— Если тебя не затруднит…
— А вдруг она выйдет как раз в это время? Что мы с тобой ей скажем?
— Ты ведь и сам в это не веришь. Я тоже.
Я открыл крышку. Он тщательно пересчитал пачки.
— Все в порядке.
Он надел темные очки, и мы пошли к машине. Он влез в салон, тяжело опустился на заднее сиденье. Оба чемодана, дорожный и второй, бесценный, я поставил на пол там же, перед задним сиденьем. Можно было ехать через городской центр, но для страховки я сделал немалый крюк, обогнув город по окраинам. Было ровно шесть вечера, когда с узкого проселка я свернул на боковую дорогу, круто спускавшуюся к озеру. Я хорошо знал это место. Э.Д, выстроил дом давно, сразу после своей свадьбы. В первые годы нашего брака мы с Лоррейн частенько сюда наведывались. До сих пор помню, как светилась в воде ее белая ко: :а, когда мы нагишом купались ночью, и как потом, еще влажная, она, бывало, проскальзывала в мои раскрытые руки. И почему все изменилось, почему все сложилось так безнадежно?
Я поставил машину за домом. Отнес оба чемодана на веранду, поставил, достал ключ, — он лежал на обычном месте, за оконной рамой.
— Когда решишь уезжать, положи ключ сюда же.
— Договорились.
Я притащил картонную коробку с припасами, купленными по пути. Включил рубильник электроосвещения и сказал:
— Не забудь выключить перед тем, как уйти.
— Ладно.
— Постарайся, чтобы тебя не видели. Здесь вроде бы пусто, но вдруг в этом году кто-то решит приехать пораньше. По вечерам не устраивай иллюминаций.
— Слушаюсь.
Больше ничего не приходило на ум. Я повернулся к нему — попрощаться. Он тяжело опирался на кухонный стол, наставив на меня дуло той японской игрушки.
— Это еще что?
— Это мое тебе «до свидания» и все такое прочее. Я намекаю, что тебе не стоит теперь приближаться к этому месту, пока я здесь. Ты сделался слишком шустрым, слишком хитрым и слишком жадным, Джерри. А тут куча денег, а внизу — глубокое озеро. В котором можно утопить что угодно, кого угодно. По некоторым причинам я тебе больше не доверяю, дружок. Не поддавайся соблазну. Гони из головы глупости и оставайся на приличном расстоянии отсюда.
— Я и не собирался сюда приезжать.
— Ну-ну, всякое бывает. Я тебе настоятельно советую — не пытайся. Adios, amigito.
— Прощай. Чтоб ты провалился, свинья этакая!
Я вышел, сел в машину, поехал. Колеса машины так взвизгивали на поворотах, словно хотели оторваться. Незадолго до семи я уже был дома. В кронах вязов, в аккуратно подстриженных кустарниках трещали цикады. Почти уже стемнело. В кухне на столе я увидел коробку с кубиками льда, наполовину растаявшими. Струйка вонючего дыма поднималась от тлеющих окурков, измазанных губной помадой, — они переполняли три тарелки и блюдце.
Наверху, в спальне, звучало радио. Дверь была заперта. Я снова спустился вниз, кинул лед в самый большой фужер и налил «бурбона». Питье захватил с собой, наверх.
Я не понимал, отчего мне так больно. Ведь я уже давно не любил ее. Почему же все это так ударило по мне? Не должно бы. Этот стыд, эта обида, такая жгучая, что хочется разбить кулаки, раскровенить их хотя бы о стену. А из-за чего переживать-то? Разве это самое не было на Тайлер-драйв обыкновенным времяпрепровождением? А сам-то я эти игры с Тинкер, под боком у ее мирно посапывающего супруга, — разве я счел их каким-то из ряда вон выходящим событием? Винс имел дело с избалованной и скучающей дамочкой, спешащей использовать свой шанс, прежде чем алкоголь разрушит окончательно то, что еще оставалось от ее красоты. Я не должен был относиться к этому серьезнее, чем Винс. И чем она сама.
Я поставил фужер. «Бурбон» подействовал без промедления. Я пошел приготовил еще один. И тогда начал стучаться в спальню. Я стучал и стучал в эту чертову дверь. Наконец она открыла. Покачиваясь, Лоррейн стояла передо мной в цветастом халате, взирая на меня с пьяной нагловатой улыбкой.
— Ну что же ты? Входи, если тебе так загорелось. Потявкать не терпится? Тяв-тяв-тяв.
И я вошел.
Глава 8
Я пересек комнату и тяжело опустился на банкетку перед туалетным столиком. Так тяжело, что «бурбон» во мне заплескался.
— Твой кавалер убрался, — сказал я.
Она вскинула на меня недоверчивый взгляд.
— Что значит — убрался?
— А ты думала, что он останется здесь?
— Он слишком болен. Где он? Что ты с ним сделал? Отвечай, черт побери.
— Я доставил его в аэропорт.
— Куда же он полетит в таком состоянии?
— Я не спрашивал. Хочешь полететь вслед за ним?
— Может, это и было бы лучше. Лучше, чем оставаться здесь, наедине с одной хитрющей, проклятущей ищейкой.
— Я не ищейка. Ты прекрасно знаешь, я-то я никогда ничего не вынюхивал. Она села на край постели, угрюмо глядя на меня.
— Вы-ню-хи-вал. Иначе бы я услышала твою машину. Я была настороже.
— У меня бензин кончился. В двух кварталах отсюда.
— Рассказывай сказки. Так и поверила.
— Спроси у Ирены. Я ее встретил, когда шел с канистрой бензина к машине, и даже подвез до автобуса. Она моргнула несколько раз.
— Правда?
— Да.
— Невезон, значит. Противное, подлое невезение, и ничего больше.
Теперь она выглядела ребенком, капризным и чувствующим за собой вину.
— Лоррейн?
— Да.
— Лоррейн, милая, ну как мы докатились до всего этого? Зачем ты пьешь так много, так бессмысленно? Зачем тебе это, сегодняшнее, с Винсом?
Она махнула рукой, жест был беспомощный и безнадежный.
— Зачем вообще делают это или то? Скажи, что тут такого? Кажется, «бурбон» склонял меня к резонерству.
— Это аморально, — сказал я.
— Неужели ты такой мещанин, золотце мое? — сказала она сухо.
— Почему ты пьешь?
— Потому. Почему ты отослал Ирену? Я есть хочу.
— Лоррейн, постараемся понять друг друга.
