Но большинство женщин визжало скорее от восторга, а большинство мужчин - только для того, чтобы поддержать своих женщин. На мой взгляд, если бы дирекция канатной дороги имела и вправду некую склонность к садизму, как утверждали иные особо впечатлительные пассажиры, полкабины представлял бы собой чисто вымытую толстую пластину оргстекла. Вот тогда визг и крики звучали бы совсем по-иному!

— Может, для начала ему позвонить?

Кабинка скользила над зеленой долиной, в самом низу своего пути она повисала над портом на высоте не более ста пятидесяти футов, и доки, причалы и набережная были видны, как на ладони. Должно быть, в разгар курортного сезона сверху каждое утро открывалось красивейшее и величественнейшее зрелище, когда огромный лайнер важно и неспешно заходил в бухту, оглашая небо над островом протяжными, низкими гудками. Сразу за гаванью и в самом деле были видны строения консервного завода, уродливые длинные ангары с плоскими крышами, установленные бок о бок по семь или восемь в ряд. Сверху это было похоже на склад фургонов-рефрижераторов. Рыболовные суда завода выглядели действительно плачевно, причем те, которые еще покачивались в доках в маслянисто-ржавой воде были ничуть не в лучшем состоянии, чем те инвалиды, которые доживали свой век, ржавея на причалах. И тем не менее на самой границе акватории можно было разглядеть целую флотилию неутомимых сейнеров, уродливое пятно на яркой голубизне бухты.

— Пустая трата времени, — отмахнулся Вадим и кивнул мне: — Поехали.

Кабина бежала все вверх и вверх, под конец почти вплотную приближаясь к зеленому склону горы Алава. Тропический лес с высоты полета волнистого попугайчика - одно из самых красивых зрелищ на свете. У меня, наверное, никогда не найдется достаточно красочных и восторженных эпитетов, чтобы описать все это колышущееся, переливающееся всеми оттенками зеленого великолепие. Кроны деревьев были так густы, что земля сквозь них практически не просматривалась, но мне, честно говоря, хватало и вершин. Перед поворотом, футах в пятидесяти от платформы, кабина всегда останавливалась, - перехватить зацеп или как там называлась эта вышкообразная лапа. При этом \"трамвайчик\" тихонько покачивался, и пассажиры начинали бледнеть, заглядывать друг другу в глаза и задавать вопросы, свидетельствующие о панике и глубоком техническом невежестве. Но вот наконец кабина вздрагивала и ехала дальше, и тогда все вздыхали с облегчением, и на лицах у них было написано: ох, на этот раз, слава Богу, пронесло.

В Тулу, где жил Пырьев, мы отправлялись на машине, хотя проще было бы на поезде. Но Вадима дальняя дорога не пугала, а машина там могла пригодиться. Мы уже стояли возле джипа, когда я сказала, точнее, подумала вслух:

Однажды любопытства ради я заглянул на рекомендованную мне Генри телевизионную станцию. Там и в самом деле можно было зайти в студию с дюжиной мониторов, по которым транслировалась дюжина различных учебных программ разом. Но я стал возвращаться туда каждый туда каждый день совсем не из-за этого.

Поднявшись еще выше по склону, можно было забраться на телевизионную антенну, большое сооружение из металлоконструкций, широко расставившее четыре цепкие лапы. Поднявшись по витой внутренней лесенке, вы оказывались на круглой площадке, окольцованной яркими красными огнями, хорошо видными из города ночью. Это была самая высокая точка в городе. На площадке было устроено что-то вроде павильона, открытого всем ветрам и огороженного только полами из двухдюймовых стальных труб.

— Надо бы эксперимент поставить.

На вершине горы было прохладно даже в полдень. Войдя в павильон, я доставал подзорную трубу десятикратного увеличения, с которой мог развлекаться часами. Я купил ее в магазинчике рядом с Тихоокеанской Торговой Компанией. Родиной этой трубы была Япония. Мы с продавцом долго обсуждали все ее достоинства и недостатки, уподобившись настоящим знатокам оптики, прежде чем он согласился уступить мне ее за двенадцать долларов. Вместе с футляром из кожезаменителя.

— Типа, я старичок в креслице, а ты душа заблудшая за окном? Увлекательно. Махнем в Мальцево?

Настроив трубу, я медленно обходил круг по всему периметру площадки. У меня была подробная карта этой части Тихого океана, и я рассчитал, что если только у них не отказали все навигационные приборы разом, они скорее всего придут с восточного края острова, то есть войдут в бухту слева. Когда точно на юге от них появится в голубой утренней дымке очертания острова Ауну, они свернут на запад, минуя его мертвые берега, серые от пепла и застывшей лавы. А возле Лаулии они должны будут взять на северо-запад, и тогда перед ними окажется выход к бухте Паго-Паго. Десятикратное увеличение позволяло мне наблюдать за всем портом, вплоть до самых дальних его причалов - но там как раз было совсем неинтересно. Когда бы я ни посмотрел в ту сторону, я видел одно и тоже: рыболовецкие японские суда, снующие туда-обратно, как пчелы у летка. Я видел, как на остров приходят тучи. Как ветер поднимает волны и брызжет пеной. А повернувшись спиной к порту, я мог часами любоваться поросшим лесами иззубренным краем древнего кратера, через который, медленно протаскивая по ущельям тяжелые серые животы, переваливались тучи.

— Мы же в Тулу собрались.

— Бросим монету.

Вадим в самом деле достал монету, а я сказала:

Иногда я спускался к набережной, - побродить среди доков, поболтать с кем-нибудь, просто побыть в атмосфере большого порта. Признаться, в такие часы - а бывало это ранним утром, - я каждую секунду ожидал: вот-вот взблеснет встающее солнце на белых парусах \"Лани\", входящей в бухту. Снизу, из гавани, долина выглядела ничуть не хуже, чем сверху: строений было мало, а невысокие дома местных жителей едва виднелись среди густой зелени, и только остроконечные соломенные крыши круглыми приплюснутыми пирамидками выступали из сплошного зеленого моря, как шапочки китайских крестьян среди молодого бамбука. Отель, в котором я жил, из гавани смотрелся как несколько круглых ульев различной величины и высоты, составленных вместе. А над гаванью, через всю долину тянулись две серебрянные туго натянутые струны троса фуникулера, исчезая вдали, как железнодорожные рельсы. Я пытался обратить на это забавное сходство внимание нескольких подобных мне бездельников, но не встретил понимания. Господам туристам неприятно было думать, что это может быть и не оптический эффект. Как будто и в самом деле исчезают в никуда, говорили они.

— Что за странный способ вести дела?

— Нормальный. Почему бы время от времени не полагаться на судьбу?

