Но миф не умирает, хотя я бы не сказала, что Стив клюнул на него. Скорее он просто из тех, кто всегда машинально делает пробный заход. Хотя ему редко так достается. Ему пришлось завернуть в салфетку кубик льда и приложить его к губе. Бедный малый!

Он провел меня вокруг дома. Я видела, что у него мандраж, несмотря на всю его напускную самоуверенность. Уилма, Хессы и Гилман Хайес находились на террасе. Хайес кивнул мне со своим обычным холодным презрением. Я три раза встречалась с ним. Началось у меня с резкой неприязни, и с каждым — разом он нравился мне все меньше. Но мужик он здоровенный. Ему бы в картины на библейские сюжеты. На древнеримскую арену, со щитом, мечом и этими металлическими штуковинами вокруг бицепсов. Все его нахваливают. Я видела одну из его работ. Переплетение черных линий — наподобие кованой ограды после торнадо — с какими-то большими бесформенными предметами на заднем плане. У нее и название имелось: «Возвращение на круги своя». Я бросила на эту вещь восхищенный взгляд, потому что владелец страшно ею гордился. Но для меня она ничего не значила. Может быть, это и хорошо. Это одна из вещей, книги о которых я захвачу с собой.

Комната мне досталась шикарная, погода стояла прекрасная, так что я быстренько натянула купальник и потрусила вниз, к двум большим причалам. Хайес распластался на солнце. Вода была синяя. При закрытых от слепящего солнца глазах у меня было такое чувство, что Уилма со своей террасы наблюдает за мной, мысленно облизываясь.

Я так сосредоточилась на том, чтобы оставаться настороже, что вроде как стала слепа к происходящему вокруг меня. Стив, Хайес и Хессы, чета Докерти и Уоллас Дорн были всего лишь частью декорации. Кажется, я кивала и говорила все к месту, но при этом ощущала присутствие Уилмы, как мышь ощущает присутствие кошки.

Я стала восприимчива к людям, лишь когда мы пообедали и меня втянули в игру в слова с Полом Докерти и Уолласом Дорном, пока Мэвис Докерти танцевала с Гилманом Хайесом, а Стив с Уилмой с азартом резались в кункен. Уоллас Дорн всякий раз, когда подходила его очередь, очень долго раздумывал над ходом. Я сидела, курила и слушала латиноамериканскую музыку, пока Рэнди суетился вокруг, словно невеста на выданье под вечер. Ноэль Хесс, мягкая, меланхоличная, исполненная созерцательности и хорошенькая, отправилась спать. Она представлялась мне игрушкой, вроде той, которая у меня когда-то была. Девочка-клоун, стоящая на барабане. Ее нужно было заводить. Она все кружилась и кружилась, а из барабана звучала музыка. Однажды я завела ее слишком туго, и пружина лопнула. И больше ни музыки, ни кружения для Ноэль. Рэнди сломал ее пружину. Это грустно. Такое случается. Так реагируют женщины определенного склада. Другая бы собрала вещи и ушла. Или проломила бы ему череп. Но такая, как Ноэль, будет сидеть со сломанной пружиной. Я скорее из разряда тех, которые проламывают череп.

Я наблюдала за Мэвис Докерти. Ее танец так и напрашивался на какое-нибудь медицинское определение. Пол Докерти сидел слева от меня, изучая доску для игры в слова. Как это там называется? Эпатия. Да. Именно это я тогда и испытывала. По отношению к Полу. К милому, большому, приличного вида человеку с очень глупой дамой. А вышеупомянутая дама попала под обаяние Уилмы. У меня было такое чувство, что они в свое время смогли бы прийти к более или менее сносному браку. Но Уилма твердой рукой направляла его на рифы. Вероятно, используя Хайеса в качестве одного из рифов. Возможно, на какой-то стадии в прошлом Пол встал бы и прервал танец. У него было на то достаточно оснований. Но эту стадию они уже миновали. Так что ему оставалось сидеть и исходить потом. Я видела короткие взгляды, которые он в них метал, говорящие о том, что он нервничает и не знает, что с этим делать. А возможно, он был близок к той стадии, когда уже ничего не хочется с этим делать. Я увидела, как Хайес в танце увлекает ее на террасу. По-моему, Пол не заметил перемены танцевальной площадки. Я заметила, как он оглянулся по сторонам, как его лицо изменилось, посуровело, как он начал вставать. Я быстро протянула руку, остановила его и кивнула в сторону террасы. Он глянул через стекло, увидел их и немного успокоился. Потом посмотрел на меня. С благодарностью. Я состроила ему гримасу — мол, всегда рады помочь.

Дорн разбил нас обоих в пух и прах, и нам пришлось раскошеливаться. Мне захотелось свежего воздуха. Пол удивил меня, спросив — нельзя ли ему пройтись со мной. Мне не хотелось становиться частью одного из этих гамбитов с супружеской ревностью, но я сразу почувствовала, что у него на уме нет ничего такого.

Мы спустилась на причал, и он перевернул мокрую циновку, чтобы мы могли посидеть на сухой стороне. Есть какая-то странная интимность в ночном сидении под звездами. И у меня в такой ситуации всегда развязывается язык. Я собиралась все время сохранять бдительность и вдруг стала болтать о том, что устала. Он был как раз тем человеком. Надежным, доброжелательным. Из тех, кто всегда меня обезоруживает.

В свое время подвыпивший психоаналитик рассказал мне на вечеринке, на чем все построено у Джуди. Он сказал:

— Твоя разноплановая эмоциональная жизнь, дорогая, — результат того, что ты бродишь по миру в поисках отца, которого у тебя никогда не было.

И это было достаточно верно, чтобы подвести меня к осознанию самой себя. Достаточно верно, чтобы меня остудить.

Так что именно Полу Докерти я излила мою душу. Я слишком много трепалась. Было уже поздно. Мне стало стыдно, так что я встала и начала кривляться, изображая своего Детку Джона, Бостонского Мясника.

И что делает он? Хватает меня за руку, встряхивает и говорит, что я ему нравлюсь. Не знаю, как мне удалось уйти с причала, не разревевшись. Я с застывшим лицом пожелала всем спокойной ночи, проходя через большой зал, затворила дверь, аккуратно уложила себя поперек кровати и сказала — давай! Но ничего у Джуди не вышло. Никаких слез. Ну что ты будешь делать с такой девчонкой?

Нет, знаю, что я с ней сделала. Хорошенько умыла ей лицо, почистила ей зубы, одела ее в пижаму и уложила в кроватку. Я выдавила из-за себя один приглушенный, никуда не годный всхлип, а потом заснула.

Один сон был совершенно потрясный. Как говорится, знаковый. Они вытолкнули меня к камерам. К каким-то экспериментальным. Не к тем, к которым я привыкла. Никаких операторских кранов, никаких тележек «долли». Комната, по форме напоминающая внутренности улья и вся нашпигованная объективами камер. И все обращены на меня. Я попыталась произнести слова роли, и, когда их проговаривала, мне мешало эхо. Я танцевала, а никакой музыки не было. Потом, совсем внезапно, я оказалась в кабинете Делси, стояла и орала на него — мол, я никогда не была сильна в импровизациях, мне не нравится эта его новая затея, а он просто улыбался мне, выпучив глаза под этими своими толстыми линзами. И говорил мне, что все получилось в лучшем виде, что бы я ни думала. Я спросила его, что он имеет в виду. А он ответил — посмотри себе под ноги. Я опустила взгляд, и оказалось, что пол его кабинета сплошь покрыт новеньким линолеумом, как на кухне. В большую клетку. А в каждой клетке — моя фотография, голой, в цвете. Тут я внезапно осознала, что он меня надул. Они вообще не выдавали все это в эфир. Зато каждая камера захватывала один квадрат линолеума. Так что я ему теперь была ни к чему, потому что камер было достаточно, чтобы охватить весь его кабинет. От стены до стены. И он проговорил голосом, который отдавался эхом:

— Присмотрись повнимательнее. Они двигаются. Присмотрись повнимательнее. Они двигаются. Присмотрись повнимательнее...

Тут я проснулась. Солнце уже вышло, а сердце мое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Я съела сытный завтрак, искупалась, а потом занялась обычной разминкой на причале, пока остальные играли. В разгар тренировки я обнаружила, что Пол наблюдает за мной с явным одобрением. Я также заметила, что он начал пить с утра пораньше. Мэвис, казалось, нарочито его игнорировала. Она то и дело взвизгивала, хихикала и красовалась, пока Хайес учил ее кататься на водных лыжах. В купальном костюме она была очень даже ничего. Я спрашивала себя: насколько сильный скандал разгорелся между супругами Докерти, после того как за ними затворилась дверь?

Наверное, если бы Пол бросал на меня плотоядные взгляды или даже просто украдкой на меня пялился, я тут же бросила бы упражнения. Но большой увалень просто уставился на меня с такой теплотой и задумчивым одобрением, что я даже прибавила несколько упражнений, которые обычно не выполняю. Эх, Джуди Джона, старая ты эксгибиционистка!

Во время крокета я увидела, как выпитое начинает сказываться. Не то чтобы он один выставлял себя дураком. Была одна крайне неприглядная сцена, когда Уилма тюкнула Рэнди деревянным молотком. У Стива с Ноэль появилось это странное выражение глаз. Гилман Хайес поиграл мускулами, как на рекламе оздоровительных средств. А Уоллас Дорн — он все время дурак. Бедняга Пол всего лишь честно напился. И его все больше развозило.

Когда он исчез, уже не в состоянии что-либо есть, я поискала его и нашла в углу гостиной, сидящим, словно наказанный ребенок, облизывая губы и судорожно сглатывая, с не очень сфокусированным взглядом.

— А ну-ка, встали, детка, опа! — сказала я. Взяла его за руку и, потянув кверху, поставила на ноги. Он был тяжеленный. — Ну а теперь пошли. Одной толстой ножищей, потом другой.

— А где все? — проговорил Пол, еще не отойдя до конца от горячки коллективного времяпровождения.

Я провела его по коридору к их комнате и уложила на кровать. Стащила с него туфли и укрыла его одеялом.

— Очпризнателен, — пробормотал он. — Очпризнателен.

Я посмотрела на него. Вот бедняга! Попал не в свою лигу. Где ничего не разобрать. И совсем растерялся.

— Бедный старый медведь, — сказала я, импульсивно наклонилась к нему и легонько поцеловала в губы. А потом вышла и затворила за собой дверь.