— Ну, валяй. Прочти мне мораль, ведь ты меня застукал. Начинай, что же ты? Мне стыдно, что я попалась, дала себя застукать. А ты можешь торжествовать. Отпускаешь ли ты мне грех прелюбодеяния? Может, ты мне молитву прочтешь, на манер нашей Ирены?
— Не ехидничай. Я стараюсь говорить с тобой спокойно.
— Ну да. Сказано же: будь спокоен и мудр.
— Мудрым я себя не считаю. Я ведь… я тоже изменил тебе.
— А-а, наконец-то! Это с ней, с той скучнейшей Лиз Адаме? Я ведь чувствовала — а ты отпирался…
— Нет, не с Лиз Адаме. Это была твоя подруга Тинкер.
— Тинкер? — она вдруг захихикала. — Где это, вы? Когда?
— В воскресенье. Когда стемнело. У них дома. А я-то боялся, что она ударится в слезы! Ничего подобного. На нее напал безудержный смех.
— Нет, это же надо, Тинкер! Ну, братец, поздравляю! Боже мой, Тинкер!
— Заткнись! — не выдержал я. — Человек ты или нет? Она встала, покачиваясь и хихикая, и пошла в ванную. Я догнал ее и схватил за руку.
— Что с тобой происходит? — орал я ей прямо в лицо. — Тебе пора сходить к психиатру. Ты просто ненормальная! Ведь я признался тебе в супружеской измене, а ты хихикаешь, точно речь идет о ком-то другом… о чьей-то шалости.
Она вырвалась и недобро взглянула на меня.
— Шалость? А что, так и есть. Конечно, это шалость. Притом забавная и приятная.
Она развязала пояс, так что ее халат распахнулся. Сделав непристойный жест, она возбужденно продолжала:
— А теперь давай посостязаемся, кто больше знает ругательств. Я бы могла выложить дли-инный список отборных словечек. Да, мальчик, все они у меня вот тут!
Видя эту грязную ухмылку, грязный и вызывающий взгляд, я вдруг выпалил ей в лицо самое гнусное, самое непотребное ругательство, всплывшее в памяти неизвестно откуда. И в тот же миг она вцепилась ногтями в мое лицо. Царапалась она как разъяренная кошка. Я поднял правую руку и со всей силы ударил ее по голове, так, что она отлетела в дверь ванной. Этот ее халат, когда он завязан, достает до самого пола, а развязанный, он становится еще длиннее. Должно быть, после моего удара, при первом неловком шаге она наступила на полу халата. Споткнувшись, она потеряла равновесие и грохнулась наземь так быстро, что я не успел поддержать ее. Ванна была прямо против двери. Голова Лорри ударилась о нее так сильно, что раздался гул, точно огромным тупым билом ударили в гонг. Она лежала на полу с головой, неестественно свернутой набок, — ужасное, отвратительное зрелище. Ее острые наманикюренные ногти скребли гладкий кафель. Тело Лоррейн судорожно напряглось, сжалось, дрожь прошла по нему и прекратилась. Туловище обмякло и сделалось неподвижным. Ее глаза были открыты. Она казалась теперь маленькой, как ребенок. И тихой, пугающе тихой. Яркий свет, заливавший, как всегда, ванную комнату, придавал всей сцене что-то призрачное.
Я бросился в спальню. Сел перед туалетным столиком и тут же наткнулся взглядом на свое отражение в зеркале. Я дышал загнанно, как после долгого бега. Три царапины выделялись на щеке. Средняя была длиннее и глубже других. Из нее стекала на подбородок одна-единственная капля крови. Вот она остановилась, потемнела, высохла. В зеркале я заметил, что в руке у меня — большой фужер со спиртным. Я поставил его на место. Потом вдруг понял: я, конечно же, ошибся. Она неловко ударилась о ванну и просто потеряла сознание. И ничего больше. Сейчас она очухается и снова начнет меня бранить на чем свет стоит.
Итак, я возвратился в ванную, осторожно встал на колени и приложил ухо к ее груди, ожидая услышать удары сердца. Но не услышал ничего. Жуткое молчание.
И снова я в спальне. Взял в руки фужер. Поставил. Сел на край постели, поднял телефонную трубку. Услышал гудки. Длинные гудки. Прошла секунда, другая. Нужно было набрать ноль и вызвать полицию. Сказать: мне очень жаль, я лишь слегка толкнул ее, — и вот оно как вышло. Я положил трубку и вытер вспотевшие ладони о покрывало. Думай, дьявол тебя побери! Стряхни с себя хмель, думай! Она мертва. Конечно: нет ее. Есть только оболочка. Труп. То, что перевозят в катафалке, что обмывают и гримируют, а потом под органную музыку… Выбор за тобой, Джеймсон. Зови полицию, надейся на справедливость, милосердие и минимум три года за решеткой — за убийство по неосторожности. Или же уничтожь все следы и попробуй выбраться отсюда невредимым.
А что будет с деньгами, спрятанными там, под штабелем дров? А… а что если тебя будут расспрашивать о Винсенте, о твоем фронтовом друге? Спокойно, Джеймсон. Сохраняй выдержку, постарайся быть объективным и не теряй логики. Обдумай все с разных сторон.
Кусок мыла на полу. Намылить ее ступни. Провести мылом длинный след по кафельному полу. Открыть кран под раковиной. И уйти. Организовать себе железное алиби. Вернуться. И «найти» ее.
Но у этих наверняка будут свои соображения: под каким углом она должна была упасть, поскользнувшись, где и сколько могло остаться мыла и так далее. Попытаться бы можно было, если бы не царапины. Они извлекут у нее из под ногтей обрывки кожи, найдут кровь — немного, но им хватит сделать анализ. Или — сегодня же ночью отправиться в путь? Взять деньги и — подальше отсюда? Но тогда уже совершенно точно они начнут охотиться за мной. Нет, с этим нужно покончить как-то иначе. И без того сложностей хватает. Лучше было бы убрать ее, вот что. Я начал крутить эту мысль так и этак, обкатывать, осторожно пробовать, подойдет ли? Подошла.
История с Винсентом. Измена. Скандал. Она поцарапала меня в разгаре ссоры. Потом они оба сели в машину и уехали. Так все сходилось: и правда (неполная), и прошлое Винса, и ее репутация. Только ничего нельзя в этом случае делать наполовину. Сесть, обдумать, даже набросать план, испытать его на прочность.
И по мере того как ко мне возвращалась уверенность, вырисовывался один поворот, нечто такое, что могло стать этакой недостающей точкой над «i». Да-да, правильно. Если только я ничего не путаю. Но похоже, что нет.