Когда я убеждался, что и в этот день море не принесло мне желанных вестей, я выходил из павильончика и ехал вниз. Я смотрел на бесконечную череду волн, с тем же испугом и ненавистью, с какой туристы смотрели в бездну, проплывающую под кабиной фуникулера. Я мрачнел, не отвечал на радостные возгласы попутчиков, пытавшихся обратить внимание всех каждого на нечто, замеченное и оцененное только ими. В такие минуты я думал: \"Где я? Что я здесь делаю? Или, что было бы вернее, что я сделал не так?\"

Монетку он подбросил и сказал весело:

И тогда я шел с Соло Хилл в город, к Переговорному пункту. Да, сэр, слышал я в ответ. Да, мы запрашиваем \"Лань\" на всех возможных частотах. Нет, сэр, они не отвечают. Мы по-прежнему регулярно пытаемся их вызвать. Как только мы услышим хотя бы слово в ответ, мы немедленно дадим вам знать в отель.

После этого я понуро плелся к отелю - если не было дождя. В дождь я все-таки предпочитал такси. Иногда я задерживался у местной корабельной верфи - взглянуть, насколько продвинулась работа с предыдущего моего посещения. Но они работали медленно и словно нехотя, на них было скучно смотреть. И все же мне очень нравились их маленькие прогулочные яхты и пузатые рабочие баркасы, похожие на плавучие бочонки. Ничего другого они не делали, разве что по специальному заказу. Называлась верфь \"Ау-А-Ману\". Я не знал, что это означает, но ни разу не спросил. Я боялся, что это окажется что-нибудь вроде \"Наветренной Стороны\" или \"Крошки Китти\", или \"Я - тоже\" Я предпочитал картины без названия. Переодеться в плавки, прихватить полотенце и спуститься вниз к бассейну. Сесть в тенечке под полосатым зонтиком со скучной книжкой. Вот все, что мне оставалось. Единственно, что скрашивало мне эту рутину, были ромовые коктейли. Нижний бармен не умел, как Генри, интуитивно вычислять, что именно предпочитает тот или иной посетитель, но в конце концов я втолковал ему, что в мои коктейли не следует добавлять ни ложки сахара, и я буду в восторге. Он быстро уяснил это, и с тех пор мы были в восторге оба.

— Ты победила. Едем в Тулу.

Полчаса плаванья. Потом наверх - переодеваться. Сменить книжку.

Пообедать - не плотно. Вернуться в номер. Соснуть до четырех переждать самое жаркое время дня. Снова пойти искупаться. Потом сходить погулять в дендрарий у набережной - опять-таки, если нет дождя. Подняться в верхний бар поболтать с Генри. Поужинать - слегка, не наедаясь. Еще немного почитать. И в постель.

Все это время мы стояли возле машины, так и не убрав вещи в багажник. Неудивительно, что дверь дома открылась и Лионелла спросила ледяным тоном:

Когда головокружение от новых впечатлений сошло на нет, а размеренный образ жизни начал благоприятно сказываться на моих расшатанных нервах, я стал привыкать и к этой невероятной лазури воды и неба, и к буйной зелени тропиков. Я почти сжился и с тем, и с другим.

И вот в субботу, на двенадцатое утро нового года, я уже привычным ленивым взглядом обозревал порт из окна кабины фуникулера и увидел \"Лань\", пришвартованную к плавучей платформе у самого большого причала. Я высматривал ее так долго, что мне понадобилось протереть глаза, а потом ущипнуть себя, чтобы убедиться, что мне это не привиделось. Чуть раскачивающееся движение кабины не позволяло настроить мою трубу, но я видел, что все паруса на ней собраны, а на палубе никого нет. И дернул меня сегодня черт подниматься к смотровой площадке, ведь теперь пройдет тысяча лет, пока я спущусь!

— Что-то с машиной? Или с вами?

Этот рейд показался мне бесконечным. У верхней площадки кабина остановилась. Кроме меня еще только двое японцев, и распорядитель тянул время, надеясь, что подойдет кто-нибудь еще. Я стоял, стараясь сохранять спокойствие, у ограждения, не позволяющего слишком близко подходить к колесам и промасленному плетеному тросу. Наконец нас пригласили садиться, и \"трамвайчик\" заскользил вниз. Я вдруг почувствовал, что у меня кружится голова и тошнота подступает к горлу. Это слишком быстро, подумал я. Я не могу так. Я не готов. Мне надо остаться на вершине и как следует все обдумать...

Когда я стоял на верхней площадке, в глаза било солнце, заканчивался же спуск под проливным дождем. \"Трамвайчик\" немилосердно трепало ветром, все его железки стонали и скрипели. Я выскочил из кабины, и через пять минут дождь перестал. Но к этому времени я был уже у подножия Соло Хилл и летел к набережной, разбрызгивая лужи своими плетеными кожаными сандалиями.

— Все в порядке, моя душечка! — заголосил Воин. — Отчаливаем с глаз долой. — Он забросил сумки в багажник и сел за руль, я устроилась рядом. — Тебе не кажется, у старушки внезапно появилось чувство юмора?

На платформе, верхом на бочонке, сидел человек. Он был тучен и важен. Голубая кепка лихо заломлена за ухо. Нет, сэр, это частное владение, и никто не имеет права подниматься на борт, если не имеет официального разрешения. Можете себе представить, эта яхта пришла с Гавайев. Смотрите, как снесло перила - там и вот тут. Ее явно потрепало штормом. Шлюпку, кажется, смыло прямо вместе с крепежом. Все стекла на мостике повыбиты. Да, сейчас не самая подходящая пора пускаться в плаванье, особенно на таких маленьких суденышках.

— Благотворно сказывается общение с тобой, — кивнула я.

- Сколько человек прибыло на борту?

По дороге я читала вслух справку, подготовленную Димкой на Пырьева.

- Чего-то в ней не хватает. А-а, якорь оборвало. А так - почти не пострадала, прямо удивительно.

— У него нет дочерей, — сообщила я. — По крайней мере, официально. Интересно, чьи фотографии он с собой таскает?

- Послушайте, женщина на ней была?

— Небось скачал в Интернете. Агент под прикрытием, мать его…

- И сработана хорошо, на совесть... Что? Да, она заболела. Он сам ее вынес с палубы. Инспектор только глянул их бумаги, и они сразу умчались в больницу. Взяли такси и уехали.

— Зато у Пырьева есть сын. Работает вместе с ним. Похоже, это весь их штат. Но интересно другое: кого и почему заинтересовала Софья?

Он объяснил мне, как найти больницу. Я помчался туда. В приемном покое я застал двух девушек, похожих, как сестры-двойняшки: обе темно-коричневые, с характерными чертами аборигенов, обе в белом. Но одна из них была медсестра, и другая - врач. Элис Аласега. Им только что доставили беременную женщину.

— Скоро узнаем, — ответил Вадим.