Я спустилась и загорала до тех пор, пока не решила, что с меня достаточно солнца. Стив и Ноэль исчезли, уплыв на удаленный остров в одной из лодок. Это тоже было очень грустно. Все было грустно. Я вгоняла себя в депрессию. А то, что не было грустно, было гадко. Джуди Моралистка.

Я думала о старых временах, местах, куда меня в свое время забрасывало. Те ребята, конечно, были достаточно необузданными, несуразными, а в некоторых отношениях изрядными паршивцами. Тут тебе и распальцовка. И «розочка» из разбитой бутылки. Могли устроить дебош, поколотить зеркала. Соблазняли глупеньких маленьких девчонок, обалдевших от музыки. Баловались «травкой», поворовывали выпивку и занимались петтингом с женой хозяина того самого заведения, в котором мы выступали.

Но при всем при том они хоть что-то делали. Они сочиняли музыку, выводя на трубе немыслимые пассажи под частые удары большого барабана. Бог ты мой! Сизый дым, и люди, выстукивающие по столикам, и эта обезумевшая труба, бесконечно импровизирующая, поблескивая желтой медью, и полузакрытые от восторга глаза. Да, конечно, сорвиголовы, пакостники, но хоть что-то делающие. А эти люди пакостили более изощренно и при этом ничего не создавали. Они просто подзуживали друг друга палками.

Я пошла к своей комнате. Когда проходила мимо приоткрытой двери Уилмы, она проговорила:

— Джуди, дорогая.

Я пожала плечами и зашла.

— Привет, Уилма.

— Хорошо проводишь время? — Она сидела за туалетным столиком, делая что-то со своими ногтями.

— Шикарно, — ответила я.

— Пожалуйста, сядь, дорогая. Нам пора немного поговорить.

— Еще бы!

Она скользнула по мне взглядом, словно скальпелем, и снова уставилась на свои ногти.

— Я думала о тебе, Джуди. Пыталась отыскать кое-какие ответы. Понимаешь, просто из верности, мне хотелось бы иметь возможность снова задействовать тебя предстоящей осенью. Ненавижу расставаться с людьми.

Моим первым желанием было ей сказать, что я никогда не работала именно на нее. Но тут вспомнила предупреждение Уилли и просто села.

— Я размышляла над тем, что в свое время сделало тебя такой популярной, Джуди. По-моему, теперь знаю. Ты очень недурна собой, дорогая. В твоем лице есть какая-то чувственность. И у тебя приятный небольшой голосок.

— Спасибо, — проговорила я несколько мрачновато.

Уилма подошла ко мне вплотную. Наморщила лоб.

— Юмор, как я полагаю, вещь совершенно непредсказуемая? Действительно, есть что-то гротескное и, пожалуй, забавное в привлекательной девушке, которая паясничает и пытается выглядеть как можно хуже, а не как можно лучше. Когда у тебя по лицу течет что-то клейкое и все прочее. На какое-то время это очаровывает публику. Но такое не может продолжаться до бесконечности, правда?

У меня было что ответить. Ей не помешало бы узнать кое-что про попадание в ритм, расстановку акцентов, про то, как нужно улавливать настрой зрителей, когда играть сдержаннее, а когда добавлять красок. Про то, как приходится постоянно работать над шоу, чем-то его пополнять, что-то выбрасывая, выбирая самое подходящее для себя.

Она отложила свои инструменты и посмотрела на меня в упор:

— Дорогая, тебе придется признать, что ты перестала забавлять публику. Все, что у тебя было, — это определенная эпатажность. Я дала указание Уолласу попытаться найти тебе замену. Но, видишь ли, при этом мне небезразлично твое будущее. Ты никогда не думала о том, чтобы брать уроки актерского мастерства?

Я зажгла сигарету и выпустила дым куда-то в ее сторону.

— Подожди минутку, сестричка. Я уволена? Ты это хочешь мне сказать?

Уилма улыбнулась:

— Именно.

— Круто вы взялась за дело, миледи. Круче некуда. Но давайте поставим вопрос иначе. Я продавала вам услуги через моего импресарио и через ваше рекламное агентство. Ваше мнение о моем будущем интересует меня примерно так же, как сферическая геометрия. Поэтому давайте оставим тему личных отношений, хорошо?

— Прости, если я задела твои чувства, дорогая.

— Не задели, — огрызнулась я, пытаясь улыбнуться, но у меня дрожала рука, и, черт возьми, она это видела.

— Мне наплевать, если ты меня презираешь, Джуди. Я говорю это только для твоей же пользы. Ты молодая и оказалась в тупике. Тебе нужно начинать думать — как ты распорядишься своей жизнью.

— Я прекрасно распоряжусь моей жизнью.

— У тебя известность того рода, которая ударяет в голову. Актеры попадают в ловушку, веря тому, что люди говорят о них за деньги. Ты ведь это знаешь, правда?

— Согласна, с некоторыми это случается.

— Я не хотела делать это через посредника, Джуди. Думала, мы сможем поговорить друг с другом по-хорошему.

— Вот и говорим.

— Благодаря грамотной раскрутке ты сделалась королевой на день. Но этот день закончился. И тебе придется с этим считаться.

Я встала. Теперь это уже не называется отступлением. Это называется укорочением линий коммуникации. Мне рассказал об этом большой одноногий морской пехотинец.

— Я ценю все ваши советы, миссис Феррис. Уж не знаю, как там правильнее с юридической точки зрения: смотать удочки немедленно или оставаться до последнего? Как вы желаете?

— Я бы не хотела, чтобы ты уезжала сейчас.

Я заглянула ей в глаза. И подумала: интересно, как бы смотрелись эти маникюрные ножницы торчащими из ее горла?

— Еще раз спасибо.

— На доброе здоровье, Джуди.

По-настоящему меня начало трясти, только когда я добралась до своей комнаты. Даже если мода на Джуди прошла, одного у меня все-таки не отнимешь: гордости за мое мастерство. Я — профессионал. И, черт бы ее побрал, она взялась именно за это. Четырнадцать лет шоу-бизнеса ничего не значат. Я, видите ли, девчонка, в которую кидались чем-то клейким, для эпатажа. Возможно, не одна она так думает. Чертова баба! С ядовитой приторностью, прицельно вышибает из-под тебя главную опору. Ну что ж, это ей удалось, она сильно меня расшатала — моя опора в нескольких местах дала трещину. Но я устою. Мне всегда это удавалось.

Но проведу долгие часы, обдумывая, как ее убить. Уроки актерского мастерства! Боже ты мой! Стань ивой. Стань дымом, поднимающимся над огнем. Изобрази грустного кузнечика. Я встречусь с Уилли и снова сколочу шоу, обязательно найду спонсора и затолкну это шоу ей в глотку. Но...

Я сидела на кровати и смотрела на свои руки. У меня было такое ощущение, будто она меня отравила какой-то гадостью. Чем-то таким, что попадает в кровь. Это ослабляет рефлексы, размывает надежды, притупляет гордость.

Я собиралась переодеться. Вместо этого накинула халат и снова отправилась на улицу. Мне хотелось виски с содовой, которое походило бы на кофе глясе. Хотелось кулачной драки. Хотелось сделать широкий жест любого рода.

* * *

Ночью мы плескались в озере. Потом они сбросили свои купальники, выключили свет и совсем расхрабрились. Стив назвал меня трусихой. Я сказала, что избавилась от ребяческих замашек, выйдя из детского возраста. Я рассказала им про Хэша. Про то, как, подъезжая к Пенсильванскому вокзалу, Хэш заключил со мной пари на сто двадцать долларов, что он доберется от поезда до такси совершенно голым. Хэш наделал немало шума, когда вихрем пронесся по станции, с чемоданом в одной руке и с сумкой на колесиках — в другой. И ему бы это удалось, но бедняга поскользнулся босой ногой и, падая, ударился головой. Его оштрафовали на сто долларов. Я заявила, что любой сможет так плавать, имея к тому предрасположенность, но чтобы промчаться по Пенсильванскому вокзалу в чем мать родила, для этого нужно обладать особым складом ума.

Рэнди, Уоллас и я остались на традиционалистских позициях. Я плавала на безопасном расстоянии. Рэнди, кажется, стоял на причале. Было много смеха, плескания и игр. До чего весело на лоне природы! Я спрашивала себя: любопытно, о чем думают психи? И окуни? Хотите верьте, хотите нет, еще думала о том, как было бы приятно, если бы подругу Уилму отнесло к ручью на оконечности озера, а оттуда — в открытое море. Так что, когда из криков стало понятно, что Уилма исчезла и случилась беда, я подплыла к причалу, забралась на него и у меня возникло ощущение ночного кошмара. Как будто мое желание оказалось слишком сильным. Даже появилось чувство вины. Я надела халат. Ну, давай, Джуди, ты ведь комическая актриса. Отмочи что-нибудь смешное!

Глава 12

Стив Уинсан — после

Есть такой старый, не слишком смешной голливудский анекдот про двух руководителей студии, которые идут по улице и пытаются придумать хороший эпизод для запущенной в производство картины. Каждый раз, когда у одного из них возникает идея, он изображает ее в лицах, жестикулируя. А второй грустно качает головой. В это же время из окна какого-то офиса спускают вниз сейф. Веревка рвется. Сейф обрушивается на одного из фантазирующих администраторов, оставляя от него мокрое место. Второй смотрит на эту сцену с выпученными от ужаса глазами, а потом вопит:

— Слишком страшно, Сэмми! Нам такое не подойдет!

Вот так же было и со мной. Я стоял на причале и думал о том, что нужно позвать Уилму, вернуть ее. Слишком страшно, детка. Нам такое не подходит. Не очень удачный пиаровский ход. Публика на него не клюнет.

А потом ночь стала громаднее и чернее. Холмы — старше. Озеро — глубже и темнее. А небо отодвинулось дальше. Я поежился. Странно: вы живете среди электрических лампочек, хрома, бифштексов с кровью и настольных состязаний, а умираете в таком месте, где горы и небо, земля и огонь, звезды и море. Я чувствовал себя совсем крошечным. Мне не нравилось это чувство. Я казался себе картонным человечком, которого только что собрали из игрушечного набора и впервые запустили в реальный мир.

