо через Мод. В любом случае у меня тут есть ручка и бумага. А Мод я могу доверять. По крайней мере… по крайней мере, надеюсь, что могу.
Получив письмо, он приедет. Ведь приедет? Приедет. Обязан. А потом мы куда-нибудь уедем, убежим – вместе. Придумаем.
Мне просто надо покрепче держаться за эту мысль. Просто надо держаться.


— Спасибо, — сказал Элофссон.

Глава 27

Маленький полицейский автомобиль умчался с рекордной скоростью. Оба полицейских выглядели серьезно и решительно, словно выполняли важное и срочное задание. Наверняка они включили сирену и мигалку, когда скрылись из виду, с улыбкой подумал Монссон.

Когда она начала спускаться вниз, лестница жалобно скрипнула. Хэл замирала на каждый звук, на уханье совы, на капанье какого-то далекого крана – кап… кап… и наконец добралась до коридора на первом этаже. С чемоданом на весу, опасаясь, что заскрипят колесики, она как можно тише прошла на цыпочках к главному входу, где сквозь стекла окна над дверью месяц ярко светил на стенные панели.

Прошел почти час, прежде чем все было готово к подъему автомобиля. Элофссон и Борглюнд, а также журналисты, уже вернулись, к зевакам присоединились докеры, моряки и другие работники порта. Всего здесь собралось человек 150.

Дверь была заперта на оба засова – верхний и нижний, и Хэл сцепилась с тугими щеколдами. Однако спустя некоторое время, показавшееся ей безмолвной, тревожной вечностью, она вытащила болты из пазов и повернула дверную ручку.

— Ну что ж, — сказал Монссон. — Начнем, пожалуй?

Дверь оказалась заперта на ключ. Хэл пошарила в прихожей – под серебряным подносом, на котором лежали письма и счета, под пыльной вазой с высохшими листьями, над дверью. Ключа не было. Нигде.

Подъем произошел быстро и без всякой театральности. Цепи со скрипом натянулись, грязная вода забурлила и над поверхностью воды показалась металлическая крыша.

— Осторожно! — крикнул Монссон.

У нее сильно забилось сердце. Бегство стало уже не страстным желанием, а настоятельной необходимостью. Если ее сейчас увидят, увидят, как она, подобно вору, крадется из дома, вполне возможно, будет вызвана полиция. Правда, это уже не имеет значения. Важно лишь выбраться отсюда.

Наконец над водой оказался весь автомобиль, облепленный илом и грязью. Из него хлестала вода. Он чуть косо висел на крюках, и Монссон внимательно следил за ним, в то время как фотографы непрерывно щелкали камерами. Автомобиль был маленький, старый и довольно изношенный. Модель «форд» английского производства, сейчас уже довольно редкая, но когда-то ее можно было очень часто встретить на дорогах.

Хэл осмотрела коридор, подхватила чемодан и двинулась в гостиную. Высокие окна гостиной, как и ставни, были закрыты, но все запоры находились внутри, и после долгой возни с задвижкой один ставень с глухим стуком распахнулся. Окно запиралось на обыкновенную щеколду, которую Хэл открыла без труда. Сердце ее при этом бешено колотилось от нетерпения и предвкушения свободы. Оконные створки открылись внутрь, впустив в комнату морозный воздух, и Хэл выглянула в ночь, желая удостовериться, что не грохнется с шестифутовой высоты.

Автомобиль, очевидно, был голубого цвета, но сейчас его покрывал слой серо-зеленой слизи, и цвет трудно было определить. Боковые стекла были разбиты или опущены, и внутри было полно ила и мусора.

Окно все-таки располагалось на высоте, но до террасы была всего пара футов, и Хэл осторожно опустила чемодан, а затем встала на колени, чтобы выбраться самой. Она уже перенесла одну ногу через подоконник, когда с другого конца темной комнаты раздался голос:

— Опускайте, — сказал Монссон.

– Я так и знала. Ночное бегство. Трусиха.

Толпа начала смыкаться, и он спокойно попросил:

Голова у Хэл дернулась, а кровь от страха побежала по жилам с утроенной скоростью.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте. Его ведь надо куда-то поставить.

– Кто здесь? – спросила она.

Люди отошли назад, Монссон тоже. Маленький автомобиль приземлился с неприятным скрежетом, крылья и передний бампер у него едва держались.

От ужаса вышло агрессивнее, чем она хотела, но человек, обвинивший ее в трусости, лишь засмеялся и вышел в дорожку лунного света.

