– Примерно через неделю забастовали работники телевидения и радио, и мы получили приказ прекратить работу. И тогда появилась новая листовка. В ней говорилось, что теперь опасность не столь велика, но все-таки следует запастить продуктами и водой и не выходить из дому. И сообщалось, что требуются доноры.

– И вы вызвались стать донором?

– Сдавать кровь? Нет. Я слышал, что некоторые согласились, но…

– Договаривайте.

– Они не вернулись обратно.

– И с тех пор вы не выходили из квартиры?

– Нет, что вы! О запрещении покидать квартиры было объявлено всего лишь неделю назад, в прошлую среду. За день до этого прекратили подачу воды. А электричество выключили несколькими днями раньше, в пятницу.

— Джек, у тебя отлично получается, — широко улыбается она.

– Как вам об этом сообщили?

Белоснежные зубы, без малейшего следа помады.

– Раздавали листовки.

— Ты нас не представишь? — Она с любопытством оглядывает меня.

– Кто это делал?

Джек прячет взгляд. Переворачивает стейк на гриле.

– Солдаты и санитары. Кроме того, по улицам разъезжали автомобили с громкоговорителями и все время объявляли, что выходить на улицу запрещается, что требуются доноры и что следует слушаться только врачей и медицинский персонал.

— Да, конечно. Эми, это Джонс, — говорит он, махнув между нами куском рыбы.

– Автобусы продолжали ходить?

— Привет, — говорю я Джонсу. Джек прав. С первого взгляда очевидно, что он нюхает слишком много кокаина.

– Нет, автобусное сообщение было прервано гораздо раньше. Одновременно с прекращением выпуска газет.

— И Салли, — бормочет Джек.

– Сколько людей здесь осталось?

– Не знаю. Несколько человек.

Я не сразу понимаю все значение этой фразы, но вскоре ужасная догадка поражает меня как молния: так это ее Джек рисовал? Голышом?

– А где остальные?

— А! — восклицаю я. — Так ты та самая Салли, с портрета. А я все думаю, где я тебя видела.

Мужчина долго смотрел на Йенсена, прежде чем ответить. Наконец, он спросил:

– А вы разве не знаете?

К счастью, в порыве притворного смеха я не захлопала себя по бедрам. Салли опускает взгляд, но она крупно ошибается, если думает, что мне неловко.

– Нет. Где они?

— С какого портрета? — спрашивает Джонс.

– Не знаю. Ничего не знаю.

— Ну, знаешь, тот, — улыбаюсь я до ушей, — нагишом, который Джек пишет. Очень удачный портрет…

– Когда они переехали?

— Что?! — перебивает меня Джонс, вскидывая руку. На указательном пальце у него уродливый серебряный перстень с черепом. — Что?! — снова вопит он, откидывая с лица волосы.

– Они не переехали,—сказала женщина.—Их арестовали.

– Арестовали?

— Ох… — Я зажимаю ладонью рот. — Это должен был быть сюрприз? — Я делаю виноватое лицо, поворачиваюсь к Салли. — Ты ему собиралась подарить свой портрет? Ой, ну конечно, это ведь такой… интимный подарок.

– Странно, что вы этого не знаете. Мы думали, что такое творится всюду.

– Все были арестованы сразу?

Я облажалась.

– Сначала забрали детей. Это было вечером, накануне того дня, когда объявили чрезвычайное положение и запретили выходить на улицу. К дому подъехал автобус. В нем находилось четверо: двое мужчин и две женщины. Они ходили из квартиры в квартиру и забирали всех детей до двенадцати лет. В нашем районе их не так-то много.

Сильно.

– Вы не пустили их в квартиру?

Очень сильно облажалась.

– Пустили. Но это был последний раз, когда мы открыли кому-либо дверь. К нам зашла одна из женщин. Она хотела забрать его с собой.

И мужчина показал на мальчика.

Салли сверлит Джека недобрым взглядом. На долю секунды воцаряется гробовая тишина, которую нарушает Джонс. Кажется, его сейчас разорвет. Он хватает Джека за грудки.

– Но мы отказались. Тогда она рассердилась и заявила, что если бы она могла, то забрала бы его от нас силой. Она и в самом деле попыталась это сделать, но я выставил ее за дверь.