Когда-то, в первые годы нашего брака, когда наши споры еще были наполнены живым чувством и я страдал, слыша от нее злые слова, задолго до того, как все эти сцены обратились в тягостную рутину, случилась одна безобразная сцена. Я уж и не помню, почему она тогда решила навсегда расстаться со мной. Придя домой, я обнаружил записку. Она нацарапала ее на титульном листе первой попавшейся книги, и раскрытый том оставила посреди комнаты, на ковре. Я увидел книгу, войдя в комнату, почти сразу. Теперь я вспомнил: после того как Мы тогда помирились, она хотела вырвать из книги этот лист, но я решил его сохранить. Может быть, рассчитывал использовать как оружие в следующий раз?
Теперь я отыскал эту книгу, поднес ее к свету, раскрыл. Наклонным, крупным почерком школьницы, — вместо точек над «i» она почему-то ставила маленькие кружочки, — она написала тогда: «Джерри, это все потеряло всякий смысл. Я ухожу, совсем, окончательно. Не пытайся меня разыскивать. Я никогда не вернусь». Вместо подписи стояла буква «Л», бумага в этом месте была прорвана насквозь.
Кажется, я никогда и ни при ком не упоминал о существовании этой записки. Конечно, есть способы определить возраст чернил. Этим исполнилось шесть лет, но выглядели они только что просохшими.
На веранде послышались шаги. Я захлопнул книгу и вернул на полку, на прежнее место. Сердце мое бешено колотилось.
Я подошел к дверям. Свет не выключил. Я почувствовал некоторое облегчение, разглядев при свете наружного фонаря женский силуэт.
— Джерри?
— Хелло, Манди.
— Лоррейн дома?
— Нет, ее нет дома.
— Наш паршивый телефон опять сломался, третий раз за месяц! Ты не знаешь, где она сейчас?
— Она не сказала, куда собирается. Машина на месте, так что наверняка где-нибудь по соседству.
— Ну, искать ее по всей округе я не собираюсь. Если она придет до десяти, пусть позвонит, а если телефон все еще будет барахлить, — может, она заглянула бы к нам на минутку? Намекни, что она не пожалеет.
— Я ей скажу.
— Спасибо большое, Джерри.
Я посмотрел, как она сбегает по ступенькам крыльца. Потом поспешно вернулся в гостиную, достал книгу с полки, поднялся с нею наверх, бритвенным лезвием вырезал титульный лист. Записку я положил на туалетном столике в спальне. Выглядела она очень убедительно. И не обманывала. Ведь Лоррейн действительно никогда не вернется. Я спустился в подвал, в кладовку, где мы хранили садовую мебель. Она была накрыта парусиновой тканью. В двух местах парусина была порвана, и пятен на ней хватало. Но для моей цели сгодится. Я сложил кусок ткани в несколько раз. Отыскал там же, в углу, крепкий бельевой шнур. Все это отнес в ванную. Включил свет. Почему-то я ждал, что Лорри теперь будет выглядеть по-другому, но нет, в ней ничего не изменилось, она была такая же, как и перед тем. Я расстелил ткань на кафельном полу рядом с ней. Опустился на корточки, вытер мокрые ладони о брюки. Что-то мешало мне прикоснуться к мертвой Лоррейн. Но что уж теперь… Я взялся за ее плечи и бедра и перекатил ее на расстеленную парусину. Тело еще не успело окоченеть, но не ощущалось уже в нем и тепла, свойственного человеку при жизни. Она была ни теплой, ни холодной — нечто среднее, ненатуральное и неприятное. Я перевернул ее еще раз, теперь покойница лежала на спине. Я сложил ее руки вдоль туловища, ноги прижал одну к другой. Потом загнул верхний и нижний края ткани, закрыв таким образом лицо и ноги. Затем то же самое повторил с правого бока и с левого. Продел шнур снизу и крепко перевязал получившийся пакет — вокруг лодыжек, колен, бедер, талии, груди, шеи. Когда я поднялся, колени мои дрожали. Только теперь я сообразил, что во время всей этой процедуры я ни разу не взглянул на нее.
Кое-как я поднял длинный сверток. Говорят, человек после смерти весит больше, чем при жизни. Не знаю. Она не показалась мне тяжелей, чем когда-то, при тех нередких случаях, когда мне приходилось тащить ее домой на себе — по той простой причине, что она не держалась на ногах. Я прислонил ее к стене. И это мне уже приходилось делать когда-то, — пригнулся, подставил правое плечо под ее живот, ухватил за колени, поднялся. Верхняя часть туловища теперь перевешивалась мне за спину. Когда я до конца распрямился, из ее горла вырвался чудовищный хрип. Холодный пот выступил на всем моем теле. Я стоял с этой своей ношей на плече и убеждал себя, что это просто вышел воздух, остававшийся в ее легких. Так оно и было, конечно. По темной лестнице я снес ее вниз и осторожно опустил на пол. Я запер все три наружные двери и снова взбежал наверх. Вытер пол в ванной. Потом сделал все, чтобы царапины на моей щеке не бросались в глаза. Я использовал крем, который Лоррейн употребляла, замазывая случайные прыщики.
Едва я покончил с этим занятием, зазвонил телефон.
— Алло!
— Джерри, это опять Манди. Прости, что беспокою. Лоррейн уже дома?
— Еще нет.
— Ах так. Ну, тогда хотя бы скажу тебе, что наш телефон уже в порядке.
— Я… Мне нужно уехать, Манди. Вернусь, должно быть, поздно. Но я ей оставлю записку.
— Может, мне прийти и позаботиться о твоем друге, ведь он все-таки болен, а вас обоих не будет дома? Поверь, мне это было бы совсем нетрудно.
— Спасибо большое, но не нужно. Винс спит. Благодарю тебя, Манди.
— Как он, кстати, насчет блондинок?
— О, это он всегда готов. Равным образом и насчет брюнеток и рыжих.
— А ты? Ты случайно к рыженьким не питаешь слабости, а, Джерри?
— Не понимаю.
— Ну, я тут краем уха слышала, что ты… что вы с одной нашей общей подругой имели весьма приятный тет-а-тет, вы еще сидели в креслах-качалках в саду, а потом оба разом исчезли. И ни один из вас вроде бы не жалел об этом.
— Тут какое-то недоразумение.
— Может быть, может быть. Так не забудешь оставить записку, Джерри?
— Не забуду.
Я положил трубку. Сошел вниз, в гостиную, присел к письменному столу и написал: «Лорри, позвони, пожалуйста, Манди, как только придешь. Наш больной спит. Я удаляюсь. Когда вернусь, не знаю. Твоя угроза действует мне на нервы. Я все еще надеюсь, что это сгоряча и ты так не думаешь».