До этого момента у меня был шанс побороться. Возможно, я сумел бы вывернуться и спасти свою шкуру, сохранив по крайней мере одного из трех ускользающих клиентов. И этим одним должна была быть Уилма. По крайней мере, через Рэнди, притом что на него будет воздействовать Ноэль, я вроде бы как получал на это наибольший шанс. Я стоял и видел воображаемый офис в первоклассном отеле и себя в этом офисе на совсем недурном окладе, ломающим голову над тем, как пополнить список гостей первоклассными людьми, осколками аристократии и техасцами, которые ни в чем не разбираются, но благодаря присутствию которых мне будет легче пропихнуть мою идею в статейки отзывчивых борзописцев, готовых распять свою старую добрую матушку, если за счет этого к группе газет прибавится еще одна.

Но это дивное видение сразу же исчезло, когда я внезапно увидел, что мне преподносят на блюдечке. Сначала это разожгло огонек волнения у меня под ложечкой, а потом вырвалось наружу ревущим пламенем. Я почувствовал себя вдвое больше натуральной величины. Вот оно — то самое. Потом, когда достали тело, мне хотелось поцеловать холодный, как камень, лоб.

Что ж, придется проделывать фигуры высшего пилотажа, стать легким на подъем. Пока я так размышлял, Пол потащил меня с собой, чтобы заняться этим бесполезным нырянием в поисках тела. Я надеялся, что мы не найдем ее сразу. Потому что тогда ее, возможно, удастся оживить. Я послушно нырял, но не слишком усердствовал в поисках. Был занят размышлениями.

Ребята из таблоидов постараются превратить случившееся в сенсацию. Все ингредиенты для этого налицо. Когда тело достанут, окажется, что оно — о ужас! — голое. А в доме полно придурков, которые начнут слишком много болтать. Нужен сюжетец получше того, который нам навязывают. И с высокими чинами, которые за нас возьмутся, тоже нужно будет как-то управиться. Мне предстоит поднатаскать людей, задействованных в их новом сюжете, увязать в нем одно с другим. И не подпускать к ним газетчиков, пока у них все не уляжется в голове. Разумнее всего, конечно, сказать, что все мы приехали сюда, чтобы проработать одну идейку относительно нового шоу, которое должно выйти осенью, с Джуди Джоной в главной роли. Даже Хайеса можно к этому как-то пристегнуть. Допустим, по части декораций, костюмов. Итак, у нас есть менеджер по сбыту, делопроизводитель, ведущий счета клиентов, консультант по связям с общественностью, ее бизнес-менеджер... Если правильно повести дело, это может вызывать большой интерес публики к осеннему шоу, вплоть до того, что станет целесообразно снова задействовать Джуди. Эпизод с купанием — вот что осложняет дело. Слишком уж это лакомый кусок для бульварных газетенок. Что мне следует сделать, так это пробраться в комнату Уилмы, взять один из ее купальников, тайком вынести его, слегка надорвать и бросить в воду. Они, вероятно, будут искать тело кошками: Если удастся так сделать, чтобы одна из кошек подцепила купальник, все обретет более благопристойный вид.

Если у меня получится спустить все это на тормозах, сделать так, чтобы им нечего было смаковать, обо мне станут говорить как о светлой голове, которая спасла положение. А это означает, что в списке появятся новые клиенты.

Меня порядком измотало ныряние. Пол остановил нас, когда прибыли представители власти. Я держался поблизости, чтобы видеть, как станут развиваться события. Хотя и порядком замерз. Потом тот тип, которого звали Фишем, захватил меня врасплох, обнаружив купальник Уилмы в кармане ее халата. Я сходил к себе в комнату, вытерся, переоделся и спустился обратно, все это время напряженно размышляя. Мне хотелось отделить их друг от друга и рассказать, что я придумал. Но Фиш перехватил меня на причале:

— Так как вас зовут?

— Уинсан. Стив Уинсан.

— Очень хорошо, мистер Уинсан. Садитесь вон в ту лодку. Там Уилл Агар. Нужно, чтобы в лодке было два человека: один на веслах, а другой — на кошках.

— Но...

— Рассчитываем на ваше содействие, мистер Уинсан.

— Мне нужно кое-куда позвонить.

— Я уже предупредил телефонистку, чтобы она не принимала никаких звонков по этому номеру, кроме как от меня, так что вам не стоит беспокоиться на этот счет. Просто садитесь вон в ту лодку, и Уилл расскажет вам, что нужно делать.

Что мне еще оставалось? Я сел в лодку. Уилл весь состоял из зубов, адамова яблока и аденоидов. Кто-то крикнул с причала:

— А ты, Уилл, прочеши участок к северу от Бобби.

Кошки были изготовлены из подручных средств — кусок трубы на толстой леске, к которой в ряд были прикреплены тройные крючки.

Уилл сказал:

— Если застрянет, тяните медленно, особенно не налегая. Если это тело, то оно постепенно всплывет. Но если пойдет туго, значит, мы зацепили за дно. Тогда нам придется освобождать эту штуку.

Я посмотрел в сторону берега в полном отчаянии. Они выключили несколько прожекторов, свет от которых бил нам в глаза. Я насчитал пятнадцать лодок. Труба, которую мне пришлось держать за леску, подскакивая, волочилась по дну. Время от времени мы за что-то зацеплялись. Каждый раз, когда это случалось, я испытывал шок. Уилл перебирался назад, проверял натяжение веревки. «Опять застряли», — говорил он и принимался что-то делать, чтобы трубу освободить. Я находился в ловушке, не имея никакой возможности узнать, какие показания дают эти чертовы дураки представителям власти, — притом, что весь дом просматривался с озера как на ладони. Там зажглись огни. Время от время я видел людей, сновавших туда-сюда. Иногда они забредали на причал, в одиночку или парами, и смотрели на нас. Уилла нельзя было назвать искрометным собеседником. Томительно медленно проходили долгие часы. Мои руки покрылись ссадинами, пока я тянул шершавую веревку. У меня не осталось сигарет. Как только мы заканчивали прочесывать один участок, кто-нибудь говорил нам, куда плыть дальше. Мне так и виделся какой-нибудь ночной редактор отдела местных новостей:

— Да, да, Феррис, та самая. На Лейк-Вэйл. А мне наплевать, что вы не знаете, где это. Кто-нибудь знает, где это. Найдите кого-то из этих ребят, что перевозят рыбаков на гидросамолетах. Фотографа я организую. Все, что нароете, сбросьте по телефону Солу. Он получил всю информацию по ней из морга.

Я боялся, что, еще находясь в этой паршивой лодке, увижу, как замелькают вспышки фотоаппаратов. А я буду тут рыбачить. Все слилось в однообразную молочно-серую массу, когда Уилл негромко проговорил:

— Ну-ка, остановите, мистер Уинсан.

Я спросил его зачем. Он не ответил. Я обернулся и посмотрел на него. Он глядел на лодку, находившуюся примерно в сорока футах от нас. На одном из ее сидений стояла керосиновая лампа. В лодке сидели двое стариков. Они осторожно вытягивали веревку, перебирая руками, глядя на поверхность черной воды. Несколько мгновений это походило на какое-то старинное живописное полотно. Старики с оранжевым светом на лицах, мерцающая световая дорожка на воде... Другие лодки остановились. Мир казался совсем неподвижным. Я увидел, как что-то тяжелое, белое всплывает на поверхность, а потом один из стариков вскрикнул, а другой резко подался вперед, едва не перевернув лодку. Лампа опасно качнулась.

— Вот она, ребята, — раздался надтреснутый старческий голос. Они расположились бок о бок и принялись ее втаскивать. Наконец она перевалилась через борт, белая и грузная, с мокрыми бликами от фонарей, с безвольно болтавшейся головой, с прилипшими черными волосами. Я услышал стук, когда она скатилась на дно лодки. Они ее накрыли, мы поплыли к берегу, другие лодки двинулись за нами следом.

Люди из дома уже спускались вниз. Я сошел на причал. Большой полицейский и я находились ближе всех, когда два старика подплыли к причалу. Мы опустились на колени, потянулись к ней, когда они, поднатужившись, ее приподняли. Мы взялись за нее. Бог мой, какая она была тяжелая! Казалось, с этим небрежно намотанным брезентом весит как две женщины. Полицейский споткнулся и почти сел на ягодицы, а я не смог удержать эту тяжесть, как ни старался. У меня в руках остался брезент, а она выкатилась на причал. При свете Уилма была какого-то странного цвета. Один ее глаз был открыт. Другой закрывали черные волосы, мокрые, спрятавшие пол-лица. Мы стали неуклюже возиться, снова накрывая ее, и тут я услышал, как Джуди Джона крикнула, чтобы мы сделали это поскорее.

Я было забыл про охватившее меня ранее чувство чрезмерной близости к реальности, а то, что произошло, снова его вызвало. Была какая-то непреложность в этой безмолвной фигуре. Ее нельзя было прогнать. Нет таких ламп, которые можно потереть, нет таких заклинаний. Она находилась там, какая-то обмякшая, мертвая.

Комната. Меня подвели к дверному проему. Это сделала какая-то незнакомая женщина. В нос ударил резкий запах цветов. Женщина слегка подтолкнула меня:

— Зайди и попрощайся с ней, Стиви.

Я зашел. А там — атлас, серебряные ручки... Но это была не моя мама. Эту вылепили из воска, а моя мама никогда не была такой розовой и неподвижной. И руки у нее не были неподвижными, такими, похожими на белые палочки с синими ногтями. Мамины руки постоянно что-то держали — мыло, полотенце, щетку, веник — и между делом, второпях ласкали.

Я повернулся и бросился бежать. Женщина поймала меня и попыталась прижать к себе, но я ударил ее кулаком, и, наверное, сделал ей больно, потому что она вкатила мне оплеуху, а потом мы вместе расплакались.

Я уже давно об этом не вспоминал. А вот теперь, когда стоял там, память перенесла меня на много лет назад. Нам велели уйти с причала. Я глянул на тоненькую темноволосую женщину и какое-то мгновение не мог сообразить, кто это. Потом сообразил — Ноэль. Это все равно как повстречаться с кем-то на улице, кого давно не видел.

Я пошел в свою комнату. Закатал рукава. Тщательно отмыл руки. Мне хотелось соскрести с них кожу. Хотелось избавиться от кожи, которая соприкасалась с грузным телом на причале. Затем медленно подошел к двери, ведущей в коридор. И тут услышал, как кто-то приближается. Женщина. Я открыл дверь. Это была Ноэль. Я заговорил с ней, взял за руку, затащил ее в комнату и снова закрыл дверь. Она наверняка знала, где Рэнди. Я хотел сначала переговорить с ним. Он мог бы взять часть работы на себя. Возможно, мы еще успеем.

