Я не забыл про случившееся, но температура у меня уже снизилась почти до нормальной, и я сказал:

Гэллоуэлл начал с Браунелла.

— А я полагал, эти ребята просто пристреливают тех, кто не возвращает долги.

— Ладно, я, пожалуй, могу повременить.

— Хорошая девочка, которую я знаю чуть ли не с детства, выманила его оттуда, как ребенка, и отвезла — тебе не важно знать куда. Вошел он в дом, грудь выпятил, сияет в предвкушении, а его там приветствует пара крепких ребят, которых я послал вместе с ней. Ребята сорвиголовы, они уже работали со мной на Ближнем Востоке. Это такие парни, что, если перед ними захлопнешь дверь, они пройдут сквозь нее. И еще они от рождения не переносят таких, как Браунелл. Ты знаешь, Браунелл не кололся целых десять минут. Но на одиннадцатой минуте до него начало доходить, что до сих пор он на таких ребят не напарывался. Он даже вначале думал, что с ним шутят, когда его собрались кастрировать, как жеребца, с которым стало трудно управляться. Но когда он окончательно сообразил, что ребята совершенно серьезные, то чуть не рехнулся, потому что такой поворот судьбы считал хуже смерти...

— О, бывает и такое, бывает и такое, однако деньги таким способом не вернешь. А имея дело с произведениями искусства, можно прикрыть себе задницу.

Похоже, мне следовало немного остыть, прежде чем пуститься на поиски Брэйна. Пока что я был еще слишком зол на этого типа, чтобы соображать нормально, а я предпочитаю точно знать, что делаю. К тому же я мог прихватить Брэйна в любое время, а красотку мне совсем не хотелось упускать.

— Она... мертва? — спросил Хью.

— И каким боком сюда попадает наш друг?

Сейчас, когда она стояла так близко от меня, я мог приглядеться к ней — смотрелась она просто здорово. Ее ноги были спрятаны под вздымающейся на обручах юбкой, но все остальное убеждало меня, что она могла бы солировать в любом шоу. В ней было пять футов и пять дюймов роста, а поясок юбки охватывал талию всего лишь в двадцать два дюйма. Ее губы я уже упоминал, а горящие фиалковые глаза я разглядел даже через маску. Они были того неописуемого, чуть затуманенного оттенка, который точнее всего назвать фиолетовым. У нее были превосходные белые зубы, и, когда она сверкнула ими в легкой улыбке, мой спинной мозг как бы разжижился и забулькал на уровне моих сапог конного полицейского.

Лицо старика переменилось, глаза, во время рассказа игравшие искорками, сделались безжизненными.

— Сейчас расскажу. Задумайся вот над чем: в каждый конкретный момент в подпольном мире плавает пара десятков значительных работ, а эти ребята далеко не всегда ценители искусства. Сам по себе Ренуар им не нужен. И когда надобность в закладе отпадает или же владельцу срочно нужны наличные, как он поступает? У него есть нечто стоимостью двадцать миллионов, и он понятия не имеет, что с этим делать. И вот тут появляется Креббс.

— Да, она мертва, — тихо промолвил он. — Как ни печально, сынок.

И тридцать шесть дюймов, вовсе не мускулистых, под ее непрозрачной блузкой… Я не мог понять, как блузка не спадает на ее талию, где ей было самое место. Я взглянул повнимательнее и обнаружил две пышные округлости — вот и объяснение, почему блузка не падала.

— Он продает краденые произведения искусства. Потрясающе. И кому же он их продает?

Хью осторожно отставил свой стакан и зарылся лицом в ладони. В комнате воцарилось долгое молчание. Потом Хью поднял голову и взял в руки стакан:

Я вернулся из одного из самых долгих путешествий в своей жизни к ее лицу, и оно стоило того. Хоть я и видел всего лишь ее удивительные губы и чувствовал смутное обещание остального.

— Продолжайте...

— Тем людям, о которых он говорил. Богатым придуркам, которым наплевать на происхождение картины.

— Что там под маской? — спросил я. — Кто вы?

Она покачала головой. Волосы ее не были белокурыми, но и брюнеткой ее нельзя было бы назвать. Легкие, пышные, струящиеся по плечам, они ласкали ее обнаженную кожу. Она сказала:

— А теперь позволь мне высказать свою догадку: ты подыскиваешь ему этих богатых придурков.

— Сейчас я закончу вначале с этим Бобром. После того как мои ребята выдоили из него все, даже не перетряхивая ему мозги, они повезли его показать, где она закопана. Надо будет направить потом на это место полицию, когда все закончим. Полиция не будет знать, кто ей сообщил. Встал вопрос, что делать с Бобром и как это тихо уладить, но он сам себе все организовал. Он сделал все, что мог, и даже немножко больше. Он внезапно рванулся, вырвался от них и побежал по пустыне. Вначале орал, но потом все силы стал экономить для бега. Один из ребят бросился за ним, спринтерским рывком догнал, а потом просто держался у него за спиной, легко и красиво, с улыбкой. Всякий раз, когда Бобер терял скорость, мой парень сообщал ему, чего он лишится, когда его догонят. Такая информация пришпоривала того. И вдруг Бобер на большой скорости замер и ткнулся лицом в песок. Он умер, наверное, еще не ударившись о землю. Мои парни не врачи, но им было ясно, что у него разрыв сердца. При нем оказались хорошие деньги, и я разрешил ребятам взять их как надбавку за то, что им пришлось под солнцем копать глубокую яму, ворочать камни. Бобер пробежал по пересеченной местности с полмили, пока не достиг своего финиша. Но он был нам больше не нужен, потому что успел рассказать все.

— Не-а. Не раньше полуночи. Стройте ваши догадки.

— Ты что, спятил? Я уважаемый бизнесмен, мне нельзя связываться с торговлей краденым.

— Ладно. Потанцуем.

— Рассказывайте все, как есть, Гомер, не жалейте меня.

Она улыбнулась, и мой спинной мозг протек еще ниже.

— Так какова же твоя роль?

— Хорошо, но будьте осторожны.

— Я так и собирался... Хейнс, Марта и Аллен собрались вместе, после того как я так по-дурацки свободно поговорил с этим Хейнсом, и как-то узнали, что ее отец умер и, значит, им надо искать другой способ прижать ее. Договорились, что Аллен, Чарм и Браунелл отвезут ее на ранчо Эла Марта, это милях в тридцати пяти, и сломают ее так, что она будет делать все, что ей скажут. Но, когда они пришли за ней в комнату, то не сумели схватить ее, она вырвалась и упала, сильно ударившись головой, так сильно, что больше уже не приходила в сознание. Ее вывезли в тележке для белья вместе с упакованным багажом. Аллен поговорил с Элом Марта насчет того, что случилось. Они не могли позволить себе везти ее в больницу, где были бы отрезаны от нее, а она, если бы выздоровела, все рассказала бы. Если же она бы умерла, то им пришлось бы отвечать на много неприятных вопросов в полиции и так далее. Вот они и отвезли ее на частную дорогу, которая ведет к ранчо Эла Марта, и... Она была мертва, когда они приехали туда. Зарыли ее и ее вещи, вернулись, ее машину поставили на стоянку в аэропорту, а эту Бентанн послали по ее билету в Сан-Франциско.