Автомобиль действительно выглядел довольно мрачно, и трудно было представить, что он когда-то выкатился из ворот завода в Дегенхеме, новенький и сияющий, а его первый владелец горделиво уселся за руль с бьющимся от восторга сердцем.

Вообще-то Хэл могла и не спрашивать. Она узнала голос. Миссис Уоррен.

Элофссон первый подошел к автомобилю и заглянул внутрь. Люди, наблюдающие за ним сзади, увидели, как он внезапно замер и потом резко выпрямился.

– Вам не удастся меня остановить, – сказала Хэл, вызывающе выдвинув подбородок. – Я все равно уеду.

Монссон медленно последовал за ним, наклонился и заглянул в открытое окно правой дверцы.

– А кто говорит, что я собираюсь вас останавливать? – Губы у миссис Уоррен изогнулись, а в голосе послышалась презрительная насмешка. – Я уже просила вас оставить нас в покое и буду счастлива это повторить. Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери.

– Да как вы смеете? – Голос у Хэл задрожал, но не от страха, а от негодования. – Что вы знаете о моей маме?

Между сгнивших сидений с ржавыми пружинами и почерневшим каркасом сидел облепленный илом труп. Один из самых ужасных, какие когда-либо видел Монссон. С пустыми глазницами и оторванной нижней челюстью.

– Уж побольше, чем вы. – Она подошла ближе, и в голосе послышался такой яд, что Хэл отпрянула. – Слизняк, нюня. Такая же хитроумная искательница поживы, как и вы.

Хэл слезла с окна, но, встав на пол, зашаталась. В ушах у нее звенело, она была в негодовании и сама сравнила себя с разъяренной шипящей змеей. Это была смесь бешенства и шока.

Монссон выпрямился и повернулся спиной к автомобилю.

– Не смейте так говорить о моей матери. Вы понятия не имеете, через что она прошла, чтобы вырастить меня…

Элофссон начал автоматически отодвигать толпу.

– Не смейте вы говорить мне о том, о чем не имеете ни малейшего представления, – выплюнула миссис Уоррен. – Убирайтесь. И никогда больше не возвращайтесь сюда.

— Не отталкивай людей, — сказал Монссон.

С этими словами она захлопнула окно, и Хэл быстро отдернула пальцы, чтобы их не прищемила тяжелая рама.

Он посмотрел на людей, которые стояли к нему ближе всех, и спокойно сказал:

Она еще успела разглядеть полное ядовитой ненависти лицо, а затем ставень тоже захлопнулся, и она услышала скрип и стук задвигающейся щеколды.

— В автомобиле находится мертвый человек. Он ужасно выглядит.

Действительно ли миссис Уоррен такой полутруп, кем все ее считали? Или эта ее палка просто трюк, чтобы морочить других? Так или иначе, при необходимости экономка может передвигаться очень тихо.

Никто из присутствующих не сделал попытки протолкнуться вперед.

С минуту Хэл стояла неподвижно, сердце сильно билось в груди. Она невольно обхватила себя руками, словно пытаясь от чего-то загородиться – непонятно, от чего. Когда сердцебиение немного улеглось, она опустила руки и приказала себе дышать медленнее и глубже.

XXI

Слава богу. Слава богу, что она больше не увидит этот ужасный дом и эту ужасную женщину. Пусть пишут. Пусть приезжают за ней, пожалуйста. Они не могут заставить ее вернуться. Не могут заставить ее предъявлять какие-то там документы. Она переедет, сменит адрес, даже имя, если уж без этого никак.

Но в одном миссис Уоррен права, думала Хэл, когда шла с чемоданом по аллее к главной дороге в надежде найти попутную машину до Пензанса. Ей не нужно было сюда приезжать.

Монссон не слишком придерживался инструкций, которые рекомендовали не посвящать публику в деятельность полиции или позволять фотографировать «только с разрешения начальника полиции или в тех случаях, когда этого невозможно избежать». Он вел себя совершенно естественно даже в самых необычных ситуациям и уважительно относился к людям, а они отвечали ему тем же.



Хотя ни Монссон, ни кто-либо другой над этим как-то не задумывался, он действительно отлично поработал на причале в Индустрихаммен в тот понедельник.