Я немного погадала на эту тему, потом вздремнула, а проснулась оттого, что мы остановились на заправке.

Доктор Аласега не могла отвлечься ни на минуту от своих прямых обязанностей - разве что для тяжелобольного или матери с ребенком. Поэтому я ждал около сорока минут, пока она освободится и вернется, чтобы поговорить со мной в своем кабинете.

— Пойдем кофе пить, — сказал Вадим, наблюдая за тем, как я тру глаза и потягиваюсь. — Я бы еще и сожрал что-нибудь.

- Вы интересуетесь миссис Бриндль?

Я пошла за ним, радуясь возможности немного размяться.

Кафе оказалось весьма приличным, и Воин решил здесь ненадолго задержаться. Устроился за столом напротив меня и принялся уминать принесенную официанткой снедь.

- Да. Что с ней случилось?

— Будем считать это ужином, — сообщил он. — До стряпни Лионеллы им, конечно, далеко, но знаешь, неплохо…

- Какое вы к ней имеете отношение?

Я, выпив кофе, терпеливо ждала, когда он закончит, по опыту зная, что голодный Воин — зрелище душераздирающее.

— Я перед боем никогда жрать не мог, — вдруг сообщил он. — Должно быть, боялся обделаться со страха. Зато как рубка начнется, мне удержу нет. Одна мысль: вот сейчас ворвемся в город, и я нажрусь до отвала.

- Я просто ее друг. - Тогда почему бы вам не спросить об этом у ее мужа?

Я испуганно подумала: какой бой и какой город он имеет в виду? Свое недавнее военное прошлое? Наверное. Вот только что это за города, куда он врывался? В нагруднике из кожи и стали, в крови с головы до ног? Именно таким я видела его в ту минуту. И невольно поежилась. Наши сны или фантазии все чаще вторгались в реальную жизнь, делая ее странно зыбкой. Как будто между этой жизнью и той — лишь тонкая завеса. Казалось, вот сейчас рухнет эта хрупкая преграда, и безумие ворвется сюда, сметая все на своем пути.

Я замялся.

— Ты закончил? — спросила я, поднимаясь. — Встретимся возле машины, я в туалет.

- Конечно же, я непременно пойду потом к нему и расспрошу обо всем, но знаете, мне бы хотелось быть уверенным... что он соображает, что делает.

Туалет находился между кафе и магазином с зеркальными витринами, в которых была выставлена всякая всячина. Здесь же умывальник с зеркалом, поделенным на квадраты.

Выйдя из туалета, я встала возле умывальника, открыла воду, избегая взгляда в зеркало. Внутренности вдруг сплело тугим клубком, по спине пошла дрожь, точно к ней прижали кусок льда.

- Не понимаю.

— Черт, — пробормотала я, глядя на свои дрожащие руки и все еще не поднимая глаз. А кто-то в моей черепной коробке настойчиво повторял: «Посмотри, посмотри…»

- Вы тоже думаете, что Линда Бриндль в состоянии продолжать этот круиз? \"Лань\" очень сильно потрепана. Я имею ввиду, не кажется ли вам, что с Линды уже хватит?

Я вскинула голову. Изображение за моей спиной распадалось на квадратики, многократно отразившись в зеркалах витрин, и в одном из них я увидела знакомую фигуру. Весь в черном и сам словно тень. Он медленно повернулся и кивнул, точно здороваясь. А я, едва не закричав, резко повернулась, выискивая его взглядом, из-за этих чертовых зеркал не понимая, где он может быть.

Она посмотрела на меня изучающе, и я изо всех сил постарался выглядеть искренне обеспокоенным другом. Наконец она проговорила:

Так и не найдя его, я принялась бегать между витринами. На меня уже смотрели с недоумением.

— Мужчина, в черном, — подскочила я к кассиру. — Куда он пошел?

- Я не психоаналитик. Я не знаю, что вам сказать. Мне показалось, что миссис Бриндль в данный момент находится в состоянии глубочайшей депрессии. Она почти ничего не воспринимает. Кровяное давление понижено. Рефлексы заторможены. Насколько я понимаю, неделю назад она пыталась покончить с собой. Вскрыла себе вены. Ее муж едва успел поймать ее и перетянуть запястья. Сама она об этом почти ничего не помнит. Но она уверена, что лучше всего ей сейчас именно умереть. Она твердит, что лучше быть мертвой, чем сумасшедшей. Я ввела ей возбуждающее, рекомендуемое при затяжной депрессии. Я велела им придти еще раз в понедельник. Кажется с деньгами у них все в порядке. Я сказала, что ей лучше какое-то время пожить в отеле, а не на яхте.

- Знаете, некоторые браки обнаруживают полную несовместимость партнеров. - Знаю. Но к данному случаю это не подходит совершенно. Даже абсолютно постороннему человеку видно, что он безумно ее любит и очень беспокоится за нее. А она в нем очень нуждается. Я сказала, что лучше всего им было бы попробовать на некоторое время забыть о своих неурядицах и просто отдохнуть на нашем острове. Это очень романтический уголок.

Она пожала плечами, должно быть, решив, что я не в себе. Я выскочила на улицу в тот самый момент, когда темно-синий джип сорвался с места.

- Да, рекламные проспекты твердят об этом во весь голос.

— Вадим! — заорала я, бросаясь к нему.

- А вы находите, что это не так?

Воин стоял возле своей машины и пинал переднее колесо.

- Я нахожу, что и для них, и для меня это будет воистину незабываемое путешествие. Но по крайней мере здесь очень спокойно и вполне живописно.

— Ну что, едем? — спросил он, поворачиваясь, и тут же нахмурился. — Какого черта…

В ее глазах промелькнул огонек лукавства. Вот уж не ожидал.

— Ты видел машину… джип, только что отъехал? Ты видел, кто в него сел?!

- А как насчет пьянящего запаха белой глицинии лунной бархатной ночью?

— Нет. Может, объяснишь, в чем дело?

- М-ммм. Да. А также искрящиеся потоки тропического ливня, стекающие по живописным утесам и за шиворот.

— Там, в зале… я увидела человека… — Тут я вспомнила о тайне, которую поклялась хранить, и пожалела о произнесенных словах. Но было поздно.

— Кого ты видела? — шагнув ко мне, спросил Вадим, и, заподозрив меня в явном нежелании отвечать, взял за плечи и легонько встряхнул. — Кого ты видела?!

- А невыразимая лазурь Тихого океана?

Я покачала головой, вдруг почувствовав страшную слабость, точно все силы разом покинули меня.

- Великолепна, чтобы в ней топиться.

— Это он?! — От хватки Воина мне стало больно. — Клим?!

- Это верно, мистер Макги. В понедельник я надеюсь узнать побольше об этой паре и их путешествии, и постараюсь выяснить, насколько оно ей повредило. И вообще, что она об этом всем думает.