Глядя на нее с нескрываемым вожделением, я ответил:

— Я выступаю в качестве консультанта.

— Постараюсь.

— Вы все мне рассказали?

Она захлопала ресницами и тем самым достала меня окончательно.

— Если только этот Бобер что-нибудь не скрыл. Но, как мне говорили ребята, не было ничего такого в мире, о чем бы он не горел желанием рассказать. Что ж, мы знаем, что их было пятеро, а теперь четверо. Учитывая, что Бобер загнал себя насмерть, обращение в полицию исключается, если бы мы даже об этом думали. Значит, надо действовать по-своему, сынок. У тебя есть какая-нибудь мысль, как использовать оружие, про которое я говорил?

Я рассмеялся Марку в лицо.

— Я говорю о моем наряде. О юбке. Если вы прижметесь ко мне, она поднимется сзади. Чем больше вы приблизитесь, тем выше юбка задерется. Обручи, знаете ли.

— Есть несколько идей, однако...

— Обручи?

— Я серьезно, — обиделся он. — Без шуток. Ему же нужно с кем-то поговорить.

— Обручи. Они жесткие.

— Ну-ка, вытащи вон ту сумку из-под кровати и открой ее, сынок.

— Рискнем!

— Кому, Креббсу? Марк, при всем уважении, Креббс не нуждается в твоих советах по поводу живописи.

Хью достал маленький саквояж, положил его на кровать и открыл. Там были пачки денег в упаковке казино.

Я взял ее правую руку, положил свою правую на ее талию и зашаркал ногами. Мы почти не двигались, так, едва елозили по полу и смотрели друг на друга.

— А я этого и не утверждаю, но ему нужен респектабельный торговец, чтобы получить выход на музеи. Конечно, солидные учреждения не занимаются грязными делишками, но Креббс действует хитро. И когда приходит срок, некто, пожелавший остаться неизвестным, предлагает галерее Марка Слейда краденого Ренуара. Хочет ли музей вернуть картину? Разумеется, хочет, как и страховая компания, выплатившая страховку. Я устраиваю возвращение картины и передачу денег и получаю комиссионные. Кое-что достается вору, Креббс чист, страховщик сокращает потери, картина снова висит на стене музея. Все счастливы.

Гэллоуэлл подошел и встал рядом с Дарреном. Он взял одну пачку, взвесил ее на ладони старой, искалеченной артритом руки и с презрением швырнул обратно:

— Надеюсь, — проговорила она, — вы не возражаете против моего вмешательства.

— Значит, ты ширма. Накладная борода.

— Я возражаю? Шутите?

— Барахло. Игрушки. Толпы людей потеют, обманывают друг друга, надрывают животы, чтобы складывать и складывать это барахло в кучи, пока за ними не перестают видеть. Вот этот мусор убил миз Бетти. И он убил Бобра. И... должен убить еще кое-кого.

— Можно и так сказать. Но с точки зрения музея я герой. И все это делается без излишней огласки. Ты вот, к примеру, знаешь меня много лет, но даже не догадывался об этом.

— Я заметила, как вы разглядывали меня. Мне даже показалось, что вы направились ко мне как раз перед… перед первым раундом.

— Похоже, что тут... много.

— Точно, перед первым раундом. До пятнадцатого не дойдет. И я действительно направился было к вам.

— Но если честно, я не слишком удивлен. А что по этому поводу думает полиция?

— Во всяком случае, я хотела поблагодарить вас. И еще меня разбирало любопытство.

— Какая еще полиция? О некоторых кражах даже не заявляется, но даже когда это и происходит, большинство полицейских считают, что можно найти лучшее применение своим силам — вооруженный тип, ограбивший винный магазин, банды наркоторговцев, насильники. Поверь, полиции нет никакого дела до того, что какой-то богатенький козел лишился пары своих картин, особенно если в конце концов он получил их обратно. Конечно, ее заинтересует, если кража произведений искусства ведет к наркокартелю или к крупному торговцу оружием, но если нет — значит, нет.

— Мне были нужны наличные для одного дела, это к концу года, вот я и сохранил деньги, которые выиграл здесь, это часть их. Они по-прежнему в упаковке казино, я специально отобрал такие. В пачках одни сотенные, новых купюр нет и в порядке номеров тоже нет. Всего двадцать две пачки, по пятьдесят штук в каждой, итого сто десять тысяч. Этого хватит на все наши дела. Теперь взгляни на одну из них. Это лента, которую они получают из банка, на ней написано: «Пять тысяч». Вот. А здесь — инициалы двух человек. То есть, как ты понимаешь, один человек считает, обертывает и ставит свои инициалы, а другой проверяет и ставит свои. Вот дата, написана карандашом, так что для тебя не проблема стереть ее и написать другую. Любой вроде Хейнса или Марта, поглядев на такую, сразу скажет, что она из кассы казино. На другие ты посмотришь, когда пронесешь все это в отель и припрячешь.

— Насчет чего?

— Даже если речь идет о подделках?

— И все в сотнях?

— Ну, вечеринка устроена только для снимавшихся в фильме и работающих на студии. Что делает частный детектив на киношном балу? Снимает?

— Такие деньги лучше всего прилипают к рукам. Более мелкие — объем велик, крупные — их тщательнее смотрят, труднее истратить.

— Почему ты говоришь о подделках? Подделка — это когда я рисую твою подпись на чеке и снимаю деньги с твоего счета. Подделка — это подложное завещание, когда денежки тети Агаты достаются коварному племяннику, а не приюту для бездомных кошек. В этих случаях есть пострадавшая сторона. А здесь ты создаешь произведение искусства, неотличимое от оригинала. Неотличимое! Где пострадавшая сторона? Покупатель смотрит на картину, и его переполняют те же самые гордость и радость, как если бы она была творением рук какого-то типа, умершего триста лет назад. И как верно заметил Креббс, откуда, черт побери, мы знаем, что та или иная работа является подлинной? Потому что так сказал какой-то умник, которому заплатил продавец? Вся эта компетенция — полное дерьмо от начала до конца.

— Ха! Смешно. — Я рассмеялся.

Гэллоуэлл вернулся в свое кресло. Хью закрыл саквояж. Потом обернулся и посмотрел на старика:

— Ну, — протянула она, присматриваясь ко мне, — вы могли бы сыграть свирепого злодея.

— Так что почему бы и нам не получить свою долю?