Ноэль сказала, что он спит. Я посмотрел на нее — она выглядела совершенно посторонним мне человеком. Но бывают случаи, когда вам нужна близость постороннего человека. Я положил руки на ее тоненькую талию, притянул к себе и крепко, с каким-то вызовом, поцеловал, пытаясь через поцелуй избавиться от всего этого брезента, цветов и кошек. Но, даже целуя ее, сознавал, что ничего мне не дает. Просто делает ее эмоционально причастной. Мне нужно было выведать, чем она дышит. И по ее отношению сообразить — как мне теперь выбираться из этой ситуации. Красавицей ее никак нельзя было назвать. И смотрела Ноэль на меня удручающе тусклыми, глупыми глазами.

Так что я осторожно прозондировал почву и выяснил, к своему немалому облегчению, что ее охватил порыв благородной жены, самоотверженно вставшей рядом с безработным мужем. Ну совсем как в мыльной опере. Такому сценарию следовать легко. Тогда я разыграл свою роль. Разочарованного любовника. Но не слишком настойчивого. Меньше всего мне хотелось отговаривать ее от роли благородной жены.

— Ну что же, — мужественно произнес я, — надо считать, что я получил отставку?

Это показывает, как порой можно ошибиться. Я-то думал, эта девчонка — сама прямота. И что же я услышал? Одну из моих собственных реплик, обычно используемых в сценах расставания:

— Мы ведь взрослые люди, правда?

Мне не удалось скрыть удивления. И тут она сказала, что все случившееся с нами ничего не значит. Да, с такими актерскими способностями, скажу я вам, она вполне смогла бы оторвать себе какую-нибудь роль.

Я взъерошил ей волосы, а потом провел комбинацию «до чего я благодарен судьбе за то, что повстречал такого человека, как ты». Моего поля ягода. Вот кто она такая. Меня все мучило сознание того, сколько времени я потерял даром, но внезапно мне снова ее захотелось. Возможно, всякий раз, когда рядом смерть и насилие, вы начинаете кого-то хотеть. Наверное, природа подталкивает вас к этому. Как бы в подтверждение того, что сами вы живы. Мы сели на кровать. Но прежде чем дело дошло до самого интересного, в дверь постучала горничная и сообщила, что всех нас зовут в гостиную.

Я тут же решил, что это к лучшему. Меня прервали, лишив возможности и дальше терять драгоценное время. Мы торопливо привели себя в порядок, приготовились идти. Я проверил холл — там было пусто. Мне стало весело от того, как она меня одурачила. Одурачила старину Стива, который в этом деле собаку съел. Даже почувствовал к ней нежность. Так что, когда она оказалась в дверном проеме, проходя мимо меня, я наградил ее легким любовным шлепком.

Однажды я был в зоопарке. Кажется, собирал материал для какого-то газетного очерка, рассчитанного на широкий круг читателей. Про детенышей зебры или что-то в этом роде, не помню. Зато помню большую рыжевато-коричневую кошку, которая спала, просунув одну большую лапу между прутьями. Один типичный придурок турист подобрал палочку, перегнулся через перила и стал тыкать в эту выставленную лапу, показывая своим детям-кретинам, какой он большой храбрый парень, задирающий льва.

Еще какую-то минуту лев спал. Но в следующее мгновение эта большая лапа промелькнула перед лицом парня так быстро, что он отскочил гораздо позже, чем она исчезла. Его дети заплакали. А его лицо стало цвета испортившегося клейстера.

Я ведь только шлепнул, а Ноэль резко повернулась и полоснула меня ногтями. Лицо ее было перекошено, и при этом она шипела. А потом быстро исчезла. Я стоял и обзывал ее самыми разными словами. Затем вернулся в комнату, посмотрел на себя в зеркало. Две длинные глубокие борозды медленно наливались кровью. Я промыл их, нашел в шкафчике йод и пластырь, заклеил царапины. У нее не было никакой причины для этого. Совершенно никакой причины. Никто не делает со мной такого. Я решил — там же, не сходя с места, — что как-нибудь отделю ее от остальных. Уведу на задний двор, прижму к стенке. Меток оставлять не стану, но преподам ей такой урок, который она не скоро забудет. После пары хороших, увесистых тычков под дых они обычно усваивают, как надо себя вести. После этого весь их воинственный пыл улетучивается.

Я пришел в гостиную последним. Все холодно уставились на меня, и я увидел по их глазам, что они строят разные догадки, удивленно разглядывая мое заклеенное пластырем лицо. Увидел, как Джуди бросила взгляд на пластырь и тут же посмотрела на Ноэль.

Там были даже слуги и молодой доктор с короткими баками. Я сел подальше от Ноэль, но поймал на себе ее взгляд и сурово посмотрел на нее.

Фиш заговорил, и, как только до меня стал доходить смысл его слов, я начисто забыл про Ноэль, про свои планы и про все, помимо факта убийства. На какое-то время разум мой стал просто чистым листом, с отпечатанной на нем огромной красной буквой \"У\". А потом в голову полезла вся эта чертовщина. Если она утонула, то, значит, это несчастный случай, а такого с Уилмой не могло случиться. Ее должны были убить. Бог мой, она родилась для того, чтобы быть убитой. Так помыкать людьми. Всегда ими помыкала. Не было в ней правды и искренности. Сплошные уловки. Все норовила использовать для своей выгоды. Но даже у червяка когда-то может лопнуть терпение.

Подумав о червяках, я прежде всего посмотрел на Рэнди Хесса.

Мы получили соответствующие распоряжения, нас оповестили о предстоящем прибытии высокого начальства. Я не замедлил воспользоваться первым же удобным моментом и попросить, чтобы мне разрешили взять на себя все, что связано с освещением этого дела в прессе. Фиш засомневался. Я немного умаслил его и увидел, что он склоняется на мою сторону. Ноэль ушла. Народ начал распадаться на маленькие группки. Фиш и доктор отвели меня в сторонку. Я объяснил, как намерен действовать.

И неожиданно посмотрел поверх плеча доктора.

Пытаясь объяснить это себе самому, я пришел к выводу, что во мне есть что-то ведущее свой отсчет с незапамятных времен — примитивное, атавистическое. Снова и снова говорю себе, что это было настолько же машинально, как отдернуть руку, нечаянно коснувшись горячей плиты. Это движение нельзя контролировать. Смелость или ее отсутствие тут ни при чем. Это просто рефлекс. Вот так тогда и было. Какую-то секунду я смотрел и видел это, а в следующую уже бежал как угорелый в противоположном направлении. Я проскочил в дверь так стремительно, что при повороте руки мои с силой хлопнули по стене коридора. И остановился я только у себя в комнате. Остановился и прислушался.

Я снова и снова убеждаю себя, что это была просто инстинктивная реакция. И никто не издевался надо мной по этому поводу. На меня просто смотрели как-то странно, но никто не посмеялся надо мной, хотя подозреваю, как они потом растрезвонили об этом. Ну, вы знаете, как это бывает. Неплохая история для файф-о-клока. Ну и черт с ними!

А самому мне хотелось бы перестать об этом думать. Только это все равно всплывает в памяти в самый неподходящий момент, особенно когда мне нужно сосредоточиться на том, что я делаю.

У меня неплохая работа, и я хотел бы ее сохранить. А если я буду филонить, возвращаясь мыслями туда, вспоминать о том, как я бежал, то обязательно что-нибудь напортачу, как вчера, когда я перепутал время, встречая поезд. Так можно и потерять эту работу.

А она действительно неплохая — сеть из двенадцати кинотеатров. Но сейчас у мистера Уолша возникла идея, что я должен вырядиться как чертов марсианин и прогуливаться туда-сюда перед залом на Таймс-сквер, зазывая зрителей на стереоскопический ужастик. Я ему все время говорю, что это работа для швейцара или помощника менеджера, а он знай себе твердит: но ведь ты рекламный агент, разве нет?

Да, это все равно что отдернуть руку от горячей плиты. Вы ведь не останавливаетесь, чтобы сначала все обдумать, правда?

Я бы еще поспорил, но все думаю о том воскресном утре.

А вы?

Глава 13

Уоллас Дорн — до того

Еще много лет назад я занял твердую позицию и стою на своем. Не в том дело, что я не люблю Флоренс. Флоренс — моя жена. Она выносила и произвела на свет моих детей. Но мне пришлось запретить ей присутствовать на каких-либо светских мероприятиях, связанных с должностью, которую я занимаю в «Ферн энд Хоуи».

Я не мог должным образом выполнять мои функции, когда ждал, объятый ужасом, что она засунет ногу в рот. А она всегда это делала. Постоянно.

Не то чтобы я запер ее в комнате. У нас есть свой круг друзей, и, слава богу, никто из них не имеет никакого отношения к рекламному и издательскому делу или к искусству. Это самые обыкновенные люди, без колючек и без всякого там умничанья. И я очень рад, что в большинство вечеров мне удается поспеть на поезд, отправляющийся в 5.22 с вокзала Гранд-Сентрал.

Флоренс — уютная женщина. Конечно, было время, до того как мы поженились и еще где-то в течение года после этого, когда я считал ее необыкновенно волнующей женщиной. Сейчас легко увидеть, что меня ввела в заблуждение ее неуемная энергия. Волосы у нее рыжие, а кожа очень белая, и внешность ее быстро поблекла. За каких-то несколько месяцев она превратилась из девушки на выданье в тяжеловесную матрону. Но хотя я в то время и был разочарован, мне не хотелось бы чего-то иного. Флоренс знает, чего я хочу. Она содержит дом в чистоте и порядке, хорошо готовит, добродушна и очень заботится о детях. У нас здоровые дети.

Флоренс — неумная женщина. У нее есть определенная природная проницательность, но никакого интеллектуального багажа для того, чтобы соответствующим образом обходиться с людьми, с которыми мне приходится иметь дело каждый день. Я — глава семьи. Я позаботился о том, чтобы в этом не возникало никаких сомнений. Кто-то должен командовать. А иначе начинаются суматоха и беспорядок.