— Нет, — торопливо ответила я. — Нет, нет…

- Благодарю вас, доктор.

— Тогда кто? — Теперь в голосе Вадима было недоумение.

Жадные солнечные лучи уже досуха вылизали все лужи на улицах, когда я вернулся из больницы в отель. Я совершенно бездумно оглядел холл и внутренний двор, и вдруг у бассейна заметил Говарда - он был уже в плавках и с полотенцем через плечо и высматривал наиболее удобный спуск к воде. Он был похож на негатив того Говарда, который год с лишним назад уезжал из Лодердейла: кожа загорела до темно-коричнево-красного цвета, а отросшие волосы, сейчас схваченные на затылке резинкой, выгорели почти добела.

— Все это глупость, извини, — промямлила я.

Я перехватил его как раз в тот момент, когда он пробовал воду пальцами ноги. Он обернулся и весь аж просиял от радости.

- Хей! Трев! Будь я проклят! Какой дьявол надоумил тебя оказаться здесь в самое подходящее время! - Он тряс мою руку, хлопал меня по плечу и был в совершенном восторге. - Ах ты чертов сукин сын! Черт, как же я рад видеть наконец знакомую физиономию!

— Ты что, видела Джокера? — Взгляд его застыл, мы смотрели друг другу в глаза, зрачок в зрачок. Его был огромным и затягивал точно омут. — А почему бы, кстати, и нет, — пробормотал он, отступая на шаг. — Давай узнаем, какого хрена он от нас прячется?

- Хорошо выглядишь, Говард.

- Еще бы, столько-то пожарившись на солнышке. Ну и добирались же мы сюда! Почти весь путь под парусом. Ветер был шикарный. Иногда даже чересчур. Как ты здесь оказался?

Теперь я очень жалела о своей несдержанности. Во-первых, сомнительно, что я действительно видела Максимильяна, во-вторых, и в-главных, меня просили молчать. Но Воин уже завел машину, было ясно: он бросится в погоню, со мной или без меня.

- Гуля написала мне из Гонолулу.

- Шутишь? Ты что, примчался сюда, чтобы встретить нас?

— Представляешь, сколько на дороге таких джипов? А номер я не запомнила. Еще не факт, что он уехал на нем. И совсем не факт, что я видела Максимильяна.

- Среди всего прочего.

- Ладно, как насчет того, чтобы заказать мне пива, пока я тут немного поплещусь?

Вадим на мои слова не обратил никакого внимания, мы уже выехали на трассу, и скорость он развил на пределе возможностей двигателя. Я прикрыла глаза, чтобы не видеть ни его лицо, мрачное, сосредоточенное, ни мелькающий за окном пейзаж.

— Этот, — сказал он, и глаза я все-таки открыла.

Он кинул полотенце на край бассейна и нырнул. Нижний бар как раз открывался. Я взял пива \"Фиджи\" и уселся за крайним к бассейну столиком, где был ветерок посильнее и тень погуще. Говард явно просто наслаждался возможностью поплыть в спокойной воде и дурачился, неуклюже загребая во все стороны разом. Меня неприятно поразило то, что при это он плыл вперед с довольно приличной скоростью.

Мы стремительно приближались к темно-синему джипу, должно быть, тому самому, что недавно покинул заправку, похожих машин поблизости не наблюдалось. Окна джипа были тонированы, и лица водителя я не видела, когда Воин обошел «Тойоту» и стал резко тормозить.

«А что, если там действительно Максимильян?» — подумала я почему-то со страхом.

Я совершенно не представлял, как мне говорить с ним. Огорошить сразу, в расчете на шок? Сделать вид, что ничего не знаю и потихоньку увезти Гулю? Но тогда он не даст развода и будет преследовать ее до скончания дней. Вскоре Говард, отфыркиваясь, вылез из бассейна и направился ко мне, вытирая полотенцем лицо и мокрые волосы. Его карие глаза смотрели на меня с обычным радостным дружелюбием. Он плюхнулся на стул и отпил прямо из банки. Причмокнул, попробовал снова.

Тут окно открылось, и мужчина лет тридцати, сидящий за рулем, заорал:

— Ты что творишь, а?! Крышу снесло начисто?!

- Ммм. И не так уж плохо.

— Извини, брат, — ответил Воин, распахнув дверь. — Обознался. Очень человек один нужен.

- Как Гуля?

Водитель матюгнулся и покачал головой, однако продолжать дискуссию счел неразумным.

Вадим вырулил на обочину и затормозил. Сцепив руки на рулевом колесе, он смотрел вперед, и, казалось, никакие силы небесные не заставят его пошевелиться.

- Не слишком хорошо, - немедленно помрачнел он. - Когда ты улетел с Гавайев, у нас вроде бы снова стало все хорошо, она успокоилась после твоего с ней разговора. Нет, Трев, ей стало и вправду здорово лучше после того, как ты поговорил с ней. На какое-то время я даже поверил, что теперь все будет так же прекрасно, как было прежде. Мне не нравилось только одно: она постоянно твердила мне, что мы должны разойтись. Продать \"Лань\" прямо там и разойтись. Как раз тогда, когда появилась надежда, что все наладится! Но она считала, что между нами ничего нет и не может быть. А я люблю эту маленькую гордячку, Трев. Правда люблю. Если ты знаешь, что мы должны привести сюда \"Лань\", то она, наверное, сказала тебе и то что нашла здесь покупателя на нашу яхту.

— Ты как? — выждав время, спросила я.

- Я собственно, поэтому и примчался. Неужели не нашлось лучшего предложения? Сто тридцать тысяч за \"Лань\" - это же смешно.

— Нормально, — продолжая смотреть перед собой, отозвался он.

- Разумеется, черт бы меня побрал! Я не позволю Гуле продавать \"Лань\" за такую мизерную сумму! Я чуть с ума не сошел, пока не нашел неплохой выход из положения. Я решил, что если у нас будет в запасе еще один переход, я сумею за это время отговорить ее. Знаешь, я познакомился в доках с одним парнем с Самоа и уговорил его на маленькую ложь во спасение...

— Прости, это я виновата…

- Я уже говорил с Лютером.

— В чем? — он повернулся ко мне. — В чем ты виновата? — повторил настойчиво.

— В том, что мне мерещится Максимильян, — ответила я.

- Вот это да! Но тогда ты знаешь о моей маленькой хитрости.

— Он ведь не стал бы от нас прятаться? Как считаешь? — Голос его звучал так устало, что казалось, Воин сейчас свалится мне под ноги.

— Какой в этом смысл? — сказала я.

- Так ты говоришь, Гуля не в порядке?

— В самом деле… хотя… кто ж знает, что у Джокера в голове?

Он мрачно усмехнулся, завел машину и стал разворачиваться.