И лишь намного позже, уже когда огромная фура по дороге в Сент-Айвс добросила ее до Пензанса, а водитель прочитал лекцию на тему личной безопасности, уже когда, прижавшись к дверям и поплотнее запахнув пальто, она ждала открытия вокзала и первого лондонского поезда, Хэл нашла время подумать о словах экономки и докопаться до смысла ее ядовитых обвинений.

Если бы он занимался беспорядками, которые имели место в то длинное жаркое лето и к которым относились с большим беспокойством, большинство из них, вероятнее всего, вообще бы не произошли. Однако ими занимались люди, которые полагали, что Родезия находится где-то возле Тасмании и что сжигать американский флаг незаконно, зато похвально поносить вьетнамцев. Эти люди считали, что водометы, резиновые дубинки и немецкие овчарки помогают налаживать контакт с народом, и результаты соответствовали этим представлениям.

Хитроумная искательница поживы…

Но у Монссона голова была занята другим, он думал об утопленнике.

Слава богу, избавились. От вас, а до вас – от вашей дрянной матери.

Трупы, найденные в воде, никогда не выглядят слишком приятно, по этот труп был самым отталкивающим из тех, с которыми он когда-либо имел дело.

Эти слова могли означать только одно: миссис Уоррен все знает. Знает правду. Знает, что мать Хэл – не дочь миссис Вестуэй, а ее безродная темноглазая родственница, взятая в дом как сирота. Знает, следовательно, и что сама Хэл самозванка. Но почему она ничего не сказала?

Даже патологоанатом, производящий вскрытие, сказал:

Этот вопрос не выходил у Хэл из головы с самой ночи, принимая разные оттенки, он петлял по извилинам, вгрызаясь в мозги, которые предлагали десятки всевозможных ответов. А когда двери вокзала открылись и Хэл потянулась затекшим телом, разминая продрогшие, сведенные судорогой конечности и пытаясь улыбнуться дежурному, в голове у нее горьким эхом прозвучали последние слова миссис Уоррен.

— Тьфу! Ну и работку ты мне подсунул.

Она никогда сюда больше не приедет. Это правильное решение. Правда, миссис Уоррен сказала несколько иначе.

Потом он занялся делом, а Монссон, стоя в углу, наблюдал за ним. Казалось, Монссон над чем-то задумался, и врач, который был молод и чуточку зелен, время от времени с любопытством на него поглядывал.

Она сказала – не возвращайтесь.

Монссон был уверен, что не все обстоит так просто с этим трупом в автомобиле. Он подозревал, что произошло что-то серьезное, когда автомобиль свалился в воду. Простейшая версия не проходила с самого начала. Это не могло быть мошенничество, связанное со страховкой. Кому понадобилось сталкивать с причала эту старую развалину, которая была новой лет двадцать назад? И зачем?

Глава 28

Логический ответ на эти вопросы был пугающе прост, поэтому у Монссона не дрогнул ни один мускул, когда патолог сказал:

Эти слова не давали Хэл покоя всю дорогу до Лондона.

— Этот твой приятель был мертв до того, как отправился в воду.

Не возвращайтесь. Что она хотела сказать?

После небольшой паузы Монссон спросил:

Может быть, Хэл все-таки доводилось бывать в Трепассене? В детстве? И она была слишком маленькая, чтобы помнить? Но если так, то миссис Уоррен должна знать всю правду о маме. А в таком случае, почему же она ничего не сказала? Может, у нее своя тайна?

— Как долго он мог там находиться?

Хэл вдруг ужасно захотелось в Брайтон. Даже не домой, а еще раз заглянуть в документы под кроватью.

— Трудно сказать, — ответил врач.

Там было много неразобранного: документы, старые письма, дневники, почтовые открытки – все, что Хэл было слишком больно читать после смерти мамы, но что она не могла выбросить. Она аккуратно упаковала их и засунула под кровать, чтобы не попадались постоянно на глаза и дожидались своего часа, когда у нее появится причина внимательно с ними ознакомиться.

И вот этот день настал. Потому что в одном Хэл была уверена. Мама связана с этим домом. И сама она тоже. Конечно, никакая она не внучка миссис Вестуэй. Но родственница. И теперь Хэл была твердо намерена выяснить, какая именно.



До дома Хэл добралась после обеда. Оттого, что пришлось тащить чемодан от самого брайтонского вокзала, разболелись ноги. Денег на такси не было, а срок действия проездного истек.

У Живописных вилл Хэл почувствовала, как сердце колотится в груди – не только от долгой ходьбы. В такт шагам в ушах у нее раздавались слова: выбитые зубы… переломанные кости…

– Хватит.