Я взял за правило не упоминать о ней, или факте моей женитьбы, или о детях при коллегах. Соответственно, многие из них приходят в изумление, когда узнают, что я женат. Пытаются включить ее в число приглашенных. Я обычно говорю, что ей нездоровится. Это, конечно, вранье. Флоренс здорова как лошадь.

Думаю, я ей хороший муж. Жалованье мое постоянно растет, хотя оно никогда не было и, вероятно, никогда не станет умопомрачительным. Если не брать в расчет Феррис, заказы, которыми я занимался в «Ферн и Хоуи», — мелкие. Дома я веду себя ровно. Довольно щедро выдаю Флоренс деньги на карманные расходы. И хотя я ей неверен, считаю эти прегрешения эдаким неизбежным побочным продуктом моей профессиональной деятельности и ставлю себе в заслугу, что эпизоды эти совсем немногочисленны. Кажется, их было не более девяти за шестнадцать лет нашей семейной жизни.

Каждое утро жена отвозит меня на нашу маленькую сельскую станцию, я сажусь на поезд и во время сорокаминутной поездки настраиваю себя на работу, предстоящую в этот день, готовлю лицо, которую явлю миру. Я обязуюсь проживать каждый день с чинным достоинством, с максимально возможной честностью, учтивостью и пониманием проблем других людей.

С тем же настроем я приехал к Уилме Феррис на Лейк-Вэйл. Но, несмотря на все зароки, иногда человек оказывается в ситуации, когда ему отказано в достоинстве и чести. Я презираю всех таких людей, за исключением разве что Пола Докерти. У него сохраняются некоторые инстинкты джентльмена. Хотя еще через несколько лет он тоже потеряет себя. Только я могу сохранить себя, потому что у меня есть отдушина. Каждый вечер я могу отправиться к себе домой, к моему креслу, трубке и халату, к расслаблению, достигаемому при помощи крошечной дозы отличного виски, к спокойной беседе, к шахматной партии с соседом.

Я, конечно, знал, что Уилма настроила мистера Хоуи против меня. И знал, что, приглашая меня, она, несомненно, замышляет еще более неприятные вещи. Даже подозревал, что она хотела сообщить мне, что передает свой заказ какой-нибудь другой фирме, возможно, каким-нибудь нахальным выскочкам, начисто лишенным того достоинства, которое характеризовало деятельность «Ферн и Хоуи» с момента учреждения агентства в 1893 году мистером Детуэйлером Ферном-старшим. Но я не мог позволить себе всерьез думать о такой возможности. Последствия будут ужасны: хотя мистер Хоуи, я верю в это, человек чести, боюсь, он сочтет, что следует сурово покарать меня за потерю выгодного заказа от Феррис.

И хотя собравшаяся компания не вызывала у меня особого восторга, я радовался возможности поиграть в разные игры. Это отвлекало от постоянной проблемы — как мне поступить, если Уилма сделает то, что, по моим расчетам, она вполне могла сделать. Игра в слова едва ли требует таких уж значительных интеллектуальных усилий. Тут начисто отсутствует чистая гармония и последовательность шахмат. Я обнаружил, что Докерти и Джона довольно туго в ней соображают, и выиграл как нечего делать.

Когда я пожелал спокойной ночи Уилме, ее игра в кункен — занятие для инфантилов — в этот момент подходила к концу, и она нацелила на меня взгляд, такой же проницательный, чуждый и пронзающий, как у змеи. Он заставил меня похолодеть. Я все еще чувствовал озноб, когда лег в постель. В чем я провинился перед ней? Мне ничего не нужно, кроме уверенности в том, что я сохраню мою работу. Разве я плох в своем деле? «Дурбин бра-зерс», «Мэсси», «Грюнвальд», «Стар», «Би-Содиум» и «Тикнор инструмент» всегда оставались довольны. Все до одного.

Игра в крокет на следующий день была почти приятной. И была бы гораздо более приятной, если бы остальные сосредоточились на состязании. Похоже, они вовсе не горели желанием победить. Все нелепо кривлялись, и я начисто разочаровался в Поле Докерти, после того как он так упился. Я оценивал позицию, просчитывал наиболее выигрышные ходы, играл решительно и точно, первым проходя свой путь, но не ударяя по колышку, оставляя за собой возможность пересечь поле в обратном направлении и по мере сил помочь неповоротливым членам моей команды. В какой-то момент Уилма подошла близко ко мне и совершенно выбила меня из колеи, шепнув:

— Потом потолкуем с тобой, Парень.

Из всех имен, какими она могла бы меня назвать, она расчетливо выбрала то, которое сильнее всего меня травмировало. Это имя совершенно лишено достоинства. Все еще напряженный и обеспокоенный из-за нее, я играл плохо, у меня перехватили шар и забросили в воду. Я достал его, установил в парковочной зоне, одним ударом восстановил утраченные позиции, а следующим твердым ударом попал по колышку, после того как увидел, что мои дальнейшие усилия не помогут моим товарищам по команде. Мне было приятно видеть, что мы победили.

Уилма встретилась со мной в своей комнате перед ленчем. Предложила сесть. Она курила сигарету и расхаживала взад-вперед, от двери к туалетному столику, расхаживала молча, и мое напряжение нарастало.

— Миссис Феррис, я...

— Помолчи, пожалуйста, Парень. Я думаю.

Это типично для нее. Никаких манер, никакой учтивости. Расхаживает себе взад-вперед, рыщет, как большая кошка в клетке, в этом своем пляжном костюме, в котором она как будто голая, длинные мышцы на ногах растягиваются и напрягаются при каждом ее шаге, а темные волосы развеваются.

Наконец она остановилась и, повернувшись ко мне, посмотрела на меня сверху вниз.

— Ладно, я решила, что высказать тебе это в мягкой форме не получится. Докерти выполняет свою работу, как может, но это паршивое агентство, на которое вы работаете, — мертвый груз.

— \"Ферн энд Хоуи\" — одно из...

— Помолчи. Тебе никогда не приходило в голову ничего удачного, оригинального. Ты просто преподносил мне, со множеством разных финтифлюшек, мои же собственные идеи. Как правило, в разжиженном виде. Я дала тебе столько возможностей! Думала, что, несмотря на людей, у которых ты работаешь, в конце концов из тебя что-то получится. Но, Дорн, за пятнадцать лет у тебя не появилось ни одной собственной идеи. Так что ты — дорогостоящая роскошь. Мне нужно более молодое, голодное агентство. Кто-то с огоньком и воображением. Вы там у себя решили, что занимаетесь чем-то немного похожим на банковское дело. Костюмы от «Брук бразерс», панели темного дерева, разговоры вполголоса... Вы на меня тоску наводите.

— Миссис Феррис, я...

— А ты — скучнейший тип из всех, кто когда-либо попадался мне на глаза. Суррогатный англичанин из Индианы. Что ты пытаешься сделать? Внушить доверие? Я не прониклась, Дорн. В понедельник, когда буду в городе, я позвоню этому елейному мистеру Хоуи, распрощаюсь с ним и подберу себе что-нибудь новенькое. Можешь сворачивать всю эту бодягу, над которой они там трудятся и которую в шутку называют рекламной кампанией. Господи, да хватит на меня таращиться! Ты знаешь, я смогу это сделать.

— Будет жаль, если вы не передумаете, — слабо проговорил я.

— Я это уже делала. Слишком много раз, — отреагировала она.

Я посмотрел на нее. Никто не знал этого, кроме Уилмы и меня.

Пока еще. Мне представлялось, как я сижу по другую сторону стола от мистера Хоуи, и его глаза — словно маленькие мечи.

Мне хотелось, чтобы она упала замертво. Просто чтобы рухнула на пол. А я в величайшем расстройстве отправился бы в офис и рассказал бы мистеру Хоуи про то, как она сообщила мне о своем решении увеличить финансирование рекламной кампании, но умерла, так и не успев предпринять каких-либо шагов.

Я посмотрел на ее шею. Увидел, как на ней пульсирует жилка. Медленно встал. Я не мог позволить этой взбалмошной и нелепой женщине положить конец моей ровной, вполне успешной и честной профессиональной карьере. Реклама стала респектабельным занятием. Я — почтенный человек. Она вытворяет это со мной, потому что ей вечно неймется, потому что для нее в этом есть что-то такое, что ее заводит. Мои руки налились тяжестью и силой. Уилма повернулась ко мне спиной и подошла к туалетному столику. Я сделал один бесшумный шаг с приподнятыми руками. А она завела свои за спину этим грациозно-неуклюжим женским движением и занялась застежкой лифчика. Затем проговорила глухим, усталым голосом, лишенным эмоций:

— А теперь сбегай поиграй во что-нибудь, Дорн, — и расстегнула лифчик, сняла его и села.

Я уронил руки вдоль туловища. В них ощущалась тяжесть, но силы уже не было. Я почувствовал себя старым. У меня появилось ощущение, будто меня шатает при ходьбе, а голос стал надтреснутым и дрожащим.

Я тихонько притворил за собой дверь. До меня доносился запах еды. Слюна хлынула в рот от внезапного приступа тошноты.

Я пошел в свою комнату. К тому времени, когда я добрался до ванной, тошнота прошла. Но лицо мое было потным. Я вытер его полотенцем. Посмотрел на свое лицо, обычно внушающее доверие, в зеркало. Флоренс говорит, что по выражению лица легко распознается характер. Сейчас я был бледен, но цвет постепенно восстанавливался, сгущаясь до обычного здорового румянца. Один мой ус слегка разлохматился. Я достал из саквояжа ножницы, маленькую расческу и аккуратно его подрезал. Потом отошел назад и улыбнулся себе. Обычно это меня успокаивает, теперь — не помогло. Потому что я не знал, что мне делать. Не знал, куда мне податься. На следующий год мне стукнет пятьдесят. С учетом обычных премиальных я зарабатываю почти восемнадцать тысяч долларов в год.

И я снова подумал о том, что мне хотелось сделать с ней. С каким звериным, острым наслаждением я вонзал бы пальцы в ее мягкую, пульсирующую шею и держал бы до тех пор, пока ее лицо не потемнеет.

И при этой мысли тошнота вернулась. Вероятно, потому, что я — брезгливый человек. Тошнота, потливость и бледность... А как вы поступаете, когда у вас хотят отнять все? Когда вас хотят изничтожить, перемолоть? Почему в глазах Уилмы я — комическая фигура? Что во мне такого смешного? Вот Хайес и Хесс — они действительно смешные люди. Я не выпрашивал этот заказ. Они дали его мне, потому что знали, что с Уилмой Феррис трудно иметь дело. Мистер Хоуи дал его мне, потому что боялся сам им заниматься. Она подготовила его к этому, настроив против меня. Так что в последнее время я испытывал неуверенность, когда разговаривал с ним. Это несправедливо.