Я покачал головой:

— Интересно, что вы думаете о риске передачи мне таких денег.

— В самую точку, черт побери! Послушай, ты, наверное, не знаком с дельцами с Уолл-стрит — всяческими биржевыми маклерами, специалистами по слиянию и разделению, управляющими страховыми фондами, а я с ними знаком. Это мои лучшие клиенты. Чаз, поверь мне, это полные кретины. Когда рынок на подъеме, они финансовые гении, а когда рынок падает, это не их вина и они исчезают со своими миллиардами. Эти люди способны за один вечер прокутить в баре пятнадцать тысяч долларов, и они даже не задумываются об этом. И ты хочешь, чтобы я был скрупулезно честным в отношении подлинности картин, которые я им продаю?

— С год назад я оказал услугу Фелдспену. Он едва помнит меня, но все же пригласил сюда, обещая, что я получу удовольствие.

Гэллоуэлл широко улыбнулся:

— Ты насчет того, что убежишь с ними? Я и об этом думал, как же. А ты что, собираешься?

— Это твоя точка зрения.

— И как? Получаете?

— Боже сохрани!

— Тогда не будем тратить время на ерунду и займемся немного планированием операции, сынок. Ты знаешь, что там пройдет, что не пройдет. Поэтому ты давай мне свои идеи, а я посмотрю, какие из них и куда мы пристроим.

— Сейчас да.

— Эта точка зрения единственная разумная, учитывая то, каков наш мир. Послушай, Чаз, я люблю живопись. Это то, что нас связывает, меня и Креббса. И дело не только в тщеславном желании обладать чем-то значимым. Это единственное настоящее, твою мать, что осталось. И мне нравится твоя работа. Ты замечательный художник, и каждый раз на протяжении всех этих лет, когда я видел очередное твое творение в каком-нибудь журнале, это пронзало меня в самое сердце и я думал: «Какое расточительство!» Ну хорошо, пусть ты не хочешь выставлять свои работы, я даже не буду спрашивать почему, но, честное слово, мне всегда хотелось вытащить тебя из этого грязного мира, где ты надрываешься за три, четыре, пять «кусков», живешь в самой настоящей заднице, никогда не отдыхаешь, не получаешь признания, которое заслуживает твоя работа, и когда сейчас подвернулась эта возможность…

* * *

Мы поелозили ногами еще немного, и я проронил:

— И как же она подвернулась?

— Похоже, я не единственный здесь чужак. Взять хотя бы моего спарринг-партнера.

Когда Даррен в десять вечера вернулся в «Камерун», он нес с собой деньги в большом коричневом бумажном пакете, верх которого был тщательно закручен. Он отказался от предложения рассыльного донести пакет до номера. У него было такое ощущение, будто любой, кто взглянет на пакет, сразу поймет, что там. Даррен даже взмок, дышал учащенно и почувствовал облегчение только тогда, когда достиг своей двери, закрыл ее на замок и задвижку. Хью закрыл жалюзи, высыпал деньги на кровать и дрожащими руками зажег сигарету. Когда он сообразил, что вид денег мешает ему думать, он накрыл их халатом.

— Вы имеете в виду Брэйна? Он обычно бывает на подобных мероприятиях. Выступает как провалившийся статист. — Она ослепительно улыбнулась. — Я слышала, он пробовался, когда впервые появился тут. Но это было ужасно. Может, теперь ему доставляет удовольствие бывать на таких вечеринках и мечтать. Полагаю, он знаком со многими важными персонами.

— Ну, как уже говорил Креббс, он твой большой поклонник.

Посидев некоторое время в большом кресле у окна, он обрел наконец способность взять под контроль свои разрозненные мысли и сосредоточиться на логической оценке факторов, существенных для выполнения намеченного плана. Нет необходимости держать все деньги в одном месте. Должны быть надежные тайники, легкодоступные, чтобы он мог извлечь оттуда деньги при первой необходимости. Хью подумал, что пару пачек полезно носить при себе.

— Как давно он крутится в Голливуде?

— Это без дерьма?

— Пожалуй, года три. Может, меньше.

В номере Гэллоуэлла они аккуратно стерли двойки, тройки и четверки, указывавшие месяцы на датах, и заменили их шестерками и семерками, в зависимости от обозначенных дней. Они сделали так, будто деньги были упакованы в кассовой комнате казино в последних числах июня — первых числах июля. Даты должны были быть недавними, потому что было бы логично ожидать, что вор спрячет пачки во временное место, с тем чтобы потом как можно скорее перепрятать их понадежнее, в банковский сейф например, и во время этого второго перемещения снять упаковочные ленты.

— Ладно, хватит. Давайте поговорим о вас. — Я притянул ее поближе.

— Абсолютно, и, если честно, именно благодаря этому я и смог с ним сблизиться. Мы встретились на вечеринке у Кастелли. Я продал ему — я имею в виду Кастелли — весьма милый набросок святого Марка работы Корреджо, выполненный красным мелком, и нас с Креббсом представили друг другу. Это случилось лет семь-восемь назад. Разумеется, я уже был наслышан о Креббсе, и мы разговорились о живописи, я имею в виду современный мусор, сошлись во мнении, что мы ни за что на свете не повесим у себя дома работу того, кто не умеет рисовать, затем обсудили, кто умеет рисовать и кто не умеет, и Креббс упомянул твою фамилию. Он видел плакат, который ты сделал для рок-группы «СПИД», под Босха, помнишь? На его взгляд, это было что-то поразительное, и я сразил его наповал, сказав, что ты мой лучший друг.

— Осторожно! — воскликнула она. — Обручи!

Тщательно осмотрев свою комнату на предмет возможных тайников, Хью остановился на банальном варианте — спрятать дюжину пачек, или шестьдесят тысяч долларов, на дне старого рюкзака, висевшем на задней стенке чуланчика. Поверх денег он бросил старую рубашку. После нескольких репетиций у него получилось, что ему нужно было буквально несколько секунд, чтобы войти в чулан, сунуть руку под рубашку, взять на ощупь от одной до четырех пачек и переложить их себе в карман. В одиннадцать Хью пошел в свой кабинет с остальными деньгами, которые положил в портфель.

— Бывший лучший друг.

Я хохотнул и свирепо уставился на типа сзади нее — тот выпучил глаза.

— Извините, — обратился я к ней, — но зачем вы надели эту чертову штуковину?

В кабинете место для тайника было логичным и очевидным. У него было отделение в сейфе, где он держал бумаги личного характера, письма, удостоверения, налоговые бланки, конфиденциальные сведения. К этому отделению существовал только один ключ. Сейф стоял в углу сразу за столом Хью, и его отделение было нижним. Хью положил деньги в сейф и запер его.

— О, Уилмот, ну не надо! Я видел, как у тебя загорелись глаза, когда Креббс заговорил о деньгах. Перестань вести себя как девочка, только что лишившаяся невинности.