Переходя дорогу, она сказала это вслух, и на нее мрачно обернулся паренек лет пятнадцати.

– Эй, мне уже восемнадцать. Чего ты мне приказываешь?

Хэл покачала головой и хотела ответить, что ее не касаются его дела. Но парень уже двинулся дальше, и она свернула на свою улицу, причем сердце забилось так, что стало темно в глазах.

На узкой двери подъезда не было никаких признаков того, что ее взламывали, но Хэл, не отпирая ее, все-таки позвонила в квартиру на первом этаже. У открывшего ей мужчины был удивленный вид. В общем, все правильно, Хэл его прежде не видела.

– Да? Что вам нужно?

– О, простите. – Хэл смутилась. Вообще-то она собиралась попросить жившего здесь Джереми проводить ее до квартиры. – Я не знала… А Джереми дома?

– Это который жил здесь раньше? Откуда мне знать, где он. Я въехал только на этой неделе. Вы его подружка?

– Да… Нет… Не в том смысле, – пробормотала Хэл. Она подхватила чемодан и опять почувствовала острую боль в ногах. – Я здесь живу, наверху.

– А-а, понятно. Тогда в следующий раз не забывайте ключ, ладно? Я спал.

– У меня есть ключ. Дело не в этом. Я просто хотела… Слушайте, а вы никого не видели тут? Ну, не ошивался ли тут кто-нибудь? Лысый такой, плотный?

Он взглянул на ужасные распухшие останки, лежащие на столе, и сказал:

– Да вроде нет, – коротко ответил мужчина. Он потерял всякий интерес к разговору и потянулся назад к своей двери, явно мечтая вернуться в постель. – Бывший, что ли?

– Нет… – Хэл подтянула чемодан, размышляя, сколько она может сказать. – Нет, я… Понимаете, я должна ему денег. А он не очень… идет навстречу.

— Там много угрей?

– А-а… – Мужчина поднял руки, отгородившись от Хэл, и сделал несколько шагов назад. – Знаете, не впутывайте меня в свои дела, дорогуша. Ваши деньги – ваше дело.

— Думаю, много.

– Я вовсе не прошу вас впутываться, – резко ответила Хэл. – Я просто спросила, видели ли вы кого-нибудь.

— Ну… Несколько месяцев. Как минимум, два, возможно, четыре.

– Нет. – И мужчина захлопнул дверь у нее перед носом.

Он немного покопался своим скальпелем и сказал:

Хэл пожала плечами и вздохнула. Это не вселяло особого оптимизма, но что ж, и на том спасибо.

— Разложение произошло необычно быстро. Возможно, в воде много химических реактивов или другой дряни.

Уже перед самым уходом в конце рабочего дня Монссон задал еще один вопрос:

Взбираясь по лестнице к своей чердачной квартирке, она держала перед собой чемодан, и вдруг ей отчетливо представилась узкая лестница в Корнуолле и девушка, поднимающаяся наверх и исчезающая в темноте. И Хэл задрожала – не только при мысли о том, что могло ожидать ее в квартире.

— Слушай, а насчет угрей, это не просто бабушкины сказки?

На самом верху она помедлила, стараясь унять дыхание и прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Дверь была закрыта, заперта, никаких признаков того, что ее взламывали, но ведь в прошлый раз на вид тоже все было нормально. Понятно ведь, пришли один раз – могут прийти и второй.

— Угорь — загадочное создание, — заявил врач.

Хэл пригнулась и заглянула под дверь, в лицо ей ударил холодный сквозняк. Никаких признаков движения в узкой щели, никаких ног, неподвижно стоящих за дверью.

— Спасибо, — сказал Монссон.

Наконец, вооружившись телефоном, как оружием, и поместив палец на клавишу с цифрой девять, она как можно тише вставила ключ в замок, повернула его и быстрым движением распахнула дверь, потом так же одним рывком открыла дверь в комнату, та стукнулась о стену с грохотом, отдавшимся в тихом коридоре.

Вскрытие было закончено на следующий день и поведало весьма печальную историю.

В комнате никого не было, стояла тишина, и Хэл слышала единственно биение собственного сердца. Никаких шагов. Тем не менее она не отпустила телефон, пока не проверила каждый уголок, каждую щелочку, от ванной до шкафа и закутка в глубине комнаты, где хранился пылесос. Только тогда сердцебиение улеглось, она закрыла входную дверь, навесила цепочку, задвинула засов, плюхнулась на диван и провела по лицу дрожащими руками.