Внезапно, почти без предупреждения, меня стошнило. После я почувствовал слабость. Я вымыл лицо, прополоскал рот и лег на кровать.

...Джордж, ты просто обязан что-то сделать с этими ужасными мальчишками. Сегодня они снова гнались за Уолласом от школы до дома. Он кричал от страха, когда взбежал на крыльцо. Они били его по голове книгами. Могли серьезно его поранить. Он мог оглохнуть из-за них. Джордж. Джордж! Положи газету и послушай меня.

...Нет, Джордж. Это неправильно. Ты неправильно к этому относишься. Уоллас никогда не был силен физически. Он не похож на этих мальчишек. Он чувствительный и деликатный. Джордж Дорн, послушай меня! Я этого так не оставлю. Уоллас рассказал мне, кто они такие. И у меня есть список имен их и адреса, и ты сейчас встанешь из этого кресла, наденешь свой пиджак, и мы сходим к этим людям.

...Да не станет Уолласу от этого еще хуже. Ты можешь дать им ясно понять, что, если это случится снова, ими займется полиция. А если ты будешь и дальше называть его плаксой, я разозлюсь на тебя по-настоящему, Джордж.

И, лежа там, все еще ощущая кисловатый привкус в горле, я вспомнил про маленького мальчика, съежившегося на верхних ступеньках, прислушивающегося. И то, как я крался обратно в свою комнату. Мама обо всем позаботится. Она заставит моего чертова папашу что-нибудь предпринять. И я надеялся, что полиция засадит этих ребят в тюрьму.

Как мама нужна мне сейчас! Но она давно уже ушла от меня, оставив меня одного в мире, в котором у меня нет никакой защиты. Они не оставляют тебе достоинства и чести. Они бегут за тобой, колотят по голове книгами, глумятся над тобой, как будто ты — никто.

* * *

Дело уже близилось к вечеру, когда я покинул мою комнату. Было очень тихо. Кто-то дремал. Кто-то исходил истомой на причале, под недвижным солнцем, над зеркальной водной гладью. Где-то в глубине моего сознания зарождалось такое чувство, будто мои глаза — трубки, через которые я смотрю. Они служили мне боковым зрением, так что теперь мне приходится медленно поворачивать голову, чтобы изменять направление своего взгляда. И я пошел обратно в свою комнату. На плохо сгибающихся ногах. Скорчившийся где-то в глубине сознания.

У меня было такое чувство, будто я дожидался темноты. Словно темнота могла дать мне какой-то неведомый ответ. Я снова лег на кровать и попробовал прибегнуть к игре, в которую часто играю на сон грядущий. Белый конь на d-4. Черная пешка на d-4. Белый конь королевы на с-3. Но дальше этого у меня не пошло. Я утратил силу воображения. И не видел доску. Слова оставались всего лишь звуками. Полузабытыми. Не было никакой доски. Никаких фигурок из слоновой кости на клетках. Никакой закономерности, гармонии и точности. Мой разум стал какой-то мутной вещью, ожидающей темноты.

Я знал, что темнота придет. Я скорчился там и отвлекал себя тем, что представлял разные непотребства.

Глава 14

Рэнди Хесс — после

Она была мертва. Попытаюсь рассказать, что я испытывал. Как это было. Однажды, когда я был маленький, на сцене выступал один гипнотизер. Кто-то повел меня на него посмотреть. Я помню мальчика, который взошел на сцену, шаркая ногами, стараясь напустить на себя важность, бросая короткие взгляды на зрителей. Это было проделано очень быстро.

«Ты — цыпленок», — сказал ему гипнотизер. И мальчик стал подпрыгивать, кудахтать, всплескивать руками. «Ты — собака». И он стал носиться и лаять. Такая была потеха! О, как все смеялись! Потом команда: «Проснись! Проснись!»

Мальчик проснулся. Стал глупо озираться по сторонам. Зрители все еще смеялись. И я смеялся. Он в смущении убежал со сцены.

Она мертва.

Я проснулся. Глупо оглядел окружающий мир. Кто я такой? Как сюда попал? Почему они смеются? Что за странная дорога вывела меня к этому месту?

Помню другой случай. Летний лагерь, где я чувствовал себя очень одиноким и несчастным. Нас учили оказывать первую медицинскую помощь. Человек, похожий на обезьяну, продемонстрировал нам жгут. Мы с Роджером остались одни в домике во время тихого часа и затеяли соревнование. Мы завязали узлом суровые полотенца, и каждый при помощи барабанной палочки стянул жгут у себя на ноге, между коленом и бедром. Так туго, как только мог, а потом мы поспорили на гривенник — кто первый его ослабит. Жгут был очень тугой. Сначала мою ногу дергало, и это было больно. Вскоре она стала выглядеть распухшей, сильно потемнела. И тут боль прошла. Наступило полное онемение. Состязание продолжалось долго, а потом вид моей ноги и онемение стали меня пугать. Я предложил одновременно развязать полотенца. Роджер не захотел. Прошло еще какое-то время. Я развязал свое. Он заорал, что я должен ему десятицентовик. Полотенце врезалось в мое бедро, оставив на нем глубокую отметину. Какой-то момент ничего не происходило. А потом я вскрикнул от боли, когда кровообращение стало восстанавливаться. Я думал, что моя нога взорвется, лопнет, как что-то испортившееся. Но этого не произошло. Она еще какое-то время оставалась слабой и как будто чужой. Я заплатил ему десятицентовик.

Она умерла, а это все равно как перерезать жгут, который глубоко врезался, вызывая у меня онемение. Кровообращение восстанавливалось. Моя душа могла взорваться, как что-то испортившееся.

Но было не только это. Мой приятель рассказывал мне про то, что случилось с ним. Давным-давно. Еще в те времена прыжков с парашютом на ярмарочных площадях, хождения по крылу самолета, медленных «бочек». Он тогда был молод. И безумно, беспомощно, безнадежно влюблен в молодую жену парашютиста, солирующего в шоу. Красивую девушку, по его словам. И вот однажды он стоял с ней под высоким канзасским небом, у трибуны, пока биплан кружил, взмывая все выше и выше над ярмарочной площадью, жужжал и кружил, словно ленивое насекомое. И пока они разговаривали, она не сводила глаз с самолета и говорила безо всякой нервозности. Ее мужу предстояло выполнить его знаменитый затяжной прыжок. Высоко-высоко над твердой землей крошечный самолетик покачал крыльями, и барабанщики из оркестра стали выстукивать дробь. Потом, рассказывал мой приятель, девушка перестала говорить, и он увидел, как она сглотнула, судорожно задвигав белой шеей.

А фигурка падала, крошечная фигурка, проваливающаяся все ниже и ниже в ясном небе. Он говорил, что в полях стоял запах осени, уже появились признаки грядущих морозов. А девушка, схватив его за запястье, произнесла: «Вот сейчас!» Фигурка все падала. И она снова сказала: «Вот сейчас!» Фигурка продолжала падать, но барабанная дробь вдруг оборвалась. Наступила тишина, и вся толпа вздохнула разом, словно какой-то огромный зверь. Кукольная фигурка ударилась о твердую осеннюю землю и отскочила от нее. И мой друг говорил, что, пока длился звук, изданный потрясенной толпой, — то ли крик, то ли рев, — ее ледяные пальцы продолжали крепко сжимать его запястье и она продолжала говорить, примерно в таком ритме: «Сейчас-сейчас-сейчас». Потом повернулась к нему с ясным, незамутненным взором, с милой, озадаченной полуулыбкой, слегка наморщив лоб от недоумения, и проговорила: «Но ведь он же...»

И вдруг лицо ее изменилось, сморщилось — и это было самое ужасное, что мой друг когда-либо видел.

Позже он потерял с нею связь, а потом услышал, примерно год спустя, что она работает в другом шоу и снова «ходит по крылу». Неделей позже мой друг застал то, другое шоу на Херкмимерской окружной ярмарке в сельском районе штата Нью-Йорк, но узнал, что она стала шлюхой, а ее трейлер — настоящим проходным двором. Ему было тошно видеть ее такой.

А я был и тем и другим. Не только падающим телом, но и тем, кто наблюдал за этим, не осознавая истинного смысла происходящего. И мне до сих пор не ясно, что со мной произошло. Я был исполнен глубочайшего и бессмысленного ужаса. Это было к лучшему, когда Пол велел мне сесть в лодку с большим фонарем. Мы отплыли от берега. Это был такой фонарь с большой квадратной батарейкой. Вода походила на черную нефть. Когда я держал стекло над поверхностью, свет отражался от нее. Осторожно прикасаясь широким стеклом к воде, я мог послать вниз мутный луч и увидеть пылинки, блуждающие в ней, словно пыль в солнечной дорожке. Уж не знаю, какой от этого был прок. Время от времени я видел руку или ногу, выхватываемую лучом, когда они пробивались вниз сквозь толщу воды. Я слышал, как другие разговаривали на причале каким-то особенным, сдержанным тоном, какой бывает перед лицом внезапной смерти. Борт лодки врезался мне в плечо, но я держал фонарь твердо, направляя луч света вниз. Я сознавал присутствие находящихся вне времени звезд надо мной, древних холмов вокруг меня и видел, как бы со стороны, мягкотелое тщедушное белое существо в лодке, держащее фонарь, но был не в состоянии понять, зачем они ныряют и что, собственно, происходит.

Потом услышал звуки сирены, то нарастающие, то стихающие, прорывающиеся через холмы и ночь, рыдая об утраченном, тонкий звериный клич тревоги и сожаления.

Пол вцепился в борт лодки — мускулы на его плечах перекатывались и поблескивали в свете звезд — и сказал, что надо прекратить поиски, так как прошло слишком много времени.

Они очень сильно накренили лодку, когда забирались на борт. Хайес схватил весло и стал мощными взмахами грести к причалу. Я сидел, держал погасший фонарь и дрожал от изнеможения так, будто все это время тоже нырял за ней, напрягая легкие и мускулы. Когда я поднялся на причал, ноги у меня подкашивались.