— ТЫ, УРОД НЕДОБИТЫЙ! — орет он и замахивается на Джека.

– Почему она хотела забрать ребенка?

Все замирают.

– Сказала, что для его же блага, а мы этого не понимаем. И еще сказала, что если бы они имели возможность, то увезли бы и нас тоже.

Но Джонс промахивается и падает на гриль. Одной рукой с размаху он стукается об стол, переворачивая на себя соус; сосиски разлетаются во все стороны. Потом раздается треск падающего гриля, шипение кожаных штанов, поджарившихся на решетке, и, наконец, визг Джонса.

– Вы не знаете, кто она такая?

— Ну все, стерва! — орет Салли и со всей силы толкает меня на колючий розовый куст.

– Не знаю. Мы раньше никогда ее не видели. Наверно, медсестра. Правда, она не назвалась, но на ней была форма. По-моему, какой-то зеленый комбинезон.

Она бросается к Джонсу, который пытается выкарабкаться из груды сосисок и железяк.

— Успокойтесь! — кричит Джек. Джонс отпихивает Салли.

– Куда они собирались отвезти детей?

— Шлюха! — орет он, с трудом сохраняя равновесие. Потом хватает вилку для гриля и бросается к Джеку. Гости испуганно скучиваются. Джек дергает к себе пластиковый стул, и несколько секунд они сражаются с Джонсом, пока тот не роняет вилку. Джек отшвыривает стул, пригибается и выставляет руки, словно готовясь к приему карате.

– По ее словам, в какое-то безопасное место. Когда я спросил, куда, она ответила, что не знает. Мы не решились отпустить его.

— Спокойно! — снова кричит он. Джонс отворачивается, опускает руки. Джек выпрямляется. — Давай спокойно все обсудим.

– А другие дети вашего района?

Но он не видит лица Джонса. Я догадываюсь, что сейчас произойдет, и хочу броситься к ним, но мое платье зацепилось за колючки.

– Многие уехали в автобусе. Я видел, как их посадили в автобус и отправили.

– Сколько там было человек?

— Осторожно! — кричу я, и на секунду Джек отвлекается. И конечно, именно в эту секунду Джонс наносит ему удар. Я вижу, как его кулак впечатывается в скулу Джека, слышу свой крик, потом вижу, как серебряный череп вспарывает кожу. Джек пятится, падает на стол, переворачивает его, в воздух летят бутылки и тарелки.

– Около тридцати.

Мэтт, Дамиен и Стрингер кидаются к Джонсу, хватают его.

Йенсен быстро прикинул: значит, в автобусе увезли почти всех детей района.

Я наконец отрываюсь от розового куста и бегу к Джеку. Джонс продолжает выкрикивать ругательства, пока Дамиен и Стрингер за руки и за ноги тащат его к выходу. Салли бежит за ними, и вскоре поток брани затихает вдалеке.

– Несчастные родители,—сказала женщина.—Чудовищно отбирать детей.

Я приседаю рядом с Джеком:

– И вы не знаете, кто были эти люди?

— Ты как, в порядке?

– Нет.

Он совсем не в порядке. Он держится за лицо и баюкает челюсть. Я протягиваю к нему руку, но он отталкивает меня.

– У них были на руках повязки?

— Оставь меня в покое! — шипит он с такой злостью, что я от неожиданности падаю на землю.

– Нет.

Он поднимается и, пошатываясь, скрывается в доме.

– Среди детей были больные?

— Джек!

Но он не обращает на меня внимания.

– Я этого не заметил.

Я прячу лицо в ладонях. Мэтт склоняется надо мной:

– Что произошло потом?

— Не волнуйся, он сейчас успокоится.

Все вокруг в шоке. Мэтт помогает мне встать, обнимает меня одной рукой за талию. Тут подбегает Хлоя. Она в ярости. Все вокруг сломано, в саду словно смерч пронесся.

– На следующий день объявили чрезвычайное положение и запретили выходить на улицу. Но детей уже не было.

— Где Джек? — резко спрашивает она. Я растерянно киваю в сторону дома.

– А жители продолжали оставаться?

– Да, только никто не выходил на улицу. На следующее утро, это было в прошлый вторник, прибыли четыре автобуса и три машины «Скорой помощи».

— Господи! — закатывает она глаза, потом отворачивается и шагает к дому.