Расследование длилось значительно дольше, однако результат оказался не менее печальным.

Здесь оставаться нельзя, это очевидно.

И не потому, что ничего не обнаружили. Напротив, удалось установить даже чересчур много фактов.

Хэл редко плакала, но сейчас, сидя на старом потрепанном диване, на котором скакала в детстве, перед холодным газовым обогревателем, который мама столько раз зажигала, когда Хэл возвращалась из школы, она почувствовала, как горло перехватило от непролитых слез, и несколько капелек жалости к себе проползли по носу, оставляя мокрые следы. Но затем Хэл глубоко вздохнула и утерла слезы. Нечего плакать. Это не поможет. Нужно действовать.

Автомобиль был «форд-префект», модель 1951 года. Он был голубого цвета, и его недавно небрежно перекрасили. На нем стояли фальшивые номера, а регистрационный сертификат и табличка с именем владельца исчезли. С помощью регистра транспортных средств удалось найти двух последних владельцев этого автомобиля. Оптовый торговец цветами из Оксе купил этот автомобиль в подержанном, но относительно хорошем состоянии в 1956 году, пользовался им восемь лет, а потом продал его одному из своих работников за 100 крон. Этот человек пользовался автомобилем три месяца. Он сказал, что автомобиль был в рабочем состоянии, но выглядел настолько ужасно, что он поставил его па стоянку за рынком на Дротнингторгет. Через несколько недель он обнаружил, что автомобиль исчез, и решил, что его отбуксировала полиция или дорожная служба.

Однако прежде чем действовать, надо узнать правду, получить ответы на вопросы, которые она задавала себе, с тех пор как получила письмо от Тресвика. Выслушивать ложь и лгать самой ей надоело. Пришло время правды.

Ни полиции, ни дорожной службе ничего не было известно об этом. Наверное, автомобиль украли. С тех пор никто его не видел.

В животе заурчало, Хэл сделала себе тост и пошла с ним в спальню. Вытащив из-под кровати ящик, она перевернула его, вытряхнула содержимое на ковер и начала смотреть.

О последнем пассажире автомобиля тоже было достаточно много известно. Это был мужчина лет сорока или чуть старше, ростом около 175 см, с волосами пепельного цвета. Он не утонул — смерть наступила в результате удара по голове. Орудие убийства оставило отверстие в черепе. Отсутствие осколков костей вокруг отверстия указывало на то, что орудие убийства имело округлую форму.

В таком перевернутом порядке наверху оказались самые давние бумаги – недействительные паспорта, аттестаты, старые письма, фотографии… Правда, бумаги были перепутаны, их слишком часто перекладывали из ящика в ящик, чтобы они сохранили строгую хронологию. Хэл наугад открыла один конверт, но там оказались только справки о состоянии маминого банковского счета – ничего интересного.

Смерть наступила мгновенно.

Дальше шла стопка ее детских фотографий. Вот ей месяцев шесть, она улыбается невидимому фотографу. В другом конверте обнаружился оригинал договора об аренде квартиры, чернила поблекли, печать в углу порыжела. Договор был датирован январем 1995 года, за несколько месяцев до рождения Хэл. Шестьдесят фунтов в неделю, мамина подпись. Сумма показалась неправдоподобно низкой, даже по тем временам, и Хэл, пожалуй, рассмеялась бы, если бы ее не душили слезы.

Орудие убийства обнаружили внутри автомобиля. Округлый камень, засунутый в мужской нейлоновый носок. Камень был около 10 см в диаметре, естественного происхождения. Небольшой кусок гранита. Длина носка от пятки до пальцев составляла 25 см, он был французского производства. Кроме того, носок был хорошего качества, модель известной фирмы, и, очевидно, никогда не использовался по своему прямому назначению.

Но плакать нельзя. Нельзя поддаваться жалости к себе. Составлять планы, думать, куда податься, она будет завтра, а прежде нужно сосредоточиться на первоочередном. Она не сможет взять все это с собой, с нее хватит возни с одеждой и другим необходимым барахлом. Значит, надо отложить стопку на выброс. А из оставшегося сделать стопку бумаг, касающихся мамы, еще одну стопку – квартира и еще одну – необходимые документы: паспорта, метрики, все, что может понадобиться для новой жизни. Наконец, на кровать она решила откладывать то, что имеет отношение к Корнуоллу и Трепассену, пусть и косвенное. Может, попадется что-нибудь, что укажет на связь с Вестуэями, что придаст опору под ногами, которая так нужна, чтобы выпутаться из всей этой неразберихи.