- Я водил ее к двум специалистам еще в Гонолулу, а сегодня утром мы прямо с причала отправились в больницу. Ты знаешь, она же распорола себе все вены неделю назад! Кляла меня на чем свет стоит. Кровь хлестала так, что я уж думал, все кончено, но доктор сказала, что все прекрасно заживет. Она сказала, что дело все в глубокой депрессии. Только она тогда употребила еще одно слово... никак не вспомню. Ну, знаешь, когда тебя в этом мире уже не осталось ничего, имеющего хоть какую-то ценность. Когда все как будто во сне.

До заправки было всего несколько километров, так что времени мы потеряли немного. А вот чувствовали себя скверно. Если верить в то, что Максимильян жив, следует признать: он ведет какую-то игру. При условии его действительного присутствия на заправке можно не сомневаться: он хотел, чтобы я его увидела. Вопрос — зачем? Что мне надлежит понять и что сделать?

Я ломала над этим голову часа два, пока в досаде мысленно не выругалась: «Лучше б ты мне СМС прислал!»

Но на это вряд ли приходилось рассчитывать.

- Апатия?

В город мы въезжали поздней ночью. Я уже успела найти подходящую гостиницу и забронировать номер. Логично было заказать два одноместных, что я бы, безусловно, и сделала в других обстоятельствах. Но не сейчас.

Воин узнал о том, что у нас общий номер, только на ресепшен. Взглянул исподлобья, но ничего не сказал.

- Вот-вот! Я думаю, что самое лучшее для нас сейчас - это остаться здесь на какое-то время. Мне надо привести в порядок \"Лань\", ее порядком потрепало штормом. А потом мы посмотрим, может быть, и найдется способ привести Гулю в себя.

Оказавшись в номере, однако, молчать не стал:

- Я хотел бы поговорить с ней.

— Ты меня сторожишь, что ли? — спросил с вызовом.

- Конечно! Она обязательно захочет тебя видеть. Мы остановились здесь же, в восьмом номере. Сейчас Гуля там, уже спит, наверное. Господи, у этих скорлупок еще и крыши из травы, я сначала не понял, принял их за настоящие. Но вообще здесь очень славно, как ты думаешь?

— Типа того. А ты посторожишь меня.

- И к тому же очень мало народ - не сезон.

— Интересно.

- Так это просто то, что нужно.

— Я бы выбрала другое слово. Если я вижу то, чего нет, значит, я спятила, а если не спятила я, выходит, спятил Бергман.

- Я хочу обсудить с Гулей продажу \"Лани\". Я куплю ее сам.

— Да, задачка не из легких, — хмыкнул Воин. — И что бы предпочла ты?

- Но мы не хотим ее продавать!

— Я бы предпочла, чтобы мир вокруг был прост и ясен.

- Извини, но я так понял, что Гуля как раз очень хочет. Это ее яхта, и она вольна делать с ней, что угодно. Поэтому как только все ремонтные работы будут закончены, я хотел бы пройти через острова Общества и Маркизы, дойти до побережья и подняться вдоль Южной Америки, потом Канал, Юкатанский пролив - и домой.

Это его рассмешило, и напряжение, возникшее на заправке в тот момент, когда мы стояли, глядя в глаза друг другу, наконец исчезло.

Он попытался обернуть дело шуткой.

— Примем душ вместе? — спросил он. Я укоризненно произнесла:

- Эй, эй! А меня ты уже не хочешь спросить, что я об этом думаю? Она не продается, Макги. Нет. Ни за какие деньги.

— Воин…

- И я бы очень просил тебя исполнить одну мою просьбу. У меня на руках открытый билет до Лодердейла. Можешь вписать туда свое имя. Самолет надежнее. А мы уж с Гулей так и быть, рискнем. Думаю, я не хуже тебя управлюсь с \"Ланью\".

— Должно быть в этом поганом дне что-то хорошее?

- Слушай, всякая шутка имеет свои пределы. Ты слышишь? Я могу и разозлиться на подобные заявления. Ты все-таки говоришь о моей жене.

— День только впереди, — утешила я. — И он непременно будет удачным.

- Ну, раз ты так чувствителен, придумай что-нибудь получше. Хотя я не понимаю, почему твои всем известная праведность и честность пострадают от нашего с Гулей путешествия, если все предыдущие твои выходки они перенесли прямо-таки стоически.

— Смотри, если обманешь. Одним душем уже не отделаешься.

- Я... я отказываюсь тебя понимать!

Он ушел в ванную, а я повалилась на кровать и попросила жалобно:

- Ладно, игры кончились. Можешь больше не кривляться. Я за это время кое-что о тебе узнал. Я решил выяснить, что ты есть на самом деле, Говард. - Что я есть? Ты с ума сошел?

— Помоги мне!

Поначалу думала, что обращаюсь к Господу, но тут же выяснилось: скорее к Джокеру.

- Кончай, Говард, тебе не идет. Цепь и так получилась слишком длинная и мне не хотелось бы, чтобы она заканчивалась Гулей.

Утром Вадим отсыпался часов до девяти. Я тихонько выбралась в холл, намереваясь позвонить Димке. О видении на заправке рассказывать не стала и сама поспешила выбросить этот эпизод из головы. Коротко сообщила, что мы на месте и после завтрака отправимся к Пырьеву.

- Что ты мелешь, какая цепь?

Мобильный в моей руке ожил через несколько секунд после того, как я простилась с Димкой.

- Заткнись. Я не собираюсь расписывать тебе все как, когда и почему. Тем более, что \"почему\" гораздо яснее тебе, чем мне. Но теперь я знаю несколько новых имен, тебе, несомненно, знакомых. Микер. Рик и Молли Бриндль. Доктор Фред Харрон. Сьюзен Фархоузер. Джой Хэрис. Может быть, мой список неполон и в него входят еще десятки имен, но это все не имеет ни малейшего значения. Достаточно и одного. Фред Харрон. У Тома Коллайра хранится пленка, на которой записано твое признание в этом убийстве, Говард. Так что подумай: может быть тебе все-таки лучше будет взять мой билет на самолет и дома поговорить со стариной Томом?

— Ты где? — зевая, спросил Вадим.

— С Димкой болтала в холле, чтоб тебе не мешать.

Когда я вернулась в номер, Вадим был уже в ванной. Через десять минут мы завтракали, а еще через полчаса покинули гостиницу.