– Какие автобусы?

– По-моему, военные. В них сидели в основном врачи и санитары, но и человек десять солдат из медицинских войск. Я их форму знаю. Сам когда-то служил в медсанбате.

Несколько минут спустя нетвердой походкой я захожу в ванную и сажусь на крышку унитаза. Не знаю, сколько времени провожу так. Вдруг раздается стук в дверь и голос Мэтта:

– А полицейские?

— Эми? — Он снова стучит. — Эми, открой дверь.

– Полицейских не заметили. Правда, мы смотрели очень осторожно, старались, чтобы нас не увидели. Кстати, вы спрашивали о повязках. Вот у них были голубые повязки. У всех поголовно. Какая-то женщина, врач или медсестра, объявила по радио, что все здоровое население будет эвакуировано—чтобы спасти его от эпидемии. Нас хотели отвезти куда-то, где опасность была не так велика. Она сказала, что ничего не нужно брать с собой, так как скоро мы вернемся обратно, а там, куда нас отправляют, все необходимое имеется. Мы только должны побыстрее спуститься вниз и оставить двери квартир открытыми, чтобы они могли продезинфициро-

— Не заперто, — хриплю я.

вать помещение. Она сказала, это приказ какого-то генерала и что-то вроде этого.

– Генерального врача?

При виде выражения его лица я начинаю рыдать.

– Вот-вот. Многие спустились вниз и сели в автобусы.

— Не надо, — говорит он, присаживаясь на край ванны рядом со мной, — успокойся. Все образуется.

– А вы остались?

Он обнимает меня за плечи и дает рулон туалетной бумаги. Я сморкаюсь.

– Да… Мы испугались, когда забирали детей, и решили остаться в квартире.

— Мне так неловко.

– Что-нибудь случилось потом?

— Ничего, ничего. Мне тоже становится не по себе в таких случаях.

– Да. Да, конечно.

Мужчина растерянно посмотрел на жену.

Дверь резко открывается.

– Это было ужасно,—сказал он.—После того как, несмотря на уговоры, никто больше не вышел из домов, санитары и солдаты отправились по квартирам…

— А, вот ты где, — говорит Хлоя, морщась. — Ложка дегтя в моей бочке меда.

– Продолжайте.

Мы с Мэттом встаем.

– Я вышел на лестницу,—запинаясь, проговорил мужчина.—И я… да, я слышал, что, стоило им обнаружить запертую дверь, как они взламывали ее и выволакивали тех, кто не хотел уезжать. Тогда мы открыли входную дверь, а сами спрятались в платяном шкафу. Они нас не нашли.

– Я все время зажимала ему рот рукой,– сказала женщина и посмотрела на мальчика.– Я боялась, что задушу его. Примерно через полчаса снова раздался рев сирен, и они уехали. Только тогда мы решились выйти.

— Как он? — спрашиваю я.

– После этого никто больше сюда не приходил?

— Не волнуйся. Я за ним присмотрю.

– До вас никто,—сказал мужчина.—Но время от времени по улице проезжали машины «Скорой помощи». Они забирали тех, кто осмеливался выйти на улицу.

В дверях появляется Джек, прикрывая рукой лицо. Глаз уже начал опухать. Хлоя протискивается мимо Мэтта и открывает шкаф.

– Нельзя выходить из дома,—сказала женщина и стиснула руку ребенка.

— У меня есть немного гамамелиса. — Она вытаскивает бутылек, большой клок ваты и командует: — Джек, иди сюда.

– В вашем доме кто-нибудь еще остался? Они нерешительно переглянулись.

— Я сам, — отвечает он. На меня не глядит. — Вы не могли бы оставить нас одних ненадолго? — Мэтт согласно кивает, Хлоя сверлит Джека взглядом. — Тут слишком тесно, — добавляет он.

– Вы слышали мой вопрос? —спросил Йенсен.

Хлоя смотрит на меня с такой ненавистью, будто я таракан на ее кухне, которого она с превеликим удовольствием раздавила бы. Потом выходит вслед за Мэттом, хлопнув дверью. Джек запирает дверь, приваливается к ней спиной, закрывает глаза. Потом смотрит на меня.

– Да,—сказал мужчина,—слышали.

— Прости меня, — говорит он, — я не хотел тебя так толкнуть.