Я подписался. Положил записку в кухне на стол, придавив ее тяжелой солонкой. Я посмотрел на сверток, лежавший на полу перед дверью, и произнес, обращаясь прямо к нему:
— Ты должна позвонить твоей подруге Манди, мое сокровище.
И засмеялся. И оборвал смех. Это был чертовски несимпатичный смех — хриплый, истеричный, мерзкий.
Я пошел в гараж, взял и забросил в багажник моей машины короткую лопату. Настал ее черед. Когда я запихивал тюк в багажник, голова глухо стукнулась о металл. Я взялся за ноги и пристроил их рядом с лопатой. Форма свертка могла вызвать подозрения, и я положил сверху старое армейское одеяло, всегда тут лежавшее. Но и теперь этот странный продолговатый пакет мог бы навести кого-то на нежелательные размышления. Я снял одеяло, уложил лопату наискосок поверх длинного тюка, а затем накрыл одеялом лопату и все остальное.
Я замкнул парадные двери, уселся в машину, поехал. В город. Остановился в тихой боковой улочке возле отеля «Верной» и запер машину. Прошел в бар. Вечер был тихий, спокойный, мирный. Четыре-пять парочек и трое мужчин у стойки. Я взобрался на сиденье-вертушку. Тимми подошел и сказал:
— Вечер добрый, мистер Джеймсон.
— Не такой уж и добрый, — проворчал я в ответ мрачно и нарочито невнятно. — Устрой-ка мне «бурбон», Тимми. И не скупись: чем крепче, тем лучше.
Я положил на стойку доллар. Когда он забирал бумажку, я сказал:
— До чего хреновый мир нам достался, а, Тимми? С бабами никакой жизни нет, и без баб тоже не жизнь. Скажешь нет?
— М-м, да, так оно и выглядит иной раз, мистер Джеймсон.
Лоррейн частенько заявлялась в этот бар, и Тимми, похоже, сочувствовал мне не только на словах.
— Будь я проклят, если пойду домой. Сниму номер, хотя бы прямо тут, у вас а, Тимми?
— Что уж, всякое бывает, — сказал он не совсем впопад.
Я влил в себя спиртное и дал ему еще один доллар на чай. Теперь он меня запомнил. Выходя, я задел плечом дверной косяк. Потом быстро нырнул в машину и поехал к нашему строительному участку на Парк Террас. Теперь я благословлял Э. Д, за его упрямство. Давно уже я уговаривал его нанять ночного сторожа. Я убеждал его, что стайка юнцов из озорства способна нанести нам ущерб, который в несколько раз превысит все затраты на сторожа. А воры стащат что-нибудь — ищи их потом! Но он неизменно возражал, что рабочие обязаны запирать все инструменты и материалы в вагончиках и в сараях, а детям так и так не воспретишь стащить какую-нибудь там чурку, болванку или доску.
Я знал, что завтра утром точно по графику передвижные бетономешалки зальют раствором фундаменты десяти домов и будущие стоянки для автомашин. Формы были уже приготовлены. Я остановился за высоким штабелем полых кирпичей. Постоял, пока глаза привыкли к темноте. Нужно было убедиться, что стройплощадку не облюбовала какая-нибудь парочка. Ближайшие жилые дома находились за четверть мили отсюда. Где-то неподалеку голосами младенцев орали две кошки.
Я достал лопату, переступил через шнур и через дощатую перегородку — границу будущей бетонированной площадки. Еще три шага. Здесь. Основная масса раствора сбрасывается на середину, а уж затем разравнивается. Я выбрал дом, расположенный на покатом склоне, так что здесь для будущей автостоянки мы подсыпали землю. Я рассчитывал, что копать тут будет легче.
Легче, да. Но не так уж легко, потому что мне приходилось спешить. Я запыхался, спина и плечи уже болели. Нужно было бы копать еще глубже, но я остановился на четырех футах.
Я подогнал машину с погашенными фарами задним ходом почти вплотную к месту. Открыл багажник. Снял парусину. Потянул ее за ноги, привел в сидячее положение, после чего опять взвалил через плечо. Яма оказалась слишком тесной, и в длину, и в ширину места только-только хватило. Я пытался вообще не думать о том, что я делаю, забрасывая могилу землей. Но потом землю нужно было утрамбовать. Я утаптывал ее, а сам видел, как она лежит в бикини у плавательного бассейна, греясь на солнце. Видел ее в вечернем платье. Я видел ее шагающей, бегущей, смеющейся.
Земли оставалось в излишке меньше, чем я предполагал. Она заняла там совсем немного места. Оставшееся я разметал широкими взмахами лопаты. Потом парусиновой тряпкой тщательно загладил следы, которые я оставил, утаптывая почву.
Одиннадцать. Время поджимало. Я поехал домой, убрал лопату. Открыл встроенный шкаф в верхнем коридоре, достал оттуда оба дорожных чемодана. Я не поленился набить их доверху вещами, которые она захотела бы взять с собой. Все лучшее, все самое новое. Костюмы, юбки, блузы, туфли, драгоценности, духи, косметику. Я собирал это все так же лихорадочно и поспешно, как и она собирала бы. Я оставил открытыми пару ящиков и кое-что из тряпок уронил почти нечаянно, — пусть валяются в шкафу и на полу, так естественней.
Я был почти готов, когда зазвонил телефон. Пусть звонит. Одиннадцать раз проверещала проклятая машинка, прежде чем звонивший догадался повесить трубку. Я снес чемодан вниз и уложил в багажник медного «порше», туда же я сунул ее норковую накидку. Как обычно, она оставила ключ в зажигании. Я возвратился в дом и вышел оттуда в теннисных туфлях, в штанах, в которых я ездил когда-то на охоту, темной шерстяной рубахе. Я нес ее сумочку, при мне был также пистолет, автоматический, двадцать второго калибра, девятизарядный, к которому я не прикасался по меньшей мере три года. Все девять патронов были в обойме.
Как в прошлый раз, с Винсом, я обогнул полгорода, пока не выехал на ту же дорогу № 167. Здесь я повернул на север. Приземистая, прямо-таки стелющаяся по земле машина ввинчивалась все дальше в горы. Мне везло, дорога была пуста. Проезжая Бринделл, что в двух милях от озера, я особенно опасался, что кто-то заметит меня. Но нет, и тут было пусто, если не считать дюжины тусклых домов. В середине деревни я свернул на проселок. Ночь была так тиха, что Винс мог бы и проснуться, если бы я подъехал чересчур близко. Поэтому я выключил мотор где-то за четверть мили от дома и предоставил «порше» катиться по инерции, покуда деревья, окружавшие летний дом Мэлтонов, темными глыбами не выросли перед глазами. Здесь я нажал на тормоз.