Улыбнувшись, она ответила очень серьезно:

Только сев за стол, Хью почувствовал, что челюсти у него так плотно сжаты, что даже устали мускулы. Теперь все сомнения были позади. Сомнения ушли, но ушла и надежда. Смерть — это сильный ветер, который так захлопывает дверь, что ее никогда больше не открыть.

Я смерил его суровым взглядом, точнее, взглядом, который должен был быть суровым, однако я сам понимал, что за ним нет никакой моральной силы, и Марк тоже это почувствовал.

— Просто я решила, что никто не додумается до такого. Видите ли, все держали свои маскарадные костюмы в большом секрете. Пока меня еще никто не узнал, так что я могу выиграть приз.

«Хейнс и Аллен, Марта и Чарм. Макс, Гидж, Эл и Гарри. Готовы вы или не готовы — я иду».

Катер ударился о причал и отскочил назад; матрос спрыгнул на пристань и закрепил нос на кнехте.

— Если бы я раздавал призы, вы выиграли бы их все.

* * *

Я понял, что она имела в виду. В Голливуде больше, чем где бы то ни было, девушки старались быть «оригинальными». А на костюмированных балах особенно. Любая бы сдернула с себя парик, если бы увидала на улице или на вечеринке другую в таком же. Поэтому здесь костюмы были «засекречены», а маски на лицах помогали избежать несправедливости при вручении призов «по знакомству»; победители и так всегда подозрительны.

В отеле нет мест, недоступных управляющему. Крупный и мелкий ремонт, замена мебели — всем этим занимается управляющий. А когда он обходит отель, ничто не мешает ему проверить, как выполняются его указания.

— Ну да, а почему бы и нет, черт побери? — сказал я.

В Голливуде любой приз хорош, любое поощрение кстати.

На протяжении недели были начаты три дела. В квартире Эла Марта начался косметический ремонт. Подруга Эла на текущий момент, артистка из шоу, помогла ему определиться в выборе цвета для помещений. Были начаты работы и в комнате Гиджа Аллена.

Просияв, Марк похлопал меня по плечу. Мы сошли на набережную Венеции, как два обычных человека.

Очень мне было любопытно, с кем, черт возьми, я танцую. Звезда? Статистка? Редакторша? Не то чтобы это имело какое-нибудь значение, просто обалденная куколка все сильнее интриговала меня. И я предложил:

На второй день Хью Даррен пришел посмотреть, как идут дела. Спросил как бы между прочим бригадира маляров:

* * *

— Как насчет того, чтобы встретиться в полночь, когда будут сняты все маски? Правда, я в невыгодном положении. Вы-то уже знаете, кто я.

— А чулан делали?

Музыка кончилась, и она согласилась:

— Да. Нормально, я смотрел, мне понравилось.

Когда я вернулся в гостиницу, там меня уже ждал конверт с инструкциями относительно поездки в Рим. Интересно, неужели Креббс нисколько не сомневался в том, что я соглашусь, или же у него есть подручные, готовые в любой момент выполнить подобное задание? Я пришел к выводу, что меня это нисколько не задело и нисколько не волнует. Значит, кто-то побывал у меня в номере? И что с того? В любом случае, утром вылетал частный самолет. Я поднимусь на борт вместе с Франко, но до тех пор я был свободен.

— Хорошо, Шелл. У подножия лестницы?

Даррен шагнул в большой чулан. Он увидел пальто Гиджа Аллена, висевшее почти в самой глубине чулана. Хью достал шесть пачек купюр и быстро опустил их в глубокие карманы пальто. Потом вышел из чулана и сказал:

Я вышел из гостиницы — бесцельная прогулка в сторону Сан-Дзаккарии. Господи, я был напуган до смерти, но в то же время полон невероятной энергии, я словно проснулся в Волшебной стране Оз, яркие краски, мурашки по коже. Я прошел мимо пристани речных трамвайчиков перед церковью, где ждала лодка, сел в нее, подумав, что, возможно, это мое последнее путешествие на общественном транспорте. Мы неспешно обошли лагуну, и я сошел на берег у церкви Сан-Базилио. Я вспомнил, что Креббс упоминал про Сан-Себастьяно, и решил заглянуть туда. Площадь перед церковью — одно из немногих мест в Венеции, где растут хоть какие-то деревья, очень милая, но здание Школы Кармини было закрыто. Я помахал перед носом охранника пятидесятиевровой бумажкой, потому что я теперь один из тех, кому никогда не приходится ждать. Внутри меня встретили стены, стены и еще раз стены, расписанные Джованни Баттистой Тьеполо; его работа мне понравилась, но я все же решил, что на нее оказало сильное влияние творчество Чарлза П. Уилмота-младшего.

Мы находились в огромном бальном зале, который вместил бы все три сотни гостей и даже больше, если бы некоторые из них не разбрелись по саду и не поднялись на верхний этаж. Упомянутая ею лестница с широким изогнутым пролетом находилась в конце зала и вела на второй этаж, как в фильмах ужасов. Наверху я не был, но знал, что там располагались спальни и ванные комнаты, может, даже музей. Места хватило бы вполне.

— Вполне нормально, Хэнк. Ладно, до другого раза.

— У подножия лестницы, — подтвердил я, — ровно в полночь.

Стояло лето, и город в пустыне жарился под белым факелом солнца. Пройдут месяцы, прежде чем Гидж Аллен дотронется до своего пальто.

Затем я зашел в саму церковь, которая была вся завешана картинами Веронезе, среди которых оказалось одно полотно Рубенса, чуть ли не единственная картина Рубенса в Венеции, «Эсфирь перед Артаксерксом». Внутри было темно, поэтому мне пришлось нагнуться ближе, и тут я заметил, что это вовсе не Рубенс, а Тициан, «Даная встречает золотой дождь», и какое-то странное мгновение перемещения я думал: «Ого, странная картина для церкви, это распростертое белое похотливое тело». И вот я уже в Эскориале, и меня переполняет странное чувство… отчасти страх, но в основном радость, восторг. Это один из лучших дней моей жизни, почти такой же знаменательный, как тот, когда я был назначен придворным живописцем его величества, потому что рядом со мной, внимательно слушая то, что я говорю, стоит Питер Пауль Рубенс, величайший человек во всем мире после его величества короля Испании и Папы Римского.

Мы перестали топтаться на месте, она сказала: «Увидимся» — и отошла, раскачивая своей голубой юбкой на обручах.

В номере, где жил Гарри Чарм, и трех следующих заменялось плиточное покрытие полов, местами истершееся или побитое. Когда Хью Даррен покидал комнату Гарри после самого разобычного проверочного посещения, он оставил две пачки в боковом кармане тяжелой черно-красной куртки.