Полицейские приблизились к нам тяжелой поступью, в своей чиновничьей манере, стали нарочито резко, с оттенком усталости в голосе задавать вопросы, спрашивать наши имена. А я стоял и слушал, как стучат вразнобой подвесные моторы лодок с яркими огнями, плывущих по озеру в нашу сторону.

Потом я отыскал Ноэль и встал рядом с нею — поближе к ее силе, ее презрению — и ощутил беспомощный стыд ребенка, пойманного на каком-то гадком поступке, который уже ничем не загладишь, для которого нет никаких оправданий, никаких объяснений. Это было какое-то совершенно новое для меня осознание зла в себе, чуждости окружающего мира и неизбежности одиночества в нем.

— Ноэль... — начал я, но не смог продолжить, потому что меня душили рыдания, рвущиеся из горла.

Она повернулась и посмотрела на меня. Ее лицо было застывшим и белым. При таком освещении в нем появилось что-то древнеегипетское. Неподвижное лицо во фризе храма, классическое и холодное.

Я отошел, и Ноэль неожиданно двинулась за мной следом.

— Да? — тихо проговорила она.

— Все... — И я не мог подобрать слова. Пропало? Рухнуло? Кончено? Наверное, в стародавние времена люди находили слова и не стыдились их использовать. Во времена, когда было позволительно придавать речи драматизм. До того, как мы обезъязычили себя странным стыдом. Мы произносим: «Я люблю тебя» — и прибавляем к этому нервный смешок, чувствуя себя комфортнее оттого, что снижаем драматический накал. Мы никогда не говорим с пафосом. Сплошные полутона. Времена царицы Савской прошли безвозвратно. И не стоять нам на холодных башнях под дождем, разговаривая с призраками.

Так я и не нашел что сказать.

И все-таки она поняла, насколько я близок к срыву. Коснулась моей руки, и мы пошли вверх по изогнутой бетонной лестнице к большой террасе, через стеклянные двери, затем налево по коридору, в комнату, которую отвела нам Уилма.

Как только дверь закрылась, я бросился на кровать и уставился невидящими глазами в потолок. Какое-то время я еще был в состоянии выносить жалость к самому себе, но потом позволил ей хлынуть кислым потоком, находя в этом странное утешение. Ни сбережений, ни работы, ни гордости, загубленное здоровье и потерянная жена. Я деградировал. Пока существовал гипнотический фокус, все это не имело значения. Я был согласен, почти жаждал скользить все дальше и дальше вниз по наклонной плоскости. Теперь же лишился и этого постыдного смысла. И вот пришла жалость к самому себе, во всей ее надрывной, слезливой неприглядности. Ноэль села на кровать возле меня и положила руку мне на лоб. Это был жест медицинской сестры. Жест, ассоциирующийся с белыми накрахмаленными одеждами, совершаемый безо всякого значения. Поступая так, медсестра считает ночные часы и думает о веселом ординаторе. И сознание того, что я не заслуживаю даже этого медицинского, успокаивающего жеста, усилило приступы мучительного неприятия самого себя.

Я как бы состоял из двух человек. Один катался, охал и бессильно плакал на кровати в комнате для гостей, проклиная все на свете. А другой стоял позади Ноэль, смотрел на фигуру, лежащую на кровати, порочно улыбался, беззвучно посмеивался и думал: «Недостаточно, недостаточно, нет, мало, мало, ах ты, поп-расстрига, ах ты, грязный мальчишка из хора, артист хренов. Хочешь отыграть назад и знаешь, что уже слишком поздно? Детке захотелось конфетку. Дружочку захотелось велосипед. Катайся, захлебывайся, ах ты, никчемный сукин сын!»

— На! — сказала она. — Возьми!

Я приподнялся на локте и взял три круглые желтые таблетки с ее ладони, запил их глотком воды.

— Выпей всю воду.

Я послушно сделал это, отдал ей стакан и снова лег. Потом услышал, как она включила воду в ванной. Наконец Ноэль вернулась и встала у кровати.

— Тебе нужно поспать. Теперь ты успокоишься?

— Ноэль, нам... нам нужно поговорить.

Ее лицо исказилось, словно от боли. Только тут я заметил, что в какой-то момент этой неприглядной сцены, которую я устроил, она переоделась в юбку, свитер и жакет.

— Может, нам не стоит говорить, Рэнди? Мы ведь никогда не разговаривали.

— Но я...

— Просто постарайся заснуть. Вот и все. Я буду здесь. Буду сидеть в темноте, пока ты не заснешь, если ты этого хочешь.

Я кивнул. И обрадовался, когда погас свет, когда мое лицо оказалось в темноте, невидимое. Она подвинула стул поближе к кровати. Я слышал ее слабое дыхание. Потом начал ощущать спокойствие — подействовало лекарство. Спокойствие исходило откуда-то из моей сердцевины, медленно распространяясь, пропитывая всего меня до мозга костей.

Однажды, когда мне было одиннадцать, я очень сильно заболел. Большие лица проступали надо мной и снова уходили в тень. День перепутался с ночью. Я просыпался в темноте, задерживал дыхание, и тогда мне становилось слышно, как негромко дышит моя мама в большом кресле рядом с моей кроватью.

Я знал, о чем мне хотелось спросить Ноэль. Я покраснел в скрывающей меня темноте, а потом проговорил, стараясь, чтобы это прозвучало как можно непринужденнее:

— Ты не очень против того, чтобы взять меня за руку, Ноэль?

— Не против.

Она отыскала в темноте мою руку. Взяла ее в обе ладони. Они были теплые и сухие. И совсем неподвижные. Но какое это имело значение? Это руки. Инструменты, предназначенные для того, чтобы что-нибудь держать, поднимать, хватать. Почему прикосновение должно успокаивать?

Наконец пришла сонливость, вызванная лекарством. Я это чувствовал. Это все равно что идти, балансируя по бордюру, который поднимается все выше. Вы срываетесь и снова на него встаете, срываетесь и снова встаете, с каждым разом встать обратно все труднее, до тех пор пока в конце концов вы не срываетесь окончательно.

* * *

Когда горничная разбудила меня стуком в дверь, я понятия не имел, где нахожусь. Лекарство все еще оказывало на меня сильное действие, замедляя мою умственную реакцию. Мне представилось, что я в какой-то командировке, а это — номер в отеле. Я сел на край кровати. Уже забрезжил рассвет. Я поплелся в ванную, включил холодную воду, набрал ее в ладони и как следует растер лицо. Все стало возвращаться. Не сразу. Мало-помалу каждый кусочек неумолимо присоединялся к другим кусочкам, уже собранным вместе.

В пробуждении всегда есть элемент надежды. Это чуточку похоже на рождение. Впереди — новый день жизни. Но каждое приращение памяти разрушало частицу этой смутной и слабой надежды, до тех пор пока от нее ничего не осталось. Я одиноко стоял в сером пространстве. Горничная кричала что-то насчет общего сбора в большом зале. Возможно, они нашли тело. Это неистовое, полное жизни тело, разбухшее, налитое спелостью, энергичное и ненасытное. Оно не может быть плотью — так, как являются плотью другие тела. Оно не может умереть, как умирают другие. Только не это тело, с его лоском и твердостью, с аккуратно удаленной кожицей, древнее в своем знании гиперстезии[5].

Я прошел по коридору. Он выглядел как-то странно, будто в нем все стало вкривь и вкось, будто прямые углы исказились под давлением. А когда вошел в большой зал, все лица, повернувшиеся ко мне, показались мне какими-то вытянутыми, как на киноэкране, когда смотришь на него сбоку.

Я увидел кресло рядом с Джуди Джоной, уселся в него и спросил, слишком громко:

— А что, вообще, происходит?

Никто не ответил.

Тогда я наклонился к Джуди и тихо спросил:

— Ее тело нашли?

Она устремила на меня удивленный взгляд:

— Ну да. Почти час назад.

Я посмотрел на Ноэль. Она скользнула по мне взглядом и отвела его с какой-то неуверенностью. Было в ней что-то такое, что меня озадачило. Как будто она стала как-то по-новому уязвимой. Без этой прежней холодности, классичности и отчужденности. Будто нуждающейся в чем-то. Например, в ободрении. Она выглядела измотанной. И сидела Ноэль как-то неуклюже, начисто лишенная своей обычной грации. Но, как ни странно выглядела при этом моложе.

Стив явился последним. Он чем-то покарябал лицо. Вид у него был злой. Помощник шерифа Фиш встал и заговорил. Я пытался понять, о чем он толкует, но не мог. Это походило на просмотр иностранного фильма без субтитров, когда приходится следить за развитием сюжета по действиям и выражением лиц персонажей. У всех собравшихся был какой-то странный вид при утреннем свете. По-особенному искаженный. Я ощущал атмосферу шока в комнате, наклонился вперед и, наверное, сморщил лоб, сделал серьезное лицо, как будто пытаясь перевести сказанное. Кажется, речь шла об Уилме. Потом увидел, что Ноэль уходит из зала. Мне хотелось пойти за ней следом, чтобы она объяснила мне все это. Это было так, словно на какой-то вечеринке я присоединился к компании в середине их разговора и стоял, улыбаясь, кивая, посмеиваясь, когда это делали другие, будучи совершенно не в состоянии ухватить смысловую нить беседы.

Однажды нечто похожее со мной случилось в колледже. Я забрел не на ту лекцию — на лекцию по символической логике. Каждое слово, которое там произносилось, само по себе было абсолютно нормальным, но я, как ни старался, никак не мог взять в толк, о чем шла речь. У меня возникла мысль — уж не схожу ли я с ума. Как будто нарушились какие-то связи.

Мне хотелось пойти к Ноэль. Это было то единственное, что давало мне безопасность. Единственное известное место на свете.

Но сначала...

Глава 15

Мэвис Докерти — до того

По дороге туда ему обязательно нужно было затянуть свою обычную нудную песню насчет Уилмы — мол, он безумно ревнует и все такое. Чем ему надо бы обзавестись, так это первоклассной механической женой. Доставать ее из чулана и подключать к электрической розетке. Он не хочет, чтобы я была личностью.

После того как я поставила Пола на место, мы ехали дальше не разговаривая, и я немного всплакнула. Он гнал как сумасшедший, но я, конечно, не собиралась ни слова говорить об этом, что бы он ни вытворял.