Казалось совершенно невероятным, что я был здесь еще сегодня днем. Представлялось, что это было давным-давно, много суток назад. Я вставил обойму, но оставил палец на предохранителе — на случай, если вдруг споткнусь в темноте.
Между деревьями месяц освещал дорогу, и я мог прибавить шагу, не боясь налететь на ветку или камень. Дальше пришлось опять быть осторожнее: сухая листва устилала здесь землю, и мне приходилось думать, куда поставить ногу, чтобы не задеть пенек или сухую ветку, утонувшую в листьях. Камень-голыш вылетел из-под ноги и ударился о другой такой же. Я стоял, затаив дыхание, прислушивался. Кровожадная мошкара пировала на мне. Я слышал, как вода плещет внизу о скалу. За спиной ухала сова — звук не из самых веселых. Далеко-далеко залаяла собака.
То, что я здесь делал, требовало своеобразной школы, и я ее когда-то прошел. Одолев наконец последний промежуток, я опустился на колени, ощупывая глазами черную массу дома, высившуюся передо мной на фоне посеребренной месяцем воды и неба, битком набитого звезда ми. Я решил, что он обосновался в спальне, находящейся в юго-восточном углу дома. Там было всего удобнее, и огромная двуспальная кровать должна была его устроить. Я набрал в руку с полдюжины камушков величиной с земляной орех. Сладковатый запах оружейного масла бил в нос. Быстро и бесшумно я пересек освещенный месяцем подъездной путь и распластался, прижавшись к шероховатой стене здания, замер. — Через минуту я опять двинулся вдоль дома, покуда не оказался под окном той самой спальни. Теперь я мог слышать его дыхание, медленное и глубокое. Я немного отошел от стены и бросил камушек в кусты. С шумом задел он ветку и свалился. После второго броска я прислушался. Теперь его дыхания не было слышно. Я кинул третий камень и ждал. Вот скрипнула, вернее, крякнула кровать. Потом под тяжестью его тела вздрогнула половица. Я положил палец на курок и на шаг передвинулся.
В тот миг, когда он должен был добраться до окна, я уже стоял прямо перед ним с поднятым пистолетом. За стеклом его лицо казалось бледным пятном; оно было футах в трех надо мной.
Я послал в это пятно три пули, бросился наземь и откатился к стене. И услышал, как он падает там, в доме. Глухой удар, потом звон металла о дерево, протяжный стон и вздох — тяжелый, смертный, последний. Я подождал десять минут. Потом стволом пистолета расширил отверстие в сетке для насекомых, закрывавшей фортку, просунул палец, поддел вверх шпингалет. Я снял раму с петель, и голова моя при этом ни разу не оказалась против окна. Я перекинул через подоконник руку с пистолетом, потом руку с фонариком, нажал на кнопку. И тотчас увидел его. Выключил фонарик, подтянулся, вскарабкался на подоконник. Спрыгнул в чернильную тьму. Опустил на ощупь жалюзи. Нашел вслепую выключатель. Врубил свет. Он был в одном белье. Лежал вполоборота, лицом к полу, подобрав под себя одну ногу. Я перевернул его носком туфли. Все три пули попали ему в лицо. Крови почти не было. Стрелять я не разучился.
Оставив свет невыключенным, я вышел из дома, дошел до машины, сел, подъехал. Прошел снова в спальню. Собрал его вещи, сунул в дорожный чемодан, предварительно изъяв оттуда толстые пачки сотенных купюр, после чего присовокупил чемодан к имуществу Лоррейн. Одевать его не имело смысла, да и времени оставалось в обрез. Я ухватил его за локти и выволок через узкую веранду в машину. Это стоило мне нескольких капель пота. Я вернулся в дом — проверить, не забыто ли что-нибудь. В ванной комнате лежала его электробритва. Черный металлический кейс молча ждал под кроватью. Я открыл его, чтобы бросить взгляд внутрь. Деньги были на месте. С моим пистолетом, маленьким японским автоматом и электробритвой я спустился к лодочной пристани и бросил их в воду. Они канули в озеро, как три булыжника. Сразу за дощатым пирсом дно резко опускалось, здесь было около тридцати футов.
Я сел в машину. Давно уже я знал, где ее сброшу. Дорога огибает озеро. В полумиле к востоку от этого дома она буквально нависает над водой. Это место я знал хорошо. Летом я не раз рыбачил там на пару с Э. Д. Голая скала, семьдесят футов глубины под ней, водоворот, из-за которого мы не решались оставлять на якоре лодку, добираясь туда посуху. По слухам, здесь водилась озерная форель — до тех пор, пока, ее всю не выловили.
На всем берегу я обнаружил только один освещенный дом. Подъехав к месту, я заглушил мотор, выключил фары. Вышел из машины, осмотрелся. Ограждение со стороны обрыва состояло из бетонных опор и протянутых между ними тросов. Я не помнил, далеко ли оно тянется, и начинал уже опасаться, что план мой невыполним. Но, дойдя до конца ограждения, я обнаружил, что как раз за последней бетонной опорой можно, хотя и с трудом, втиснуть машину на ровную полосу земли, между оградой и краем обрыва. Полоса эта дальше сужалась. Там, где для машины уже явно не хватало места, она нависала над озером. Туда-то я с осторожностью направил «порше», проехав до последнего, сколько хватило духу. Мотор я оставил работать, но фары потушил и выключил скорость. Между машиной и ограждением оставался теперь узкий промежуток, едва позволявший приотворить дверцу. Я протиснулся наружу. Одной рукой я держался за бетонную опору, другою включил первую передачу. Машина, дрогнув, медленно двинулась вперед. Я выдернул руку, захлопнул дверцу. Еще пятнадцать футов, и вот, наконец, правое колесо повисло в воздухе. Земля, мелкие камни посыпались в воду. Какое-то время казалось, что «порше» так и останется в этом положении. Но потом что-то изменилось почти неуловимо, почти неуследимо для глаза. Машина клонилась, клонилась, невероятно медленно, и вдруг опрокинулась вниз. Я выгнулся далеко вперед. «Порше» ударился крышей об озерную гладь. Вода взметнулась столбом. Еще недолго машина как бы медлила, оставаясь над поверхностью, потом вода сомкнулась над ней. Волны — одна, другая, третья — ударили о скалу. Взлетели ввысь брызги. И озеро сделалось снова гладким, как за минуту до этого.