Я вздохнул и опрокинул в баре еще стаканчик, потом отправился в обход зала. Забавы забавами, но мне предстояло свести счеты с Роджером Брэйном. Но обход ничего не дал — нигде не было видно ни курчавой головы Брэйна, ни его развевающегося черно-серого плаща.

Рубенс говорит мне, что я должен поехать в Италию, посмотреть работы классиков и великих итальянских художников, и хотя он говорит очень дипломатично (он действительно профессиональный дипломат), в его голосе я ощущаю намек на то, что центр художественной вселенной не в Мадриде, что быть придворным живописцем короля Испании — это не совсем то, к чему должен стремиться художник, и я понимаю, что да, я должен ехать в Италию, и начинаю думать, как договориться об этом с королем и герцогом Оливаресом, моим покровителем, именно его рука лежит на кошельке.

Когда пробивали стену в люксе Макса Хейнса, Даррену удалось спокойно и быстро положить восемь упаковок в черное пальто с меховым воротником, поделив деньги на два кармана.

Однако побродить здесь было приятно. «Магна» — одна из лучших студий в Голливуде, и в зале было полно первоклассных звезд в масках, плащах, юбках, туниках и прочих маскарадных нарядах. Хватало и обнаженной плоти, не исключая и мужской. Один парень вырядился в леопардовую шкуру, как Тарзан. Черт, может, это и был Тарзан.

Было там и несколько обезьян, и вовсе не потому, что они нарядились в волосатые костюмы. В полночь будет достаточно писка и визга, когда каждая маска узнает другую маску. Некоторых из масок можно было угадать по узколобости, но не всех. Угадывание было частью развлечения.

После того как Хью таким путем разместил шестнадцать упаковок, их осталось шесть, пять из которых находились в его сейфе.

Мы еще немного говорим о Тициане, о том, как он добивается своих эффектов, как ему удается создать движение, обманывая взгляд зрителя, и как это достигается цветом и композицией; я жажду разрешить эту проблему техники, потому что Рубенс намекает, что это мой единственный недостаток, что это недостаток всех современных испанских живописцев: фигуры застывшие, словно надгробия; страсть — да, но не динамика, присущая итальянцам.

* * *

Вполне невинная, судя по всему, девушка, игравшая, видимо, характерные роли, одетая Клеопатрой, повисла на моей руке в тот момент, когда я узрел парня у микрофона в другом конце зала, начавшего объявлять призы за костюмы.

К удовлетворению Хью и по иронии судьбы решающая встреча с Элом Марта была назначена на понедельник, двенадцатый понедельник после убийства Бетти.

Я наблюдал за церемонией издали, пока «Клеопатра» что-то лепетала. Она здорово набралась. Наконец я расслышал, что она бормочет:

Было шесть часов. Эл приготовил две порции виски, запер дверь своего маленького кабинета и произнес:

А позже — вечером или уже на следующий день — Рубенс пишет копию одной из картин Тициана, принадлежащей его величеству, и я наблюдаю за тем, как он работает, он показывает мне что-то, но тут в комнату вбегает один из карликов. Я не могу вспомнить его имя, отвратительный коротышка, увидев нас, он начинает плясать и корчить рожи, и я, не желая, чтобы нас отвлекали, отвешиваю ему затрещину и приказываю удалиться. Жалобно завывая, карлик ковыляет прочь.

— Ты хотел сугубо личной встречи — и ты ее имеешь, малыш. Здесь нет никаких «жуков», так что можешь не бояться, что нас подслушают. Давай, что у тебя там в голове, раз ты затеял такой спектакль.

— Обалденная вечеринка. Знаете тот стишок про вечеринку?

— Ты был очень добр ко мне, Эл.

Рубенс останавливается и провожает взглядом жалкое создание. Я удивляюсь, когда он спрашивает:

— Ты что, собираешься увольняться?

Так она бормотала. Должно быть, провела немало одиноких ночей, заучивая его.

— Я... боюсь оказаться в серьезной неприятности, Эл.

— Что вы думаете о своем короле?

— Говори, в чем дело, разберемся.

Меня не очень-то интересовали призы. Я-то все равно не выиграл бы ничего. И я вовсе не дуюсь по этому поводу. Я несколько оживился, когда милая маленькая «Серебряная маска» приблизилась к ведущему у микрофона и ей что-то там вручили. Значит, она выиграла какой-то приз, и я держу пари, что знаю, за что.

— Я себя-то не могу убедить, что умно поступаю, собираясь рассказать тебе это.

Я отвечаю, как и полагается, точнее, начинаю отвечать, но Рубенс качает головой.

— Я тут веселился, малыш, а ты у меня отнимаешь время. Выкладывай, что там у тебя.

Я не слышал, что там говорилось, потому что чертова деваха, повисшая на моей руке, без умолку болтала что-то насчет «обалденной вечеринки». Все это было довольно мило, вот только «Клеопатра» так и не сумела сказать ничего вразумительного, лишь невнятно лепетала и делала высокопарные жесты. Может, она приняла меня за продюсера?

— Понимаешь, я хочу сделать это так, чтобы со мной не случилось, как с Бобром.

— Нет, дон Диего, я хочу услышать не придворного, но человека. Я знаю, что король хорошо к вам относится и вы преданный подданный, но, если бы Филипп не был божьей милостью монархом, какое суждение вы бы вынесли о нем?

Когда я наконец сумел отделаться от «Клеопатры», «Серебряная маска» уже исчезла. Я побродил еще с полчаса, не видя никого, кто заинтересовал бы меня, потом взглянул на свои наручные часы. Одиннадцать ночи, и мне уже все прискучило. Правда, была еще надежда на свидание в полночь у подножия лестницы. И конечно же здорово было бы увидеть Брэйна.

Хью показалось, что у Эла Марта на миг остановилось дыхание. Челюсть у него отвисла.

Я повернулся и двинулся к бару, когда вдруг услышал это. Все услышали это.

— Как художник он не очень, — отвечаю я.

— А что ты знаешь о Бобре?

Поначалу тихий визг, донесшийся откуда-то с широкой лестницы. Визг набрал силу и превратился в вопль, от которого кровь стыла в жилах. Почудилось, будто Дракула встретился с Франкенштейном в Зеркальном доме.

— Немного знаю и немного догадываюсь.

А Рубенс смеется и говорит:

Мгновенно дрожь пробежала по моему позвоночнику, я кинулся к лестнице и взлетел по ступеням наверх. Женщина с широко раскрытым и все еще вопящим ртом скатывалась вниз из полумрака, пытаясь прыгать сразу через восемь ступенек. Но это ведь невозможно.

— Мне что, кого-нибудь позвать, чтобы вытаскивать из тебя слова?

— И как король тоже, полагаю. Он достаточно порядочен, но у него в голове нет мозгов. И ваш Оливарес ничуть не лучше. Это известно всей Европе. Вы с этим не согласны?

Хью достал из бокового внутреннего кармана пиджака пачку купюр и положил ее на стол.