Я сидела, отодвинувшись, на уголке сиденья и думала про прелестную новую одежду, которую надену. И про то, что я буду гостить в доме, в котором собираются важные люди. Большие люди. Единственной ложкой дегтя в бочке меда было то, что я еду туда с Полом. Это все равно что бегать наперегонки со связанными руками и ногами, как на пикниках. С ним я не могла быть самой собой. Не могла быть свободной. И я решила, что дам знать Уилме — когда она в следующий раз созовет гостей, я буду очень признательна за возможность приехать к ней без этого мертвого груза, висящего у меня на шее, словно птица на матросе из того стишка, что мы разучивали в седьмом классе.

И уж она-то наверняка поймет, что я имею в виду. Кстати, Уилма дала ему исчерпывающую характеристику. «Мэвис, дорогая, — сказала она, — он просто очень заурядный человек. Он хорош в бизнесе, и я рада, что он работает на меня. Но состоять с ним в браке, по-моему, невыносимо. Господи! Трубка, шлепанцы и семейный бюджет. Видишь ли, дорогая, он тебе не соперник. А тебе нужен соперник. Тебе нужна жизнь и острые ощущения. Ты не знала, как на самом деле скучна твоя жизнь, правда?»

Она определила, к какому типу он относится. Он — ротарианец, ограниченный и провинциальный. Живет в средневековье. Как бы мне хотелось, чтобы кто-то другой вез меня на Лейк-Вэйл. Потому что я видела по его брюзгливому настроению, что он попытается все мне испортить. Единственное, на что он способен, — все портить. И однажды он так меня доведет, что я выложу ему все про Гилмана Хайеса и про тот день в квартире Уилмы. Представляю себе выражение его глаз.

Уилма рассказывала мне про это место, но, черт возьми, словами такого не опишешь. Это как в «Хаус бьютифул»[6]. Только еще лучше, если такое возможно. Я страшно возбудилась, когда перед нашими глазами появился дом. У меня просто дух захватило. Там уже стояли машины, какие не везде и увидишь. Один из этих больших спортивных «бьюиков», маленький черный английский автомобиль с красными колесами со спицами и великолепный белый «ягуар» с очаровательным маленьким шаржем Джуди Джоны на дверце. Я пожалела, что не настояла на своем и мы так и не купили «ягуар». Он такой симпатичный. Так нет же, Полу нужно было приобрести этот драндулет, потому что «ягуар», видите ли, недостаточно вместительный.

Я едва не допустила ужасный промах, когда из дома к нам поспешил какой-то человек. Внешность у него была какая-то иностранная, и я подумала, что это один из гостей, но потом вспомнила, что Уилма говорила про мексиканских слуг, и поняла, когда уже собиралась было протянуть руку и улыбнуться, кто это. Пожать руку слуге — да я бы умерла на месте, если бы сделала что-то настолько ужасное. Пожалуй, неплохо было бы завести в доме мексиканскую горничную.

Слуга предложил нам пройти по тропинке вокруг дома. Он был очень вежливый, хотя и свирепый с виду. Мы прошли к большой площадке для крокета и, обогнув ее, к большой террасе с видом на озеро. Это было прямо как картинке, честное слово. Сразу видно, что Уилма умеет жить. Как она говорит, жить красиво — это искусство и над этим нужно все время работать. У двойного причала стояли на привязи две моторные лодки. Я увидела внизу Джуди Джону, рядом с ней был Гилман Хайес. Они нежились на солнышке. Я пару раз встречалась с Джуди в городе, в квартире Уилмы, но она какая-то странная. Я имею в виду, она — не то, чего вы ждете от такой знаменитости. Даже выглядит немножко заурядной. Остальные расположились на террасе. Уилма поспешила к нам. Сразу было понятно, что она рада нас видеть. Во всяком случае, рада видеть меня. Уилма приобняла меня и объяснила, что все мы здесь друзья, которые собрались по-простому, без всяких церемоний. Я сделала вид, что обрадовалась, но, если честно, я-то надеялась, что там будет кто-нибудь из важных людей, с которыми я раньше не встречалась.

Я сказала ей, что дом у нее потрясный, и она отвела нас в нашу комнату. Держу пари, что это лучшая комната в доме после ее собственной. Вот это и есть то, что она называет красивой жизнью. Слуга Хосе как раз укладывал на полку последний из наших чемоданов.

Потом Уилма велела Хосе принести нам выпивку и сказала, чтобы мы присоединялись к остальным, когда освежимся. Я заказала экстрасухой мартини, а вот Полу непременно нужно было попросить этот проклятый бурбон, который ему так нравится. Тоже мне напиток. Даже звучит как-то несолидно. Ну ладно бы еще виски со льдом, с содовой или что-нибудь такое. Так нет же, бурбон с водой, бурбон с водой. У него начисто отсутствует вкус. У него начисто отсутствует чувство красивой жизни. Он провинциал.

Мало этого, после того как подали напитки, он еще попытался поучать меня, чтобы я не напилась, и посетовал насчет нашего предыдущего выезда в свет. Я знаю, когда я пьяная, а когда не пьяная. Ему просто не нравится, когда-то кому-то весело. Он — как большой школьный учитель. Дай ему волю, так все бы сидели в уголочке, а он бы читал лекции и выставлял отметки за письменные работы.

Я совершила ошибку, когда встала, потягивая свой напиток, в одних лифчике и трусиках. И конечно, он стал бросать на меня похотливые взгляды. Я сказала ему, чтобы он не безобразничал. Если честно, Пол начинает безобразничать в самый неподходящий момент. И никакой тебе прелюдии. Просто смотрит на тебя, а потом — бац. Прямо не сходя с места. Романтики в нем столько же, сколько в жабе, сидящей в траве. Я даже не стала дожидаться, когда он выйдет из нашей отдельной ванной, — ушла и присоединилась к остальным и, поверьте, испытала облегчение, оторвавшись от него на каких-нибудь несколько минут после того, как провела с ним весь этот чертов день. Уилма помогла Рэнди завести музыку, и это было прелестно. Если честно, я просто лежала на кушетке, а Хосе принес мне новую порцию выпивки. Я смотрела на синее озеро, слушала музыку, и это было все равно как в круизе или что-то вроде того. Просто прелесть. Приятные люди, приятный, цивилизованный разговор, и при этом кто-то тебе все подает. Джуди и Гилман Хайес пришли с причала, а через некоторое время приехал этот чудный Уоллас Дорн. Эх, вот бы Пол так же одевался и держал бы себя! По Уолласу сразу скажешь, что он джентльмен. А Пол может сойти за кого угодно. Он похож на сотню других мужчин на улице.

Вот такими мы были — друзья, просто выпивающие, беседующие и наслаждающиеся жизнью. Думаю, Пол попытался бы подпортить веселье, если бы кто-то дал ему хоть малейший шанс. Но, возможно, у него хватило ума держать язык за зубами и не пытаться загубить вечеринку, устроенную женщиной, которая все-таки его босс, как на это ни посмотри. Каждый видел, что Уилма хорошо проводит время. Она вся искрилась. У меня от одного ее вида делалось тепло на душе.

Я обрадовалась, когда, наконец, пришло время еды. Все уже было как в тумане, а когда я встала, оказалось, что ноги меня плохо слушаются. Но еда была так остро приправлена, что у меня слезы полились из глаз, а мне только того и надо было, чтобы призвать к порядку все эти мартини. После обеда я чувствовала себя просто замечательно. Легкой и слегка возбужденной. И все жалела, что рядом со мной Пол. Я совершенно не чувствовала себя провинциальной.

Гил Хайес переоделся в неяркие слаксы и белую рубашку. Концы рубашки он завязал спереди, над самым поясом брюк, и оставил ее расстегнутой. За счет белой рубашки он выглядел очень загорелым, а за счет того, что носил ее таким образом, плечи его казались шире, а бедра — уже. После обеда и бренди Гил Хайес пригласил меня на танец. Он нашел какие-то латиноамериканские записи.

Забавный он все-таки. И прекрасный танцор. Наверное, это похоже на танец с большим котом. Гил вообще не разговаривает, а ведет очень уверенно, так что следовать за ним легко, даже когда он выделывает очень замысловатые фигуры, которые вы раньше не делали. Свет в большом зале был какой-то приглушенный. Я понимала, что мы выглядим не совсем обычно, когда танцуем. И надеялась, что Пол время от времени на нас поглядывает. А уж сам-то он танцует! Наверное, это было здорово давным-давно, когда он учился в колледже, но теперь так старомодно! Он разве что не водит вашей рукой вверх-вниз и не отсчитывает вслух.

Танцевать с Гилом было просто волшебно. И эти его легкие прикосновения. От этого у меня все тело покалывало, даже появлялось такое чувство, что я не могу вдохнуть достаточно воздуха, и очень хотелось прижаться к нему достаточно тесно. Поначалу это просто возбуждало, заставляло чувствовать себя ужасно сексуальной, но, по мере того как это продолжалось и продолжалось, превратилось в какую-то пытку. Все равно как боль. Когда в танце Гил увлек меня на террасу, у меня было почти такое чувство, какое бывает перед обмороком. Мне хотелось, чтобы он увел меня в темноту, туда, где есть трава. Мне хотелось крикнуть на него. Все произошло бы как никогда быстро. А потом я поняла, что он делает все это нарочно. Поняла, что он истязает меня. Потому что он долго делал какие-то вещи и вдруг останавливался. Я не хотела, чтобы он знал, что мне трудно дышать, но я не могла этого остановить.

Мельком я видела, как Пол и Джуди пошли вниз, к причалу. И вторым планом у меня завертелась мысль — как такое возможно. Наверняка он навязал ей свое общество, чтобы потом, вернувшись в город, пойти на один из этих его дурацких ленчей и там небрежно бросить, что в этот уик-энд он очень мило поболтал с Джуди Джоной. Держу пари, Пол на нее нагонит тоску зеленую. Потому что о чем он может с ней разговаривать? Когда Пол пытается говорить о чем-нибудь помимо своей работы, он вдается в эти пространные и многозначительные рассуждения о жизни и разных там вещах и, по-моему, нередко сам не знает, что пытается сказать. Это такой выпендреж — вот, мол, какие он умные слова знает. Да что такой человек, как он, может знать о жизни? День-деньской торчит в этой конторе, а когда приходит домой, сидит как чучело и почитывает книжки. В нем нет ни жизни, ни веселья.

Когда запись кончилась, Гилман Хайес чуть попятился от меня, отвесил нелепый, шутовской поклон и сказал:

— Спокойной ночи. Я устал. Пойду спать.