Перелезая через трос, я услышал шум мотора. Я перебежал через дорогу и припал к земле, пытаясь вжаться в каменистую почву, слиться с нею. Большой фургон на опасной скорости пронесся мимо и тут же пропал вдали, будто приснился.
Я выбрался опять на дорогу и вернулся к дому. Я стер кровь, оставленную Винсом на полу, ее было немного; поправил проволочки защитной сетки в форточке. Увидел картонную коробку с провизией и, оттащив ее в лес, оставил там. При этом я чертыхался: как можно было о ней забыть, не сунуть ее в машину? В двадцать минут третьего я вынес металлический кейс с деньгами. Меня хватило на то, чтобы швырнуть его в какое-то углубление за вывороченным пнем и забросать сверху землей, сучьями, камнями, сухой листвой.
Оставалось немногое: закрыть все окна, привести в порядок кровать, на которой спал Винс, выключить свет. Я запер дверь, положил ключ на обычное место и пошел прочь.
Две мили до деревни я старался преодолеть как можно быстрее. Я бежал, пока не задохнулся, перешел на шаг, потом снова бежал. Но по деревне я шел медленно. Псы облаивали меня, как положено. Каждый раз, заслышав за спиной шум мотора, я оборачивался и голосовал. В половине четвертого один грузовик остановился. Я влез в кабину. За рулем сидел коренастый, жилистый мужичок.
— Рановато для прогулок, а, друг мой? Что, бессонница замучила или как?
— Большое спасибо, что вы остановились. Мне бы добраться до Вернона.
— Это следующий пункт, — сказал он, переводя рычаг скоростей. — Я говорю, рановато вы надумали подышать свежим воздухом.
— Правда ваша. Но так вышло. Мне нужно рано утром быть в Верноне. В этой самой деревушке мне обещали быстро поправить мою таратайку, я и сам помогал. А потом им надоело, и они оставили меня копаться одного. Час или около того я крепился, а потом плюнул. Дай, думаю, попробую поймать попутку. Жена, знаете ли, приезжает первым поездом, увидит, что меня нет, и напридумывает себе Бог весть что. Автобус ночью не ходит, — одна надежда, что кто-нибудь подвезет. Но простоял я порядком, и мно-ого машин проехало. Спасибо, что вы меня подобрали. Теперь, может, и проспаться удастся, как доберусь до вокзала.
— Ага, — только и произнес он, то ли поверив мне, то ли нет. — Значит, до Вернона.
Вскоре после четырех он высадил меня в полутора милях от Тайлер-драйв. В половине пятого, уже дома, я умылся и переоделся в тот самый костюм, в котором накануне заходил в бар отеля «Верной». Меня шатало от усталости. Я налил себе огромную порцию виски и выпил одним махом. Подействовало тотчас. Я брызнул несколько капель на воротник, на пиджак спереди.
Без семи минут пять я поднимался на крыльцо дома Э. Д. Я нажал на звонок и не отпускал его долго. Потом непочтительно пнул дверь ногой. И, конечно, не забыл выкрикивать, притом очень громко:
— Да открывайте же, что вы там все, перемерли? Э. Д., вставай, твой зятек пришел, Джерри!
Глава 9
Э.Д, рывком распахнул дверь. Его маленькие голубенькие глазки метали искры, на щеках от гнева выступили красные пятна. Седые жиденькие волосы растрепались. На нем был длинный серый халат. Моя теща стояла уже на половине лестницы. Красный, с какими-то блестками пеньюар был ей тесен и слишком обтягивал тело. И ее лицо тоже пылало негодованием.
— Прекрати немедленно это безобразие, черт побери! — заорал на меня Э. Д. — Сейчас же! Ты разбудил полгорода. Что с тобой, в самом-то деле? Ты пьян, что ли?
Я качался из стороны в сторону, бросая на него мрачные взгляды.
— Не так пьян, чтобы не суметь прочесть вот это, папочка, — сказал я и протянул старику записку его дочери.
Он поднес записку ближе к свету. При чтении он шевелил губами. Он искоса взглянул на свою жену и сказал:
— Лучше бы ты вошел, Джерри. — Тон его совершенно переменился. Эдит Мэлтон, одолев последние ступеньки, спросила:
— Что стряслось? В чем дело? — Она взяла из рук Э. Д, записку. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять содержание.
— Что ты сделал с нашей дочкой, с нашей маленькой девочкой? — запричитала она.
Я, все так же пошатываясь, проперся в гостиную, плюхнулся в кресло.
— Свари ему крепкий кофе, Эдит, — приказал Э. Д.
— И не подумаю. Сначала пусть скажет, что случилось.
— Ну что могло случиться? Так, небольшой спор, — пытался ее успокоить Э. Д.
— Нет, не небольшой и не спор, папа. Уравнение с двумя неизвестными. Или тремя. А плюс Б равно А минус Б плюс В.
Он присел на диванный валик и затравленно посмотрел на меня.
— Соберись хоть немного, Джерри. Она что, от тебя сбежала?
— Так оно и есть.
— Вы поссорились? Что с твоим лицом?
— Она меня поцарапала, Э.Д.
— Почему?
— Ты слышал, что у нас гость? Мой старый фронтовой товарищ, Винс Бискай?
— Лоррейн упоминала о нем, — сказала Эдит холодно.
— Сегодня после обеда я раньше обычного вернулся домой. Да нет же, это вчера уже было. Сколько сейчас времени вообще-то?
— Пять утра, мой мальчик, — сказал Э.Д.
— Итак, около трех часов я ехал — куда? — домой. Или чуть позже. На углу моя тачка застряла. Бензин кончился. Ясно я выражаюсь?
— Я позже видела, как ты шел с канистрой бензина, — сказала Эдит. — Я еще удивилась. Это не Ирена была с тобой?
— Да. Я не хотел пускать ее в дом. Там все было наперекосяк.
— Что ты под этим подразумеваешь? — сказал Э.Д.
— А-а, не хотел говорить, но придется. Значит, так: бензин кончился, не было больше бензина, ни капли, и можете мне поверить, я не собирался ничего вынюхивать. Ни в жизнь, это не мой стиль. И вот захожу, а Лоррейн с Винсом в постели. Шутят и развлекаются.
Эдит издала яростный вопль.
— Ложь! Подлая ложь! Никогда, ни за что наша Лорр…
— Заткнись! — протрубил Э.Д. — Дальше!
— Дальше началась, так сказать, борьба, Э.Д. Обыкновенная драка. Я хотел прикончить обоих, но в последний момент рука не поднялась. Лоррейн закрылась в спальне на ключ, а Винса я не мог добивать. Он после операции, слабый еще. Ну, я опрокинул рюмку-другую. На работу уже не пошел.