– Так как же?

– Нет, мы в доме не одни. Еще несколько человек спрятались. Мы их не видим, но слышим.

— Не извиняйся, я сама во всем виновата. Господи! Прости меня, Джек.

– Стены такие тонкие,—сказала женщина извиняющимся голосом.

— Иди сюда, — говорит он, и в ту же секунду я оказываюсь в его объятиях.

Йенсен пристально смотрел на мужчину.

— Он просто идиот!

– Ответьте мне еще на один вопрос,—сказал он.

Я поднимаю на него взгляд и содрогаюсь. Подвожу Джека к ванне, усаживаю на краешек. Беру бутылочку, вату и наклоняюсь.

– Да?

– Почему вы отказались выполнить приказ об эвакуации, когда почти все ему подчинились? И почему вы не отпустили ребенка в безопасное место?

— Очень больно?

Мужчина переступал с ноги на ногу и растерянно смотрел по сторонам.

– Отвечайте, когда вас спрашивают!

Джек не отвечает. Он кладет руку мне на плечо и утыкается лбом в мое лицо.

– Ну, я работал дольше других и…

– И что?

— Какой кошмар, — вздыхает он.

– Мои товарищи по работе обслуживали поезда и автомашины, вывозившие отбросы из центрального госпиталя и из огромного здания Центрального налогового управления. Они говорили…

— Все уже позади. — Я не хотел… — Ш-ш-ш…

Я прижимаю палец к его губам. Он поднимает голову, и мы смотрим друг другу в глаза. И вдруг все встает на свои места. Все ясно как белый день. Ни Мэтт, ни Салли, ни Хлоя, ни Джонс — никто из них сейчас не имеет значения. Мне нет ни до кого дела, кроме Джека.

Мужчина замолчал.

— Я тебя люблю, — шепчу я.

– Я жду.

7

– Что все, кого привозили в больницы, там заражались и умирали. И доноры, и все остальные.

ДЖЕК

– Но ведь ваши коллеги не заразились?

– Нет. Но их никогда не пускали внутрь.

Не «ты мне нравишься». Не «ты мне очень нравишься». И даже не «ты мой лучший друг».

– Значит, это всего лишь слухи?

Нет.

– Да,—сказал мужчина.—Слухи.

Просто «я тебя люблю».

Йенсен внимательно посмотрел в свою записную книжку, затем спросил:

Если уж размышлять о фразах, то эта — ого-го какая фраза. Практически в одном ряду с другими: «Пока мы не зашли слишком далеко, думаю, ты должен знать, что я не всегда была женщиной…» (Микаелла/Майкл — Мэтту в 1995); «Сказав, что неженат, я был не совсем честен с тобой…» (Грэм Кинг — Хлое в 1997); «Думаю, нам пора всерьез обсудить нашу будущую семейную жизнь…» (Зоя — мне в 1995).

– А что произошло раньше, до эпидемии?

То есть к этим словам надо отнестись серьезно.

Мужчина и женщина уставились на Йенсена непонимающим взглядом.

Конечно, в такой критический момент я мог бы прибегнуть к одной из традиционных уловок:

– Ничего,—сказал мужчина.—Я работал.

A. Задумчивое «м-м-м» (особенно в сочетании с медленным покачиванием головы и выражением боли на лице).

– Были же всякие беспорядки, волнения. Отложили выборы.

Б. Невнятное «я тебя тоже лубгвх» (чем пьянее, тем лучше).

– Я слышал об этом. Но по телевидению ничего об этом не говорили, да и в газетах не было ни слова.

B. Испуганное «господи, меня сейчас вырвет» (и не будь голословен, друг мой).

– Ни слова?

– Только сообщили, что выборы откладываются, так как враждебные обществу элементы непременно хотят их сорвать.

Г. Психологически выверенное «спасибо, что доверилась мне» (и не забудь после этого благодарно пожать ей руку).

– Вам приходилось встречаться с этими враждебными элементами на работе?

Мужчина пожал плечами.

Д. Нахальное «я в курсе» (пристально смотри ей в глаза, самодовольно либо презрительно улыбаясь).

– Откуда мне знать? Полиция, правда, арестовала несколько человек.