Она полетела с верхней ступеньки, словно комик в водяной феерии, перебирая ногами в воздухе и не зная, есть ли куда приземлиться. Она все же приземлилась на несколько ступеней выше меня, и я постарался затормозить свой рывок и поймать ее, когда у нее подкосились ноги. Но то ли я среагировал слишком поздно, то ли она летела слишком стремительно. Она ссыпалась, как сломанная марионетка, и покатилась, размахивая руками, ногами и одеждой, до нижних ступенек, где ее пытались подхватить двое парней.

Он указывает на картину, с которой пишет копию, на полотно «Карл Пятый верхом» Тициана, и продолжает:

— Теперь ты кое-что поймешь.

От первого прыжка и до последнего переката она не закрывала рот и не переставала вопить, пока не хлопнулась у подножия лестницы.

Я пробежал оставшиеся ступеньки и замер на верхней площадке.

— Когда вот он правил Испанией, бесспорно, это было самое могущественное государство на земле, а сейчас, восемьдесят лет спустя, вы не можете справиться с голландцами. А также и с французами, и с англичанами. В то же время вы привезли из Вест-Индии гору золота и серебра, целую гору! И по-прежнему в порт Кадис ежегодно прибывает золото и серебро. Однако Кастилия и Арагон остаются беднейшими районами Европы, убогие деревушки, убогие города, убогие дороги, повсюду жалкие лохмотья и торчащие сквозь кожу кости. Фландрия богата, Голландия богата, Англия богата, Франция богаче всех, однако Испания, несмотря на все свое золото, нищая. Как такое может быть?

Эл Марта взял в руки деньги и внезапно с силой бросил их об стол.

Там уже находились двое, нет, трое. Но даже с расстояния десяти футов я понял все. На вечеринку я прибыл просто гражданином, теперь же почувствовал себя мобилизованным. На полу лежал мертвец.

— О, проклятие, не-ет! Не может быть! Это у Макса протечка. Ну-ка, давай говори, Даррен.

Я говорю, что не знаю, что я не разбираюсь в подобных вещах, и указываю на то, что великолепие мадридских дворцов опровергает обвинения Рубенса.

— Я тут совсем ни при чем, Эл. Я сам пришел к тебе. Я уже некоторое время ношу в себе важную информацию и хотел бы заключить сделку.

— Дальше говори.

— Мне нужна защита. Я не хочу быть втянутым в это дело. Скажу тебе все, что знаю, а ты на основе этого сделаешь, наверное, более правильные выводы, чем я. Я хочу продолжать управление отелем, мне нужна зарплата и должность управляющего. В обмен на это я ни одной душе не расскажу того, что собираюсь рассказать тебе.

Глава 3

— Да, для дворцов золота хватает, хоть и с трудом. Его величество до сих пор должен мне пятьсот реалов, и я сомневаюсь, что получу эти деньги до отъезда. А теперь выслушайте меня, сударь. Вы хороший художник и, возможно, со временем станете великим. Таким же великим, как он, быть может, — Рубенс величественно указывает кистью на полотно Тициана, — или я. Мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь писал картины так, как это делаете вы. Я мысленно составляю будущую картину, обдумываю ее, набрасываю вчерне, строю скелет, затем, возможно, я напишу и лица, а все остальное докончат мои ученики. Ибо, как вам известно, я должен своей кистью зарабатывать на хлеб насущный: я не придворный живописец короля Испании. Но вы, хотя вы ничего не смыслите в композиции и фигуры на ваших картинах расположены как придется, словно толпа в таверне, вы тем не менее обладаете необычайным даром: кисть у вас живая, мазки ложатся друг за другом на одном дыхании. Вы должны отправиться в Италию, сударь. Только в Италии можно научиться строить картину. И вам нужно трогаться в путь как можно скорее, пока у короля еще есть деньги, чтобы оплатить ваше путешествие.

— Если рассказ стоит того, сделка состоится, Даррен.

Он лежал на спине. Двое мужчин склонились над ним, издавая нечленораздельные звуки.

— Думаю, что стоит. Тебе предстоит быть судьей. Так вот, за три дня до своего исчезновения Бобер пришел в мой номер в четыре утра. Он пришел с чем-то важным, но никак не мог дойти до главного. Он был хоть и взвинченный, но довольно уверен в себе. Говорил, будто понял, что мне можно доверять. Сказал, что попал в историю. Что связано это с кассовой комнатой. Я сказал ему, что казино — не по моей части. А он сказал, что поэтому ко мне и пришел. Сейчас я постараюсь рассказать все его словами. «Мы с Гарри узнали об этом случайно некоторое время назад, и двое ребят, которые вертели этим делом, вынуждены были взять нас с Гарри в долю, но мне дали меньше, чем Гарри. И я завязываю. Гарри говорит, что я не прав. А я говорю им, что или как все, или иду к Элу. Чего я хочу от тебя, это чтобы ты припрятал этот сверток в надежном месте и не открывал его. Это моя защита. Если со мной что случится, отдай это Элу, потому что это доказательство, и скажи Элу, что Макс и Гидж накалывают его. Скажи ему, чтоб он тихонько пошарил у них, и он найдет, что они взяли, в их одежде, где-нибудь в чуланах. Только надо не дать им успеть переправить это в надежное место. Скажи ему, что Гарри с ними. И еще скажи, что они уже вынесли целое состояние из кассовой комнаты».

На мертвеце были голубой жакет и винного цвета трико, но черно-серый плащ исчез. Роджер Брэйн — уже покойник! Первый наш с ним раунд оказался и последним, На второй ему уже не выйти, теперь он даже не услышит гонга.

— Он исчез... одиннадцать дней назад. Где ты был все это время?

— Думал. Я открыл пакет, там были деньги. Я бы сказал — доказательства, о которых он говорил.

И Рубенс рассмеялся. Мы оба рассмеялись, хотя мой смех прозвучал несколько принужденно.

В нескольких футах от его головы валялась небольшая, но на вид тяжелая статуэтка Меркурия, которой кто-то, видимо, оглушил его, хотя сейчас это уже не имело значения. Легко было понять, почему та деваха так вопила. Я ее не осуждал. Кинжал Роджера Брэйна с драгоценными камнями на рукоятке был вынут из ножен и лежал на ковре рядом с трупом. С тех пор, как кинжал покинул ножны, и до момента, как оказался на полу, он превратил в кровавое месиво горло Брэйна.

— Это уж точно!

Горло было располосовано так, что в это просто невозможно было поверить, не увидев собственными глазами. Я-то поверил сразу. Сердце Брэйна продолжало еще некоторое время перекачивать кровь, поэтому и на теле, и на маленькой фотокамере, все еще висевшей на его шее, и на мягком ковре — повсюду была кровь, кровь, кровь.