Снять отпечатки пальцев у трупа не удалось. Кожа на пальцах расползлась, а на остатках кожи папиллярные линии были едва различимы.

Первой на кровать полетела открытка. На обороте она была пустой, но перевернув ее, Хэл вздрогнула, так как узнала гавань Пензанса. Открытка была поделена на четыре части: внизу слева пензанская гавань, справа вверху остров Сент-Майкл-Маунт и еще два квадратика с выступающими в море скалами, которые Хэл не узнала. Связь – конечно, хлипкая, непрочная, – но все-таки связь.

В автомобиле не оказалось ни одного предмета, который позволил бы установить личность убитого. По его одежде это определить не удалось, она была дешевой, иностранного производства и неизвестно откуда. Здесь не было также ничего, что бы дало возможность получить какие либо сведения об убийце.

Однако когда она наткнулась на целую пачку перевязанных веревкой писем, у Хэл замерло сердце. Получатель – Маргарида Вестуэй, адрес в Брайтоне был Хэл неизвестен, почтовый штемпель Пензанса. Хэл заглянула в первое письмо. Обратный адрес не был указан, а чернила так поблекли, что трудно разобрать слова.

Полиция обратилась за помощью ко всем, кому могло быть что-либо известно о голубом «префекте» 1951 года выпуска, не зарегистрированном с 1964 года. Никто ничего не сообщил. Трудно было ожидать другого результата, если учесть, что вся страна превратилась в сплошное кладбище автомобилей, где проржавевшие останки одних покоились в саване из ядовитых выхлопов их наследников.



Монссон отодвинул рапорты в сторону, запер кабинет и вышел из полицейского участка. Глядя в землю, он направился по диагонали через Давидсхалсторг к винному магазину.

Пишу через Лиззи… – дальше неразборчиво, – пожалуйста, не беспокойся о депозите. У меня остались кое-какие деньги от родителей, а кроме того, я займусь… Нет, не знаю. Стану гадать на брайтонском пирсе или заделаюсь хироманткой на пляже. Что угодно, лишь бы вырваться.

Он думал о своем утопленнике.



Монссон был одновременно и женат, и холост. Он и его жена начали действовать друг другу на нервы десять лет назад, когда их дочь вышла замуж за южноамериканского инженера и уехала в Эквадор. У Монссона была холостяцкая квартира на Регементсгатан, недалеко от Фридхемсторгет, и в основном он жил там. Но каждую пятницу, вечером он приходил домой к своей жене и оставался у нее до утра понедельника. С его стороны это было мудро, подумал Монссон. Взаимное раздражение исчезало и всю вторую половину недели они с удовольствием ждали их супружеского уик-энда.

Писем было довольно много, чтобы прочитать их, потребуется немало времени, а поблекшие чернила легче разбирать при дневном свете. Хэл решительно положила письма на кровать и вернулась к бумагам.

Монссон любил сидеть в своем продавленном старом кресле и выпивать рюмочку-другую перед тем как отправиться в постель. Этот понедельник не был исключением. Вообще вечер в понедельник был особенным. И не только потому, что Монссон уставал от своей старушки и знал, что не увидит ее до пятницы, хотя в четверг ему уже захочется с ней встретиться, но еще и потому, что в предыдущие три дня ему приходилось пить за едой лишь слабое пиво. Крепкие спиртные напитки в доме жены были запрещены.

Она дошла лишь до половины ящика, когда наткнулась на что-то, завернутое в старое кухонное полотенце. На ощупь вроде книга. Нахмурившись, Хэл вытащила сверток. Тут полотенце развернулось, и содержимое упало ей на колени. Нет, не типографская книга. Тетрадь. Дневник.

Он приготовил себе третий грипенбергер и начал размышлять о своем утопленнике.

Хэл осторожно подняла его, раскрыла и начала листать. Множество страниц выдрано, от них остались лишь неровные края бумаги, а оставшиеся страницы еле крепились на нитке, болтавшейся, оттого что повредилась брошюровка. Первая полная запись относилась к концу ноября, но, судя по тому, где она располагалась, Хэл решила, что дневник должен был начинаться октябрем или сентябрем, а может, и раньше. Однако от первых месяцев сохранились только фрагменты. Оставшиеся страницы – по прикидкам Хэл, меньше половины – были исписаны сплошь, хотя даже там кое-что было замарано, имена соскоблены, целые абзацы старательно зачеркнуты.