В продолжение всего моего монолога он смотрел в землю. Только однажды, и то лишь на мгновенье, увидел я его тяжелый взгляд, но мне хватило этой секунды, чтобы понять, кто он такой. Потому что я уже видел этот взгляд. Мне тогда было двенадцать лет отроду. Дядя послал меня на озеро принести воды. Было раннее утро. Тропа к озеру была натоптана, и я шел совершенно беззвучно. С озера тянуло ветерком. Я вышел на берег и прямо перед собой увидел медведицу. Она и двое ее медвежат пришли напиться и встали на самом удобном месте, где мы всегда брали воду. Медведица была огромная, черная и старая, она с негромким рычанием развернулась ко мне, приподнялась на дыбки, заслонив собою, как мне показалось тогда, все небо. Мы оба замерли одновременно. Она смотрела на меня в упор. Она стояла так близко, что я чувствовал ее густой, удушливый запах. Я не смел дышать, сердце колотилось где-то в пятках. Минут спустя она глухо заворчала, отвернулась, опустилась на четвереньки и ушла, подгоняя медвежат впереди себя.

Я никогда не смогу по-настоящему описать, как это было. Я никому не сказал тогда об этой встрече, потому что боялся, что мне скажут: но ведь это был всего лишь медведь. Конечно, она могла убить тебя, но ведь она всего лишь медведь. Но это было нечто большее, чем просто медведь. Это было одно из исчадий тьмы. Это была сама ночь. Это было само зло. Целый год после этой встречи я время от времени вздрагивал от пережитого ужаса. Сама тьма блеснула тогда во взгляде Говарда Бриндля. Но он сморгнул, и она исчезла.

В отличие от сапруновского офиса, где мы побывали недавно, этот выглядел куда солиднее. Располагалось детективное агентство в жилом доме, занимая, должно быть, одну из квартир первого этажа. Но и вывеска, и дубовая двустворчатая дверь, и ступени под мрамор, которые вели к ней, намекали: дела у Пырьева идут совсем неплохо. Я попыталась представить, как он воспримет наше появление. Вряд ли обрадуется. Но Вадим наверняка убедит его: действовать сообща — в наших общих интересах.

Возразить, потому что он вдруг поднял глаза, глядя куда-то мне за спину и крикнул:

Дубовая дверь оказалась закрыта. Я пошарила глазами в поисках домофона. Он отсутствовал. Правда, был обычный звонок, а чуть левее над дверью — видеокамера.

- Эй, радость моя!

«Чего доброго, Пырьев затаится», — с неприязнью подумала я и надавила кнопку звонка.

Мне не следовало оборачиваться, но я сделал это почти непроизвольно. И тут он мне врезал. Как или чем - я уже отметить не успел. Наступал час сиесты. Прежде чем ударить, он, конечно, убедился, что из тех немногих, кто оказался рядом, никто не смотрит в нашу сторону. Мир завертелся у меня перед глазами и слился в одно безобразное бурое пятно, я еще почувствовал холодный камень пола, вдруг вставший дыбом и пребольно ударивший меня по скуле. Словно из другого мира или сквозь толщу воды доносились до меня чьи-то вскрики и голоса. Меня тормошили, хлопали по щекам, потом подняли в воздух. \"Просто покажите мне, где его номер\", - сказал спокойный голос у меня над ухом. Слова отдавались звоном в гудящей моей голове, словно она была телевизором, у которого не настроен звук. Кто-то нес меня на руках. Ступени. Мое колено задело за дверной косяк - значит, вошли в номер.

Ответом нам было молчание. Я взглянула на часы. Если верить табличке на двери, уже час как офис должен быть открыт. Хотя сыщика, как известно, ноги кормят. Но если есть часы приема, значит, кто-то в это время должен в конторе дежурить.

- Просто солнечный удар, - сказал тот же голос. - Смотрите, он уже приходит в себя. Пусть полежит спокойно, это будет для него сейчас самым лучшим лекарством.

Я и в самом деле приходил в себя. Я уже мог пошевелить рукой и приоткрыть один глаз. На меня накатывал, как прибой, сдержанный гул толпы в дверях. Гул становился все глуше, вытесняемый в коридор, наконец совсем стих, отгороженный запертой дверью. По эту сторону двери остались только мы двое. Меня усаживают в постели, скрученная жгутом рубашка берется в левую руку. Мимо моего лица проносится большой бронзовый кулак - мне кажется, что мимо, но почему-то моя голова летит вслед за ним. Ба-бах! Это салют из красных и оранжевых искр разлетается во все стороны у меня перед глазами. Я балансирую на самом краешке мира - как я туда, спрашивается, попал? Вдох, остановка, выдох. За меня снова берутся бронзовые большие руки. В один миг на мне расстегнуты все пуговицы, кнопки и молнии. Сандалии? Тоже долой! Внутри меня приплясывает и хихикает какой-то чертик, бормочущий кокетливо: \"Но сэр, что вы делаете, мы же едва знакомы!\" Пациент раздет, принесен на место и уложен на пол. Холодная плитка. Значит, ванная. Рев воды в трубах. Кран открыт до отказа. Ванна наполняется очень быстро.

Я перевела взгляд на Воина, он пожал плечами и отправился осматриваться, а я, привалившись к перилам, стала ждать. Вернулся Вадим быстро.

Эти руки никак не хотят оставить меня в покое. Кажется, я знаю, что они собираются делать. Поэтому глубокий и сосредоточенный вдох и медленный выдох - до конца! - и новый вдох. Снова выдох, снова вдох - и холодная вода смыкается над моей головой. Задержи дыхание. Мои ноги сгибают в коленях, колени подтягивают к животу. Большая ладонь резко надавливает прямо на середину груди. Теперь можешь беспомощно бить по воде. О\'кей. Выпусти немного воздуха, чтобы он мог полюбоваться, как большие пузыри, принявшие твое последнее дыхание, поднимаются со дна ванны. Помни, что над тобой должно быть никак не меньше фута воды, а то он засомневается, и все начнется по новой. Закрой заднюю часть гортани, удержи остатки воздуха и приоткрой рот. Приоткрой глаза. Вот так. Посмотри на это сосредоточенное бронзовое лицо, склонившееся над тобой. Большая ладонь отпускает твою грудь, можешь немного расслабиться. Загорелая фигура выпрямляется.

Кажется, он еще не совсем уверен. Вспомни, Макги, ты удерживал дыхание по три минуты, а то и больше. Ты просто должен удержать его. Терпи. Ты мертвец. У мертвецов грудь не вздрагивает в конвульсиях, когда они начинают задыхаться.

— Одно окно выходит во двор. Там тоже камера. Жалюзи опущены, похоже, Пырьев на работу не спешит…

И в самый последний момент, когда я был уже готов пробкой выскочить из воды, он быстро обернулся и вышел из ванны. Я мгновенно оказался у поверхности. Выставив из воды нос и рот, я глотал, захлебывался, упивался восхитительным, прекрасным, свежайшим воздухом. Снаружи доносился какой-то шум и я осмелел настолько, что приподнял голову, не забывая при этом глубоко и сильно дышать. Я услышал его голос: \"Ему уже гораздо лучше, благодарю вас. Да, все хорошо. Я передам, что вы его спрашивали\". Мой спасительный посетитель что-то ответил, за этим последовал звук закрываемой двери, и я замер в том же положении, в котором он меня оставил, готовый снова, если потребуется, держать дыхание три минуты.