— И еще одно. Вы прирожденный живописец и вы смогли стать довольно приличным придворным, но из вас никогда не выйдет дипломата, сударь. Все дело в вашем лице. Когда я сейчас поносил вашего короля и страну, у вас на лице было написано желание меня убить, а дипломат не имеет права показывать свои чувства. Но вы добьетесь успеха в жизни; король вас любит, он сам мне это говорил. И я скажу даже больше, ибо я в отличие от вас, сударь, знаком со многими королями. Они нас любят, да, но любят так, как любят своих карликов и шутов, как того несчастного коротышку, который только что был здесь, минуту он забавляет, а затем его прогоняют пинком и бранным словом. Никогда не забывайте об этом, сударь, как бы горячо ни хвалил вас его величество, королям нельзя верить.

— Я не хотел влезать в такие дела. Но я не мог понять, почему Бобер не дал другим знать, что если с ним плохо обойдутся, то его человек сообщит тебе обо всем.

Я видывал жмуриков, сам отправил немало типов на тот свет, но я никогда не видел подобных мертвяков. Избави меня Боже увидеть такое еще когда-нибудь.

— Ну и почему, ты думаешь?

Я не стал щупать его пульс, даже не дотронулся до него. Это все равно, что сложить руки мертвеца на груди — привычный ритуал. Не было смысла — ему уже ничем не помочь. Просто еще один покойник в обычном для всех трупов состоянии.

И вот я в комнате, ярко освещенной свечами, говорю со своим господином герцогом Оливаресом, первым министром короля, об Италии, и он отвечает, что мы направляем туда генерал-капитана Спинолу и я могу поехать вместе с ним. Его величество одобрит это путешествие и попросит купить для него картины, но, ради бога, я не должен тратить слишком много!

— Думаю, он собрался сказать, но не успел.

Я нагнулся над ним, присматриваясь, потом выпрямился. Мертвее не бывает. И меня не могло не занимать, кто это сделал. Каким-то образом это уже стало моим делом.

— Почему нет?

Затем я уже в другом месте, иду по узкой улице, и повсюду вокруг мрамор, старый мрамор. С фасадов домов на меня смотрят каменные лица, изъеденные временем; в воздухе другой запах, другое ощущение, и у женщин другой взгляд, как мне кажется, более смелый и дерзкий. Я в Италии, иду по многолюдной улице, в окружении сопровождающих, и еще здесь какие-то художники и представители городских властей, но только я не могу вспомнить, что это за город. Модена, Неаполь?..

Пока я размышлял, вокруг собралась толпа и кто-то воскликнул:

— Может, они прижали его до того, как он успел сказать что-нибудь. А ты же знаешь, что у него плохое сердце?

— Черт! А это еще что?

Я прохожу мимо каких-то людей. Впереди мост, который кажется мне знакомым, и кто-то говорит:

— Плохое сердце?

Я подошел к сказавшему это парню. Он наклонился и поднял… широкую волнообразную голубую юбку на обручах.

— Мистер, вы нас не щелкнете?

— Да, ему советовали завязывать с выпивкой и оставить в покое женщин. Забыл, кто говорил...

У меня судорогой свело желудок, но я сказал какому-то типу:

— Не могу поверить, что Гидж может...

— Держите это и помогите мне очистить помещение.

И мне протягивают цифровой фотоаппарат.

— Так уж...

Минут пять мы удерживали толпу на ступеньках. За это время я ухитрился поговорить с Биллом Паркером — правой рукой Фелдспена — и велел ему установить контроль за всеми выходами, вероятно, было уже поздно, но никто не выйдет и не войдет, пока не прибудут ребята из отдела по расследованию убийств.

Я тупо посмотрел на женщину и ее спутника.

— Ты принес мне самую плохую весть за десять лет, малыш.

Потом я нашел на втором этаже телефон и позвонил в управление полиции. Мне удалось связаться с капитаном Сэмсоном, вкалывавшим сверхурочно в отделе по расследованию убийств.

Он сказал:

— Я не знаю, что он говорил, кому, как, но, думаю, кто-то подозревает, что я кое-что знаю. — Хью посмотрел на дверь. — А не могут слышать?..

— Сэм, здесь Шелл.

— Эта комната звуконепроницаема. В интересах бизнеса.

— Дорогая, это иностранец, он не понимает по-английски.

— Хорошо. Кто-то сегодня утром открывал мою комнату, наверное, отмычкой. Взломан замок единственного запирающегося ящика письменного стола, в других ящиках все перекопано. Может, искали эти деньги. Или письмо Бобра. Не знаю. Но мне это не нравится. Мне нужна защита, Эл.

— Я-то думал, что сегодня ночью ты развлекаешься в высшем обществе, — проворчал он.

Но женщина стояла на своем:

Голос его звучал приглушенно, и я понял, что он жует длинную черную сигару. В любую секунду он мог умолкнуть, откусывая ее кончик.

— Ага, Сэм. Пляски смерти.

— Нет, понимает. Вы ведь американец, правда?

— А? Что ты мелешь?

Женщина средних лет с акцентом Среднего Запада, миниатюрная, загорелая, муж рядом с ней кажется огромным, на нем желтая куртка, этот цвет режет глаза. Передо мной мост Риальто, и мне потребовалось полминуты, чтобы сообразить, что это за серебристая штучка у меня в руках. Ах да, фотоаппарат; я сделал снимок и вернул фотоаппарат женщине. Ее улыбка увяла; она решила, что перед ней какой-то помешанный.

— Ничего. — Я объяснил ему ситуацию парой фраз и подождал его реакцию.

Я стоял, словно столб, к которому привязывают гондолы, вокруг меня сновали толпы туристов, а я думал: «Черт побери, как мне удалось вслепую пересечь пол-Венеции, от церкви Сан-Себастьяно в Дорсодуро до Сан-Паоло и моста Риальто, и при этом не свалиться в воду?»

— Мой Бог, — выдохнул он. — Боже ж ты мой! — Он помолчал несколько секунд. — О\'кей, десять минут.

— Сэм, ты не мог бы выбраться сюда сам?

Затем я нырнул в бар и выпил залпом стаканчик граппы, потом еще один, а потом пива. Какое-то время разглядывал туристов, а когда показалась группа людей в нарядах семнадцатого столетия, я заморгал и пропустил еще один стаканчик граппы, и они исчезли.

— Чего ради?

Потом я зашел в интернет-кафе и проверил во Всемирной паутине. Все сошлось: Веласкес и Рубенс действительно встречались, когда Рубенс приехал в Мадрид с дипломатической миссией, а также чтобы написать портрет короля. Он написал конный портрет Филиппа, и этот портрет повесили на место того, который написал Веласкес, быть может, из обычной вежливости, но в любом случае два живописца поладили друг с другом. Рубенс дал тридцатилетнему в то время Веласкесу несколько дельных советов, и тот на следующий год отправился в Италию. Не далее как вчера я пережил его прибытие в Венецию.