— То-то я удивился, — сказал Э.Д., — обычно ты заходишь в контору, перед тем как отправиться домой.
— Какая работа! Я был слишком взвинчен. Выбежал в чем был, поехал куда глаза глядят, где-то пил опять. Потом снова оказался дома. Винс спал. Лоррейн не было нигде. Зашла Манди Пирсон. Она искала Лоррейн, не помню уж, зачем. Я оставил вашей дочери записку, чтобы она позвонила этой… ну, только что говорил о ней… Манди. Когда мы ругались, она крикнула, что уйдет от меня навсегда. Я, конечно, посчитал это за блеф. А, да что там. Мне было так тошно… Я опять вылез из дома, благо мой боевой товарищ спал. Пошел в отель, выпил еще, потом, помню, шагал куда-то… ехал… все хотел собраться с мыслями, а они разбегались.
— Напился до чертиков, — сказала Эдит, не скрывая глубокой неприязни.
— Замолчишь ты наконец? — крикнул ей Э.Д.
— А когда я вернулся, на столе уже лежала записочка и дорогая Лорри — тю-тю! — отбыла в неизвестном направлении. И машины ее тоже не было. И все ее платья, и всякие там штучки-дрючки — все испарилось. И мой друг, мой старый боевой товарищ тоже, представьте себе, исчез — с чемоданом и со всеми своими болячками. Они смылись вместе, она и он. Вот вам и уравнение, о котором я имел честь упомянуть. Они уехали в «порше».
Лицо Э.Д, сделалось еще больше озабоченным. В комнате было тихо. Потом Эдит сказала:
— Ха! Все это куча вранья. Наша маленькая Лорри ни за что, никогда… С меня было достаточно. Я сказал:
— Теперь помолчите минутку. И послушайте. Я хочу вам сказать, что такое ваша Лорри. Ваша драгоценная, нежная, маленькая Лорри. Вот уже пять лет она пьет, как извозчик, и с этим делом у нее обстоит все хуже и хуже. Вы только виду не подаете, а на деле знаете это не хуже меня. Что вы, не видели? Она не выпускает рюмку сутками напролет. Она не просыхает.
— А кто виноват? — по-прежнему рвалась в бой Эдит.
— Может быть, вы. Я слишком поспешил когда-то с женитьбой. Постеснялся расспросить людей. Вы, конечно, убеждены, что в колледже она была всеобщей любимицей за свои красивые глазки, да? Один из парней, учившихся с ней вместе, однажды у нас на вечеринке набрался и выдал все сполна. Она была давалка чуть ли не для всего колледжа, если вы понимаете, о чем я говорю. А как вы думаете, сколько раз я вытаскивал ее из машины? Хорошенькое зрелище: расхристанная, платье помято, вся измазана помадой и черт-те чем, шатается, лыка не вяжет…
— Никогда этого не могло быть, — сказала Эдит оскорбленно.
Э.Д, посмотрел на нее. Он вдруг постарел на целые годы.
— Джерри знает, о чем говорит. И я это тоже знал, — сказал он.
Длинное лицо Эдит осунулось, и она выглядела теперь как старая, отслужившая свое лошадь.
— А ты что же? Не мог присмотреть получше за своей женой? — сказала она.
— А что же вы? Не могли получше воспитать свою дочь? К дьяволу, этак мы ни до чего не договоримся. И потом, чего-чего, а этого раньше не было. В первый раз я ее застукал.
— Она была… не одета? — спросил Э.Д, скрежещущим голосом.
— Голая она была.
— Бог мой!
Я встал.
— Ладно. Была жена — нет жены. Наверно, дело могло ждать до утра, но я почему-то подумал, что вам это нужно знать. Я искать ее не собираюсь. По мне — пусть живет где хочет и с кем хочет.
— Ты никогда не любил ее, — сказала Эдит. Я окинул ее долгим взглядом.
— Наверно, ты права. Нет, я никогда не любил ее, но я думал, что я ее люблю. Я считал ее самой прелестной девушкой, какую только встречал в жизни. В этом-то она со мной была согласна… Смешно: любить безответно не получается. И значит, я никогда не любил ее. Она была неспособна любить.
Э.Д, сказал:
— Как ты о ней говоришь. Как если бы она уже умерла. Эти слова на мгновение вывели меня из равновесия.
— Что ж… Для меня — пожалуй!
Эдит начала плакать. Эти звуки были странным образом похожи на ее же смех, в свою очередь чем-то напоминавший лошадиное ржание. Э.Д, отвел меня в сторону. Мы вышли на веранду.
— Просто не знаю, что и сказать, — проговорил он растерянно.
— А что тут скажешь?
— Когда, в чем мы так ужасно ошиблись? Она получала все, что хотела. Мы ничего не жалели для нее и для Эдди. Я хочу, чтобы она вернулась, Джерри. Я сообщу в полицию. Нужно дать им номер машины, приметы. Я хочу, чтобы она была здесь. Какой там номер?
— ВМ 93931, — ответил я. Он повторил цифры. Честно говоря, их будет трудно прочесть. Точнее, их смог бы разглядеть теперь разве водолаз, и то если бы у него был достаточно мощный фонарь, к тому же — водонепроницаемый. Ну и юмор у тебя, сказал я сам себе. Ну и юморок у тебя, парень. Обхохочешься.
— Она совершеннолетняя, и машина принадлежит ей, — сказал я вслух. — Если она не захочет вернуться, полиция не может ее к этому принудить. Не уверен, что они вообще захотят ее искать.
— Но она… Но ведь мы ее потеряли, не знаем, где она?
— Это да.
— Завтра, то есть, э-э… сегодня ты можешь не выходить на работу.
— Ты все еще полагаешь, что я и дальше буду работать на тебя?
— А почему же нет, Джерри? Почему нет?
— Послушай, я хотел бы получить назад записку, которую она мне оставила.
— Зачем?
— Хочу, чтобы она у меня осталась.
Он кивнул, ушел в комнату и тут же вернулся с запиской. Я сунул ее в карман. Мы пожали друг другу руки. Это был страшноватый момент. Рука его была мягкой, маленькой и как-то по-девичьи нежной.
— А кофе-то тебе так и не досталось, — сказал он. Эдит продолжала плакать в гостиной.
— Что уж, — сказал я ему. — Ладно уж.
И я пошел домой. Небо на востоке понемногу светлело. Я не мог спать в комнате, которую делил столько лет с Лоррейн. И я не мог спать в той постели, где застал ее с Винсом. Во второй комнате для гостей кровать была не застлана. Я отыскал простыни, постелил, надел на подушку свежую наволочку. Лег. И заснул как убитый.