Грипенбергер состоит из джина, газированного виноградного сока и кубиков льда. Финско-шведский кавалерийский офицер по фамилии Грипенберг научил его, как нужно смешивать этот коктейль. Это было в Вилманстранде, сразу после войны, когда виноградный сок все еще трудно было достать, и с тех пор Монссон привык к этому напитку.

Последняя запись датировалась тринадцатым декабря, после этого шли чистые, нетронутые страницы. Только одна страница в самом конце тетради была выдрана. Автора дневника словно резко оборвали.

Монссону приходилось расследовать много убийств, однако он не мог припомнить ничего похожего на смерть мужчины в автомобиле. Ясно, что речь идет о преднамеренном убийстве. Кроме того, убийца воспользовался орудием простым и эффективным. Округлые камни можно найти везде, а тот факт, что у кого-то оказался французский черный носок, вряд ли способен вызвать интерес.

Хэл медленно отлистала тетрадь обратно к началу, ненадолго останавливаясь на фрагментах текста, проводя пальцами по пустотам выдранных страниц. Кто это сделал? Сам автор? Или кто-то еще, испугавшись того, что можно узнать, прочитав эту тетрадь?

Мужчину в автомобиле убили одним ударом. Потом убийца засунул труп в старый автомобиль и столкнул его в воду.

А еще важнее – чей это дневник? Почерк немного напоминал мамин, как бы его незрелая, несформировавшаяся модификация, а имени под обложкой не было.

Со временем они, вероятно, установят личность жертвы, но у него было неприятное предчувствие того, что это не особенно встревожит убийцу.

Наконец Хэл открыла тетрадь на первом полном фрагменте и начала читать.

Это дело, по-видимому, трудно будет раскрыть. Монссон чувствовал, что пройдет очень много времени, прежде чем оно будет расследовано. Если это вообще когда-либо произойдет.

29 ноября 1994 года, – прочла она, насупив брови, чтобы разобрать нечеткие, поблекшие буквы и нетвердую руку. – Опять сороки.

Глава 29

Был уже вечер, когда Хэл наконец оторвала взгляд от тетради и, моргая, поняла, что совсем стемнело и ей приходится напрягать глаза, чтобы различить буквы на драных, истерзанных страницах.

XXII

Но теперь она знает, она получила ответы на свои вопросы. По крайней мере, на некоторые.

Дневник вела мама. И она была тогда беременна – беременна ею, Хэл. Простая логика, даты совпадают: она родилась пять месяцев спустя после последней записи в дневнике.

Дорис Мортенсон возвратилась домой в субботу вечером, двадцатою апреля.

Хэл принялась шагать по комнате, на ходу включая везде свет. Ее не отпускали мысли о прочитанном. Она поставила чайник и, когда вода закипела, опять полистала хрупкие страницы, пока не нашла нужную запись – от шестого декабря. Перечла, и, когда окончательно убедилась, живот свело ледяными судорогами.

Мама знала, кто отец ее ребенка. Мало того, Хэл была зачата там, в Трепассене. И все мамины рассказы про испанского студента, про одну ночь – ложь.

Дневник – с разных сторон – объяснял все. Путаницу с именами. Причину, по которой миссис Вестуэй никогда не рассказывала мистеру Тресвику о белой вороне в семье – бедной родственнице, полной тезке ее дочери. Она словно отрезала племянницу, позор семьи, и никто о ней больше не вспоминал.

В понедельник, в восемь часов утра она стояла перед большим зеркалом в спальне, любуясь своим загаром и думая о том, как теперь ей будут завидовать коллеги. На правом бедре у нее еще оставался заметный след от любовного укуса, два подобных следа были также на ее левой груди. Застегивая бюстгальтер, она решила всю следующую неделю вести себя осторожно, чтобы избежать нежелательных вопросов и вынужденных объяснений.

Но с другой стороны, дневник не объяснял ничего.

Почему мама ей врала? Кто ее отец?

Раздался дверной звонок. Она натянула платье через голову, сунула ноги в шлепанцы и пошла открыть дверь. Весь дверной проем заполнял собой гигантский блондин в твидовом костюме и коротком плаще спортивного фасона.