Но мне сейчас не до уловок. Я в смятении. Я смотрю на Эми и думаю, что, может быть, именно эти слова я и хотел от нее услышать. Я польщен. И еще я понимаю, что этими словами Эми выразила жизненно важное решение: я — тот, кто ей нужен.

– Какая полиция?

Где-то в глубине души мне и правда хочется взять ее за руку, посмотреть в глаза и сказать: «Да, я — тот, кто нужен тебе. Да, я люблю тебя и счастлив, что ты любишь меня». В конце концов, все мы хотим одного — любить и быть любимыми. Ведь так? Любовь без взаимности — это не то.

– Не знаю. Говорили, будто тайная полиция.

– У нас нет тайной полиции.

Но есть и другие чувства. Неуверенность. Мысли, в которых не хочется признаваться даже самому себе. Например, насколько хорошо я ее знаю? Достаточно ли, чтобы поверить в это признание? А что, если я ей поверю и ошибусь? Что, если пойду у нее на поводу и приму свои запутанные чувства за Любовь?

– Ах, вот как? Нет тайной полиции?

– Нет. Сколько человек было арестовано?

Предыдущий опыт подобных отношений не прибавляет мне уверенности. Во-первых, за всю свою жизнь я признался в любви только один раз (не считая родственников и домашних животных). Зое. В аэропорту Хитроу. Мы застряли там на шесть часов в ожидании нашего рейса на Ибицу и уже через три часа устали до смерти. Скука чудовищная. Я сидел в пластиковом кресле, тупо уставившись на табло, и надеялся, что вот-вот зашевелятся буквы и напишется «Идет посадка».

– Всего несколько человек. И еще несколько скрылись сами.

– Куда?

Зоя спала, положив голову ко мне на колени. Помню, я смотрел на нее, на ее разметавшиеся волосы, на сомкнутые веки, и мной овладело безумное желание защитить ее от всего мира. Такую красивую и безмятежную. Мне никогда раньше не было так хорошо и уютно. Я наклонился к ней, поцеловал в лоб, и три волшебных слова сами собой сорвались шепотом с моих губ. Мы встречались с ней тогда уже шесть месяцев, и я искренне верил в то, что сказал.

– Не знаю.

– А вы интересуетесь политикой?

Но сейчас, здесь — в ванной Хлои, сидя с подбитым глазом и опухшей челюстью, я все воспринимаю по-другому. Я уже не мальчик. И любовь для меня — не наплыв нежности, не тихое восхищение, не ожидание счастья. Любовь — это решение. Это уверенность в том, что она — та самая. Я не из тех, кто с легкостью признается в любви, лишь бы в такой момент не молчать. И не из тех, кто использует эти слова как код доступа в ее спальню (на этот случай я могу придумать что-нибудь получше). Но я также не из тех, кто боится этих слов. Я скажу это, когда буду уверен в своих чувствах. А сейчас, когда я смотрю на Эми, я не уверен…

– Нет.

– Вы голосуете на выборах?

Вывод: наше совместное будущее пока под вопросом.

– За всеобщее взаимопонимание? Конечно. Женщина беспокойно зашевелилась.

Поэтому, вместо того чтобы принять ее слова и выдать ответное «Я тебя тоже люблю», я выбираю путь, избитый поколениями нерешительных мужчин: линяю в кусты.

– Это неправда,—сказала она тихо. Мужчина посмотрел на нее с несчастным видом.

— У тебя платье порвалось, — говорю я, переводя взгляд на ткань.

– Ну, если говорить откровенно, раньше голосовали, а теперь уже не голосуем. Но ведь это не преступление, верно?

На несколько секунд воцаряется такая тишина, что я слышу биение своего сердца. Думаю, она тоже слышит.

– Нет.

Наконец она спрашивает:

Мужчина пожал плечами.

— Ну и что скажешь?

– Зачем голосовать,—сказал он.—Все равно никто ничего не понимает.

— Бред какой-то, — говорю я.

Йенсен закрыл записную книжку.

К счастью, она понимает, что мои слова относятся к происшедшему в саду, а не к ее признанию.

– Итак, вы сами никаких беспорядков не замечали?

— Зря я так, — говорит она.

– Нет, я только слышал, что говорили другие.

Я крепче обнимаю ее, притягиваю к себе, целую в щеку.

– А о чем они говорили?