* * *
Проснулся я около полудня и не сразу сообразил, где я. Секунд десять прошло, прежде чем вся лавина воспоминаний обрушилась на меня. Нет, не мог я сделать все это! Не я это был. Не я угробил ее, не я закапывал при луне ее труп, не я пристрелил Винса и утопил убитого вместе с «порше» моей жены в озере. Только не Джером Бенджамин Джеймсон. Чур, чур, не я. Не этими руками, так хорошо мне знакомыми. Они выглядели как всегда. И зеркало в ванной комнате показывало мое прежнее лицо. Только на лбу от укусов мошки остались красные вздутия.
Накануне вечером замысел мой казался мне безупречным по логике и продуманности, а теперь представлялся насквозь дырявым, и сквозь эти бесчисленные щели и дыры каждый мог рассмотреть при желании, что там, как и почему случилось на самом деле. И мысль о деньгах, спрятанных невдалеке от летней резиденции Мэлтонов и тут, в подвале нашего дома, не доставляла мне больше радости. Планы мои изменились. Нужно найти для денег другой тайник, понадежней. Долго, долго придется мне ждать, пока окружающие примирятся с мыслью, что Лоррейн сбежала с Винсом и что искать ее безнадежно. Тогда и только тогда я смогу вернуться к вопросу о том, как бы мне самому исчезнуть.
Я принял душ, надел халат и спустился вниз. В кухне сидела Ирена и читала Библию. Она захлопнула ее, когда я вошел, пронзительно взглянула на меня и встала.
— Желаете позавтракать, мистер Джеймсон?
— Да, пожалуйста, накормите меня, Ирена. Миссис Джеймсон нет дома.
— Я видела, что ее машины нет.
— Она не вернется, Ирена. Она уехала навсегда. Казалось, Ирена размышляла над моими словами. Потом кивнула.
— На это была воля Господня, — сказала она.
— И мистер Бискай тоже уехал. Они уехали вместе. Вот это уже вызвало у нее легкий шок. Ирена сжала губы.
— Блудница вавилонская, вот что я вам доложу, мистер Джеймсон. Я вижу больше, чем должна бы. Но это не по мне говорить о таких вещах. Я работала на вас с охотой. Приходить мне и дальше?
— Я еще не знаю, останусь ли в этом доме. Для начала хорошо бы, чтобы вы приходили по утрам — приготовить завтрак и прибраться в доме. Обедать и ужинать я едва ли буду здесь.
Она молча кивнула и принялась накрывать на стол. В гостиной зазвонил телефон. Ирена вышла и тут же вернулась сообщить, что со мной желает говорить миссис Пирсон.
— Доброе утро, Манди.
— Ах ты Боже мой, тон у тебя похоронный для такого действительно доброго, прекрасного утра. Что, твоя дорогая была слишком утомлена вчера, чтобы прочесть твою записку? Я ждала звонка аж до полуночи.
— Представления не имею, когда она пришла, меня здесь не было. А когда я пришел, не было ее. Она, видишь ли, упаковала чемоданы, нацарапала мне записочку и укатила вместе с моим другом Винсом. Навсегда. Ты слышишь, Манди?
— Да-да, я здесь, золотко. Пытаюсь сообразить… Ах ты бедняжка, Джерри!
— И бедняжка Лоррейн.
— В известном смысле, да.
— Я не хочу, чтобы она возвращалась. Знаешь, Манди, с меня довольно. Мое терпение лопнуло.
— И я, хотя она моя лучшая подруга, должна признаться: она бывала очень, очень сволочной, а ты был более чем терпелив. Я даю на все про все две недели, и потом она опять будет здесь, вся такая трагичная, таинственная, ну и виноватая тоже. И постарается начать все сначала.
— Это ей не поможет, — сказал я. И вдруг увидел ясно, как она выбирается из тесной, чересчур тесной ямы, отряхивает набросанную сверху землю, бредет сквозь ночь. Меня передернуло.
— Думаю, что она не удержится и пришлет мне открыточку с видом какого-нибудь экзотического курорта. Сообщить тебе адресок в таком случае?
— Родителям — да. Насчет меня лучше не беспокоиться.
— А что же ты теперь думаешь делать, золотко? Продашь дом, устроишься где-нибудь в меблирашках?
— Не думаю, чтобы я мог продать коттедж без ее подписи. Сдать в наем — может быть. Нужно спросить Арчи Билла.
— Да, я тоже слышала, что он лучший адвокат по делам о разводе. Там есть такая статья — умышленное оставление супруга. Или тебя больше устраивает супружеская измена?
— Не знаю еще. Нужно посоветоваться со знающим человеком.
— Бедная Лоррейн. И друг твой хорош, — что за легкомыслие! Послушай, сказать Тинкер, чтобы она заглянула утешить тебя?
— Оставь, пожалуйста.
— Извини. Это вышло безвкусно, да? Я только хотела бы понять, в курсе ли Тинкер и, значит, весь городок? Или же я буду действительно первой, от кого мир услышит о происшедшем? Ведь это уже не секрет, да?
— Мне напле… Я хотел сказать, что не секрет.
— Тогда, извини, я кладу трубку, — не терпится позвонить кое-кому. И не злись на меня, у женщин свои слабости. Ух, как заквохчут мои любимые подруги, как они глаза будут закатывать… Я просто предвкушаю все это!
— Я не злюсь.
— Очень мило с твоей стороны. Пока!
Завтрак уже ждал меня. Перед тем я сказал Ирене, что миссис Джеймсон оставила спальню в беспорядке, и попросил прибрать там. Я спросил, видела ли она записку, оставленную мной для Лоррейн накануне. Оказывается, она выбросила ее в корзину. Я попросил принести ее. И положил туда же, где лежала уже записка самой Лорри, вырезанная бритвой из книги, — в ящик моего стола.
Я переоделся и уже собирался выйти из дому, как вдруг вспомнил про тугие пачки денег, оставленные в карманах моих охотничьих штанов. Слава Богу! А что, если старательная Ирена решила бы отдать их в чистку и вдруг наткнулась бы на кучу долларов! Вот уж испугалась бы. Я пересчитал банкноты. Сто девяносто девять сотенных купюр. Пятьдесят получил врач. Одну мы сожгли. Я вспомнил, как мы тогда хохотали, я и Винс. Винс и я.
Я слишком спешил, чтобы выискивать место для еще одного тайника. Сунув двести долларов в бумажник, я спрятал в ящик комода остальное, под стопкой чистых рубашек.