Воин не успел договорить, как к офису подъехала «Ауди», из которой вышел молодой человек, одетый в костюм серого цвета, недорогой, но на мужчине он смотрелся вполне пристойно. Увидев нас, молодой человек нахмурился, но почти сразу придал себе деловитость, улыбнулся уголками губ и, поравнявшись с нами, спросил:

— Вы ко мне?

Я не думаю, чтобы проверка заняла больше десяти секунд. Но на всякий случай я и дальше изображал труп. Быстрым движением прихватив еще немного воздуха, я снова опустился на дно. Мне вовсе не хотелось оказаться в ванне сразу после очередного салюта в глазах от удара бронзового кулака. Играй старательно, Макги, иначе медведица захочет убедиться в том, что ты не играешь.

— Если это вы, — ткнула я пальцем в табличку на двери.

Мне понадобилось большое количество и времени, и мужества, чтобы вылезти наконец из ванной. Он ушел. Я прошлепал к двери, запер ее и в изнеможении опустился на кровать. Я даже прилег. Голова уже начала кружиться и болеть, и только теперь я вспомнил, что левому виску досталось трижды: два раза от Говарда и один раз от каменного пола террасы. \"...Когда я уходил от него, с ним уже было все в порядке. Конечно, мне надо было остаться с ним. Я должен был догадаться, что он захочет принять ванну, чтобы окончательно придти в себя. Вот он и... Никогда себе не прощу. Я думал, с ним и в самом деле в порядке...\"

Спонтанное побуждение и противостояние. Медведица могла заломать меня на месте, но не воспользовалась этим.

Мы вместе вошли в холл, где стояли два кресла, стулья и низкий стол со старыми журналами, успевшими заметно обтрепаться. Стены были выкрашены в белый цвет, на одной из них висела картина: водопад в джунглях. Не знаю, чем руководствовался Пырьев, расположив ее здесь. Скорее всего, просто где-то купил по дешевке. Кабинет, в котором мы вскоре оказались, мало чем отличался от приемной. Те же белые стены, картина (на сей раз это была гора с буйной растительностью), массивный стол и три кресла, родные братья тех, что мы уже видели.

Ну, герой, черт бы тебя побрал, что у нас следующим номером? Спасти принцессу. Как? И захочет ли еще принцесса быть спасенной, несмотря на то, что ее перекинули грубо впереди себя через седло, и теперь всадник и его ноша исчезают в закатном зареве?

Вставай! Почему? Да потому, что ему может выпасть еще один шанс без помех убрать тебя, идиот!

— Присаживайтесь, — кивнул на них молодой человек и, словно опомнившись, представился: — Пырьев Антон Сергеевич.

Глава 18

В пять минут первого я окончательно выяснил, что Бриндли отбыли, что их нет во всем отеле. И все участливо спрашивали меня, как я себя чувствую. Я говорил, что отвратительно. Я говорил, что для меня это было самое длинное утро в жизни.

Он выжидающе смотрел на Воина и, ничего не дождавшись, перевел взгляд на меня.

У отеля стояли, приткнувшись в тенечке, две машины, водители которых еще лелеяли смутную надежду заполучить пассажиров в час сиесты. Я спросил у них, не выходил ли при них из отеля высокий молодой человек атлетического сложения с длинными белыми волосами?

Блестящий доллар освежил память одного из водителей, и он сказал, что они взяли такси. Да, и оно свернуло налево сразу за подъездной аллеей отеля.

— Сергей Борисович — ваш отец? — спросила я.

Другой водитель, откашлявшись, указал прямо в небо большим пальцем и сказал:

- Может, поехали на тележке.

— Вы знакомы с моим отцом?

Это случалось прежде. Это случается время от времени со всеми нами. Что-то проворачивается внутри человеческой черепной коробке и происходит чудо: сотни кусочков и осколков, до тех пор мельтешившие как попало, внезапно замирают четкой и ясной картиной. Здесь был тот самый край земли, о котором рассказывают американским детям няньки. Самая далекая от Америки точка на всем земном шаре. Любое происшествие в любой из других стран должно было неминуемо повлечь за собой бесконечные проверки, экспертизы, следствие. А эта земля еще именовалась частью Соединенных Штатов, хотя свои законы и свое правительство в лице Департамента Внутренних Дел. То есть огромной и вполне американской бюрократической машины, которая создает видимость непрестанной деятельности просто перегоняя бумаги со стола на стол.

— Да, познакомились недавно.

В лице Пырьева-младшего читалось сомнение, а еще в нем нарастало беспокойство. Тревогу я почувствовала сразу, но это вряд ли было связано с нами.

Гуля шла из рук в руки. Дело было обставлено первоклассно. Существовали два врача на Гавайях и врач в Самоа, которые при случае могли засвидетельствовать наличие психических отклонений и депрессии. Существовал док вокруг их \"Лани\", месяц простоявший в Гонолулу, где все до единого были наслышаны о семейных проблемах Бриндлей. Все это Коллайр сможет потом проверить, если возникнет необходимость. Судя по всему, здесь предполагалось разыграть последнее действие этого спектакля. Некий подъем, после которого депрессия возвращается с новой силой, вплоть до отказа жить дальше. И вот полубезумная наследница несметных сокровищ ненароком спрыгивает с горы в Полинезии. При учете того, что первая попытка суицида уже была засвидетельствована врачом.

— Но… вы ведь впервые у нас? По крайней мере, я вас не припомню.

Я помахал пятидолларовой банкнотой перед носом шофера и спросил, может ли он единым духом довезти меня до станции на Соло Хилл. Захлопывая дверцу я уже на ходу, предупреждая, что времени у меня в обрез. Водитель оказался славным и рисковым малым. Несмотря на то, что вел машину по \"серпантину\" в гору, он не сбавил скорости ни разу и не потерял ни секунды. Я выскочил из такси под последний взвизг проходящего сквозь колеса поворота троса. На этом отрезке темно-красный трамвайчик не останавливался перед поворотом. Я сощурился на полуденное солнце, пытаясь по тросу проследить кабину, и не мог обнаружить ни единой движущейся точки ни на фоне моря, ни на фоне зеленой стены склона.

— А где, кстати, ваш отец, Антон Сергеевич? — подал голос Вадим.

Мой знакомый хитрец взял у меня пять долларов и дал два сдачи, и завел было свою обычную шарманку \"нет мелочи\", но я оборвал его.

— Могу я узнать, с чем связан этот вопрос?

- Я думаю, там наверху сейчас мои друзья.

— Что значит, с чем связан? Мы бы хотели с ним встретиться.

- Да?