И зачем ты только вымарала его имя, думала Хэл, перебирая порванные, разъединенные странички, его имя и вообще все о нем? Почему?

Она так часто слышала мамин голос. Бывало, этот голос поучал, предупреждал, подбадривал, но теперь, когда нужнее всего, он молчал.

Он посмотрел на нее своими голубыми глазами и спросил:

– Почему? – вслух спросила Хэл, услышав отчаянные нотки в собственном голосе. Вопрос эхом прокатился по тихой квартире. – Почему? Почему ты так поступила?

— Как там в Греции?

Крик о помощи. Но в ответ только еле слышно тикали часы и шелестнула бумага, когда пальцы сильнее стиснули дневник. Символ явствен до боли. И тут Хэл чуть не физически услышала мамин голос – слегка ироничный: Если ответ существует, он у тебя в руках. И ее захлестнула ярость: перед ней помахали правдой, а затем отдернули, точно так же, как завещание – мелькнуло на мгновение красивым миражем и растворилось в пустоте.

— Замечательно.

Здесь ответа нет. Если он и был, то на выдранных страницах. Даже в оставшихся фрагментах мама повычеркивала имена и целые абзацы. А у нее нет времени. Бежать надо завтра, прежде чем люди мистера Смита поймут, что дичь, на которую они охотятся, вернулась.

— А вам известно, что военная хунта бросила там десятки тысяч людей в тюрьмы по политическим мотивам и что их пытают и убивают ежедневно? Что они подвешивают женщин на железные крюки к потолку и прижигают им соски грудей электрическими паяльниками?

Тише. Опять мамин голос, на сей раз мягче. Рассуждай разумно.

— Об этом как-то не думаешь, когда ярко светит солнце, а все вокруг танцуют и чувствуют себя счастливыми.

Тише? – захотелось крикнуть Хэл. Как же тут можно тише!

— Счастливыми?

Тише едешь, дальше будешь.

Она оценивающе взглянула на него и подумала, что ее загар должен хорошо смотреться на фоне ее белого платья. Она сразу увидела, что перед ней стоит настоящий мужчина. Большой, сильный и прямой. Возможно, он также немного грубоват, но это ему только идет.

Ну что ж, ладно. Ей нужно все тут распутать – медленно, шаг за шагом, логично.

— Кто вы? — с любопытством спросила она.

Не так уж и много подозреваемых. Кто мог быть в Трепассене тем долгим летом? В первую очередь приходят на ум братья, конечно.

— Полиция. Моя фамилия Ларссон. Седьмого марта этого года в двадцать три часа десять минут вы приняли ложный вызов по телефону. Помните?

Дневник лежал у нее на коленях, открытый на записи от шестого декабря, в которой описывался вечер, когда мама, по предположениям Хэл, зачала. Она перечитала фрагмент, и на этот раз ее внимание привлекли слова: Наши глаза – голубые и темные – встретились.

— Да, конечно. Мы очень редко принимаем ложные вызовы. Рингвеген в Сундбюберге.

У мамы глаза были темные, как и у Хэл. Значит, у ее избранника голубые. У Эзры глаза темные, это точно. Абель… Тут сложнее. Волосы у него светлые, а вот глаза… Хэл зажмурилась, пытаясь вспомнить. Серые? Карие?

— Верно. Что сказал тот человек?

При определенном освещении голубые глаза могут показаться серыми, но Хэл, как ни пыталась, не могла себе представить доброе лицо бородатого Абеля с голубыми глазами. Впрочем, она не могла вообразить его себе и в объятиях мамы. Он ведь обязательно что-нибудь бы сказал.

— Пожар у дома на Рингвеген, 37. Цокольный этаж.

— Это был мужчина или женщина?

В отчаянии она достала из кармана фотографию, ту, что дал ей Абель, снятую в день, о котором пишет мама. Эзра, откинув темноволосую голову, смеялся с такой непосредственностью, что у Хэл защемило сердце – так противоречила эта открытость его нынешней недоброй ироничности. На снимке темные сузившиеся глаза просто лучились радостью. Рядом с ним его близняшка Мод с рассыпавшимися по спине светлыми волосами.

— Мужчина.

Русые волосы Абеля блестели на солнце. Хэл впилась глазами в снимок, пытаясь сквозь поблекшие краски и обтрепавшиеся от времени сгибы рассмотреть его лицо, как будто через фотобумагу могла проникнуть в прошлое, к оставшимся в нем людям.