— Нет, это я зря. Зря наврал тебе про Салли. А она зря не сказала правду Джонсу. И зря этот чокнутый урод принял все так близко к сердцу и решил свернуть мне шею.

– Что многим социалисты стали поперек горла. Участников демонстрации избили.

Эми опускает взгляд.

– Когда это случилось?

— Да, но его можно понять…

– Во время одной из демонстраций, наверно. И поделом. Йенсен положил в карман блокнот и ручку.

— Да какой там, к черту, понять! Никто не имеет права так себя вести. Слишком много тут, — говорю я, прикладывая палец к ноздре и вдыхая, — и слишком мало тут, — и стучу пальцем по виску. Едва я подумал о Джонсе, мой пульс сразу участился.

– Вы не знаете, кто разбил витрину в магазине напротив?

— А если бы ты был на его месте? Если бы ты узнал, что кто-то рисует меня голой? Ты бы не взбесился?

– Знаю. Те, кто приезжал за детьми. Они вошли в магазин и погрузили в автобус массу разных вещей и продуктов.

Вопрос, конечно, верный, но мне сейчас не до этих рассуждений. Я категорично мотаю головой.

Мальчик пробормотал что-то непонятное. Женщина попыталась его унять.

— Нет, я бы не взбесился, потому что я не псих. И… потому что я доверяю тебе.

– Что он хочет?—спросил Йенсен.

— А ты знал, что она ему не сказала? Ну, до сегодняшнего вечера?

– Он спрашивает, есть ли у дяди полицейского «бах-бах»,—покраснела женщина.—Он имеет в виду пистолет.

Думаю, не наврать ли снова, мол, Джонс знал и был не против? Но к чему это вранье? Достаточно один раз взглянуть на Джонса и станет ясно, что он разъярится, даже если кто-нибудь подсядет к Салли в автобусе, не говоря уж о вещах более интимных. И поэтому я выбираю правду.

– Нет, у меня нет пистолета.

— Да, она сказала, что Джонс взбесится, если узнает.

Йенсен посмотрел на открытый пакет с конфетами, который мальчик по-прежнему держал в руке, и строго сказал:

— Как и я, когда увидела картину.

– Когда положение нормализуется, не забудьте заплатить за конфеты.

— Да, — вздыхаю я, — как и ты.

Мужчина кивнул.

— Наверное, все дело в честности. Я сразу заподозрила самое плохое.

– Иначе у вас могут быть неприятности.

Я подвигаюсь ближе, заглядываю ей в лицо. Глаза у Эми опухли от слез, и мне кажется, это я во всем виноват. В принципе так оно и есть.

С этими словами Йенсен направился к двери. Женщина последовала за ним и неуверенно спросила:

— Ты об этом подумала, когда нашла портрет?

— Что ты спал с ней?

– А когда положение нормализуется?

— Да.

— Ну, я бы соврала, если бы сказала, что не подумала об этом. — Чувствую, как она проводит рукой по моим волосам. — Конечно. Да что там, я была почти уверена. — Она поднимает голову и смотрит на меня. — Ты злишься, что я могла так подумать?

– Этого я не знаю. Пожалуй, вам лучше пока не выходить на улицу. До свидания.

— Нет, — отвечаю я после некоторого раздумья.

— Нисколечко?

Они промолчали.

— Ну ладно, — соглашаюсь я, — немножко.

Комиссар Йенсен вышел на улицу и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Прости меня. Это все от ревности. Я доверяю тебе, Джек. Полностью. Ты ведь и сам знаешь?



15

Чувствую себя полным ничтожеством. И не просто ничтожеством. Хуже… С тех пор как мы помирились после ссоры в мастерской, мне все время так. Вот сейчас идеальный момент — рассказать Эми правду о моих видах на Салли. Сказать, что мной двигало вожделение, а не вдохновение. И покончить с этим раз и навсегда.

Но зачем? Почему я должен отчитываться за то, что было в моей жизни до ее появления? Чего ради причинять ей боль? Теперь все это уже неважно. Мне нужна Эми, а не Салли. И незачем Эми знать, что раньше все было иначе.

— Не думал об этом, — говорю я, уходя от темы. — А чем твоя логика отличается от логики Джонса? Ты повела себя так же, как и он.

— Но я тебя не ударила, — возражает она. — Это разве не считается?