Самое странное во всем этом было то, что я вроде бы даже радовался этому продолжающемуся безумию, потому что, несмотря на фантазии о Веласкесе, я по-прежнему оставался самим собой, если ты понимаешь, о чем я. Собой, Чазом Уилмотом. Стилизатором, собирающимся подделать картину. А не тем типом в Нью-Йорке, о котором мне не хотелось даже думать. Маленькая дощечка, за которую я держался в стремительном водовороте, но ничего другого у меня не было. Выйдя из кафе, я вернулся в гостиницу, собрал вещи и пил в местном баре до тех пор, пока не дошел до нужной кондиции, чтобы лечь спать. Я спал, затем проснулся.

Пробуждение принесло волну ужаса. Я поспешил проверить. Уф, по-прежнему это был я.



Мы вылетели на частном самолете из маленького аэропорта Ничелли, расположенного к востоку от города. Это был крошечный «Гольфстрим-2», и я пытался изображать спокойствие, как будто мне было не привыкать к подобным средствам передвижения, к тому же отныне я должен был даже научиться их любить, но единственным, кого я мог поразить своей игрой, был Франко, не обращавший на меня внимания. В салоне нас было двое, если не считать очаровательной молодой женщины, которая всячески пыталась нам угодить. Я выпил бутылку шампанского, охлажденного как раз до нужной температуры, в память об отце, меня немного развезло, и я стал думать, что произойдет, если я превращусь в Веласкеса на борту самолета. Сойду ли я с ума? Я хочу сказать, еще больше.

Франко пил только кофе, вероятно, потому что он был на службе, и читал итальянский журнал о спорте. Молчаливый парень этот Франко. Я спросил у него, на кого он работает, и он ответил, что на синьора Креббса, хотя мы оба знали, что это неправда. Впрочем, подумал я, быть может, Креббс лгал. Быть может, никакой Большой шишки за всем этим нет, и Креббс сказал об этом, чтобы меня напугать. Но мне не было страшно, по крайней мере я не боялся предстоящей работы. Что уж тут кривить душой, за миллион долларов Креббс купил меня с потрохами.

— Я тут подумал… Чуть раньше я врезал этому парню.

Помню, я изучал голову Франко, похожую на одного из римлян Мазаччо,[79] — жестокая красота без намека на садизм. Боевик, как таких называют, профессионал. Убьет ли он меня, если ему прикажут? Вне всякого сомнения. И тут я с удивлением обнаружил, что ничего не имею против своего нынешнего положения, особенно по сравнению с тем, как я мог бы к этому относиться, если бы в свое время у меня был выбор. До девятнадцатого столетия большинству великих художников приходилось всю свою жизнь быть в окружении тех, кто за горсть монет, не задумываясь, перерезал бы глотку. В этом было что-то причудливое, что-то бесконечно далекое от так называемых «ценителей искусства» из Манхэттена, пьянящее и дающее силы, словно чистый кислород.

Сэмсон пожевал свою незажженную сигару и проворчал:

* * *

— Почему бы тебе самому не перерезать себе глотку?

— Если б ты не запаниковал, ты взял бы себе эти пять тысяч, верно я говорю? Не потому ли ты столько тянул, что думал оставить себе эти денежки?

Мы приземлились в Риме и приехали на «мерседесе» в дом на виа Л. Сантини, одной из тех маленьких улочек, которые отходят от площади Козимато в Трастевере. Весь дом был в нашем распоряжении. На первом этаже находился мебельный салон, торгующий поддельным антиквариатом, который мастерили во внутреннем дворе. Мне отвели уютную трехкомнатную квартиру на втором этаже, а еще выше располагалась студия. Когда мы приехали, Франко передал меня пожилому типу по имени Бальдассаре Тассо, который должен был помогать мне в работе. Судя по всему, это был главный специалист по подделкам. Синьор Тассо показал мне студию, где мне предстояло работать, и объяснил, что все поверхности помещения, пол, потолок и стены, были очищены до слоя семнадцатого века или более ранних, весь мусор собрали пылесосом, затем все тщательно вымыли и напоследок снова прошлись пылесосом. Окна были наглухо заделаны, а весь воздух поступал из вентиляционной трубы, подсоединенной к насосу и фильтру, который был предназначен улавливать и задерживать все относящееся к двадцать первому веку. Я должен был входить в студию через прихожую, где мне нужно было снимать с себя всю одежду, кроме той, что сделана из кожи, хлопка, льна и шерсти. Мне предстояло работать в зоне естественных волокон, ибо какая жалость, если после стольких трудов в краске будут обнаружены частицы нейлона или полиэтилена! Обстановка состояла из старинного деревянного мольберта, старых столов, стульев и дивана, принадлежащих той эпохе. На последнем этаже жили синьора Даниэлло, кухарка, и ее дочь с малышом. Я, Франко и Тассо поселились в квартире. Все были радостные как умалишенные, кругом одни улыбки.

Я нахмурился:

Когда мы устроились на новом месте, Франко вручил мне конверт с кредитной карточкой «Мастеркард», выданной «Дойче-банком», — я не помнил, чтобы подавал заявление на ее выдачу, но, по-видимому, именно так делались дела в моей новой жизни. Мы пообедали — рис с помидорами, сыром и курицей оказался превосходным; дочь синьоры Даниэлло, чье имя я не расслышал, выполняла обязанности горничной и прислуживала за столом, и, по-моему, у Франко были кое-какие виды на нее. После обеда и короткого отдыха я прошелся по виале ди Трастевере, нашел банкомат, сунул карточку в щель и снял пятьсот евро на карманные расходы, попутно выяснив, что располагаю доступным балансом в сто тысяч евро.

— Я и так мог их оставить.

— Уж не думаешь ли ты…

Возвращаясь домой, я буквально парил над старинной булыжной мостовой. Франко с встревоженным видом ждал у двери; он осведомился, где я был, я ему ответил и спросил, нет ли какой-то ошибки с моим банковским счетом, на нем так много денег, а он сказал, нет, синьор Креббс щедро расплачивается с теми, кто на него работает. И тут широкая улыбка. У меня возникло ощущение, что Франко рад моему возвращению, так как ему полагается постоянно присматривать за мной.

— Как это?

Я решил, что мне пора приниматься за работу, прямо немедленно, и поднялся в студию, где застал Бальдассаре снимающим оберточную бумагу с плоского предмета. Закончив, он поставил этот предмет на мольберт. Это оказался холст размером пятьдесят на семьдесят дюймов «Бегство в Египет», такой темный и грязный, что с трудом можно было разобрать, какое это бездарное дерьмо, работа какого-то подражателя Караваджо, не умеющего рисовать.

— Нет, тупица. Однако ты нашел приключение на свою голову. А что я думаю, не имеет особого значения.