— Изложите ваше дело и…

- Очень широкоплечий человек. Моего роста, но гораздо массивнее. Загорелый, как негр, с длинными светлыми волосами. С молодой женщиной.

— Не вижу смысла излагать его тебе. Скажи-ка, батя твой отбыл на задание, но уже пару дней не выходит на связь?

- О, да. Сильный счастливый человек. Много смеется.

- Они поехали вверх одни?

Взгляд молодого человека испуганно замер.

Он заглянул в какую-то бумажку, прикрепленную к внутренней стороне двери его конурки.

- Сейчас их, да, сейчас их девять. Ваши друзья и еще семь. Я перевел дыхание, успокаивая себя, что в такой толпе ничего не может случиться, но сердце мое было не на месте. Начал сказываться избыток адреналина: меня трясло, как в лихорадке. Я очень хорошо знал, что встреться мы с Говардом в чистом поле один на один, лежать скорее всего остался бы он, а не я. Но его игра никак не могла называться честной, в ней было неважно, каковы твои понятия о мужской гордости или насколько ты искусен в кулачном бою. Поэтому я решил не церемониться. Я огляделся и увидел, что мой шофер, услыхав о девятерых туристах, паркует машину в тени, явно надеясь подзаработать хотя бы на пре из них.

— Вы не представились…

Вернувшись, к платформе, я смог разглядеть наконец красный мазок на фоне зелени джунглей - кабинка приближалась и шла уже над гаванью.

- Вы не видите, сколько там человек?

— Значит, я прав, — кивнул Вадим. — Мы, так сказать, коллеги. Расследовали одно небольшое происшествие в Мальцеве и там, в гостинице «Лилия», познакомились с твоим родителем.

- Что вы, каким образом!

- А вы можете спросить у вашего напарника наверху, сколько человек только что село?

В этот момент за дверью послышались шаги, и в кабинет не вошла даже, а ворвалась женщина лет пятидесяти. Высокая, худая, в костюме ярко-красного цвета и туфлях на высоченных каблуках. Седые волосы она не красила, стригла коротко, взгляд ее маленьких темных глаз был внимателен и враждебен.

Он подергал за рычаг переговорное устройство.

— Он звонил? — резко спросила она.

- Не работает. Оно очень плохо работает в дождь.

Сергей покачал головой, женщина нахмурилась и уже собралась покинуть нас так же стремительно, как и вошла, но тут заговорил Вадим:

Конечно, трубу я оставил в номере!

— Если вы имели в виду господина Пырьева…

— Допустим, — произнесла она, приглядывалась к Воину.

Но тут я углядел старый бинокль, лежавший на полочке в каморке билетера. Он с удовольствием одолжил мне его. Я взглянул на клеймо изготовителя. Восьмикратный \"Бах и Ломб\". Конечно, время и неаккуратное обращение сильно подпортили его, так что когда мне наконец удалось достичь полного фокуса, мне казалось, что линзы вдавились внутрь и превратились в маленькие чашки, в которые я почти вкладывал глаза, когда пытался различить детали.

— Тогда есть смысл остаться и кое-что обсудить.

— Что?

Сначала мне показалось, что кабина едет набитая доверху, и я вздохнул с облегчением. Но по мере того, как она приближалась, я мог видеть пассажиров отчетливее, а значит, сосчитать их по силуэтам. Задача осложнялась тем, что они постоянно перебегали от окна к окну. В первые три раза у меня получалось пять, а в конце концов - четыре. Ладно, пятый пусть остается на совести яркого солнца, бьющего в глаза. Значит, наверху остались Бриндли и еще трое.

— В Мальцево он отправился, выполняя ваше задание?

Две солидные пары, судя по выговору, все четверо - из Техаса, вышли из кабины. Билетер хотел подождать еще немного, чтобы набралось таких хотя бы двое или трое, но я так на него глянул, что он поспешно захлопнул дверцу и отправил меня наверх.

Глаза дамы в красном полыхнули гневом, и обрушить его она собиралась на Антона, тот втянул голову в плечи и пробормотал:

— Я ничего не говорил.

— Да неужели? — Она резко опустилась в кресло. — И откуда же тогда они это узнали?

Если Парки встали не с левой ноги, думал я, три туриста, оставшиеся на вершине, будут рассматривать причудливые узоры камня выступившего шельфа. Эта скала как раз рядом с самым крутым обрывом под павильоном на верхушке вышки. А если Парки не в настроении, туристы смотрят сейчас в студии дурацкую общеобразовательную программу, а Говард уже, наверное, бежит к ним, причитая и заламывая руки, в ужасе указывая на тропу наверх, пытаясь выдавить из себя хоть слово о том, что именно его бедная больная жена только что сделала с собой.

— В качестве жеста доброй воли коротко поведаю о причине нашего появления здесь, — сказал Вадим с усмешкой. — Вы немного опоздали к началу нашего разговора, — повернулся он к женщине. — Так вот, мы с Пырьевым коллеги и встретились в Мальцеве.

— Их эта сука наняла! — вскочила женщина. — Ты что, не понимаешь?

— Какую суку вы имеете в виду? — ласково спросил Вадим. — Софью Богданову? У нас на ее счет есть кое-какие соображения. Хотите объединить усилия? Или мы приехали напрасно?

Подъем показался мне вечностью. Кабина еле ползла. А через какое-то время просто остановилась. Наконец она доползла до места своей обычной стоянки, а оттуда уже почти резво побежала вверх последние пятьдесят футов, отделявшие ее от площадки, где она отдыхала и дожидалась пассажиров. На платформе не было никого. Напарник ловкого билетера сложил руки рупором и крикнул:

Женщина вновь опустилась в кресло и посмотрела на Антона, теперь скорее нерешительно, точно спрашивая его совета.

- Кабина готовая! Кабина отправляется!

— Итак, Сергей Борисович выполнял ваше поручение, — продолжил Воин как ни в чем не бывало. — Мы расследуем подозрительную смерть одного местного жителя, то есть подозрительной она пока кажется только его родственнице. Приехали в Мальцево и остановились в гостинице «Лилия», где и познакомились с ее хозяйкой и господином Пырьевым. Его поведение показалось нам… скажем так… немного странным, и, узнав о его неожиданном отъезде, мы решили проверить, добрался ли он домой.

— Он уехал из Мальцева? — быстро спросил Антон. — Когда?

— Нам сказали, позавчера утром. Но мы не поверили.

Я весь подобрался. Правой рукой я сжимал в кармане гаечный ключ, захваченный мною из арсенала инструментов моего таксиста. Я обошел слева телевизионную станцию, пролетев в два прыжка все ступеньки вверх, оцарапав при этом коленку и запястье левой руки, и помчался вверх по тропе. Трое оставшихся с того заезда туристов спешили вниз, послушные зову человека при кабине. Я пролете их, не заметив. Кто-то из них шикнул на меня...

— Почему?