— А пусть дрыхнет, — равнодушно заметил мой верный слуга, — набегался, так и спит.

Часам указав обратный ход

Не могло быть никакихъ сомнѣній въ томъ, что м-ръ Пикквикъ будетъ храпѣть здоровымъ храпомъ до возвращенія друзей или, за отсутствіемъ друзей, вплоть до заката солнечныхъ лучей, и не могло быть никакихъ подозрѣній въ томъ, что никто не возмутитъ здѣсь спокойствія его души и тѣла. Послѣдній разсчетъ не оправдался: судьба не оставила въ покоѣ ученаго мужа.

Я заворочался на сене. Ермолай встал и подошел ко мне.

Он спел, спрыгнул с берега на лед

Кептенъ Больдвигъ былъ небольшой гордый человѣчекъ, въ накрахмаленномъ галстукѣ и синемъ сюртукѣ. Обозрѣвая свои владѣнія, кептенъ Больдвкгъ опирался правою рукою на толстую камышевую палку съ мѣднымъ наконечникомъ, и позади кептена Больдвига, на почтительномъ разстояніи, шли садовникъ и его помощникъ, ребята смирные и кроткіе, которымъ кептенъ Больдвигъ отдавалъ свои повелѣнія съ величавою важностью и всегда торжественнымъ тономъ, потому что сестра жены кептена Больдвига была замужемъ за маркизомъ и домъ кептена Больдвига назывался виллой, и владѣнія его были обширны, роскошны, славны.

— Картофель готов-с, извольте кушать.

И стал незаметен…

Всхрапнулъ м-ръ Пикквикъ не больше тридцати минутъ, какъ на мѣсто его отдыха, выступая сановито и плавно, появился кептенъ Больдвигъ, сопровождаемый двумя садовниками, которые шли сзади на почтительномъ разстояніи. Подойдя къ развѣсистому дубу, кептенъ Больдвигъ пріостановился, пріосанился и бросилъ на окрестность величественный взглядъ, воображая, повидимому, что весь этотъ ландшафтъ долженъ взыграть отъ восторга, какъ только удостоитъ его своимъ вниманіемъ кептенъ Больдвигъ. Ударивъ палкой по землѣ, кептенъ Больдвигъ повернулся назадъ и позвалъ къ себѣ главнаго садовника такимъ образомъ:

Мне сказали слово

— Гонтъ!

Я вышел из-под навеса; мельничиха поднялась с кадки и хотела уйти. Я заговорил с нею.

Мне сказали слово, я расплел его в строку,

— Чего изволите? — отвѣчалъ садовникъ.

Голос был привязан к телефонному звонку,

— Давно вы эту мельницу сняли?

— Выравнять и выгладить это мѣсто къ завтрашнему утру, — слышите, Гонтъ?

Странные оркестры бродят в голове моей,

— Второй год пошел с Троицына дня.

— Слушаю, сэръ.

— А твой муж откуда?

— Примите мѣры, чтобы все здѣсь было въ хорошемъ порядкѣ,- слышите, Гонтъ?

Странные оркестры…

Арина не расслушала моего вопроса.

— Слушаю, сэръ.



— Откелева твой муж? — повторил Ермолай, возвыся голос.

— Смотрѣть хорошенько за браконьерами, караулить дичь, разгонять бродягъ. Слышите, Гонтъ, слышите?

То, что знают пальцы – то неведомо для глаз,

— Из Белева. Он белевский мещанин.

— Буду помнить, сэръ.

Клавиши рояля излучают нервный газ,

— А ты тоже из Белева?

— Прошу извинить, сэръ, — сказалъ другой садовникъ, выступая впередъ и отвѣшивая низкій поклонъ.

Бешеные волки в оголенных проводах,

— Нет, я господская… была господская.

— Что вамъ нужно, Вилькинсъ? — сказалъ кептенъ Больдвигъ.

Загляни в глаза свои, и ты увидишь страх!

— Чья?

— Прошу извинить, сэръ, но, мнѣ кажется, сегодня здѣсь были браконьеры.



— Зверкова господина. Теперь я вольная.

— А?! — замѣтилъ кептенъ Больдвигъ, хмуря свои брови.

Я не знаю формулы, но ток всегда есть ток,

— Какого Зверкова?

Я увидел женщину, я бросил ей цветок,

— Да, сэръ, были и, кажется, они обѣдали здѣсь, если не ошибаюсь.

— Александра Силыча.

Волки расступились, можно рыть подземный ход —

— Не была ли ты у его жены горничной?

— Будь они прокляты! — вскричалъ кептенъ Больдвигъ, когда понурый взоръ его встрѣтилъ кости и крошки, разсѣянныя на травѣ. — Вы правы: они жрали здѣсь. Если бы увидѣть ихъ! — продолжалъ кептенъ, вонзая въ землю мѣдный наконечникъ. — О, если бы я встрѣтилъ здѣсь этихъ бродягъ! — заревѣлъ кептенъ Больдвитъ яростнымъ тономъ.

Но в окне напротив установлен пулемет.

— А вы почему знаете? Была.

— Прошу извинить, сэръ, — сказалъ Вилькинсъ, — но…



Я с удвоенным любопытством и участием посмотрел на Арину.

— Что еще? — проревѣлъ кептенъ Больдвигъ.

Ты увидишь солнце с ослепительных вершин,

— Я твоего барина знаю, — продолжал я.

И, слѣдуя взоромъ по указанію робкаго садовника, онъ завидѣлъ несчастную телѣжку, гдѣ возлежалъ знаменитый основатель Пикквикскаго клуба.

Если ты ловил кого-то вечером во ржи,

— Знаете? — отвечала она вполголоса — и потупилась.

— Экая бестія! — вскричалъ кептенъ Больдвигъ, разглаживая кости м-ра Пикквика камышевою тростью. — Какъ васъ зовутъ?

Я вчера узнал из сводки свежих новостей,

— Холодный пуншъ, — пробормоталъ м-ръ Пикквикъ, безсознательно поворачиваясь на другой бокъ.

— Какъ? — вскричалъ кептенъ Больдвигь.

Я умер неопознанным в тени своих детей

Никакого отвѣта.

Надобно сказать читателю, почему я с таким участьем посмотрел на Арину. Во время моего пребывания в Петербурге я случайным образом познакомился с г-м Зверковым. Он занимал довольно важное место, слыл человеком знающим и дельным. У него была жена, пухлая, чувствительная, слезливая и злая — дюжинное и тяжелое созданье; был и сынок, настоящий барчонок, избалованный и глупый. Наружность самого г. Зверкова мало располагала в его пользу: из широкого, почти четвероугольного лица лукаво выглядывали мышиные глазки, торчал нос, большой и острый, с открытыми ноздрями; стриженые седые волосы поднимались щетиной над морщинистым лбом, тонкие губы беспрестанно шевелились и приторно улыбались. Г-н Зверков стоял обыкновенно растопырив ножки и заложив толстые ручки в карманы. Раз как-то пришлось мне ехать с ним вдвоем в карете за город. Мы разговорились. Как человек опытный, дельный, г. Зверков начал наставлять меня на «путь истины». — Позвольте мне вам заметить, — пропищал он наконец, — вы все, молодые люди, судите и толкуете обо всех вещах наобум; вы мало знаете собственное свое отечество; Россия вам, господа, незнакома, вот что!.. Вы все только немецкие книги читаете. Вот, например, вы мне говорите теперь и то, и то насчет того, ну, то есть насчет дворовых людей… Хорошо, я не спорю, все это хорошо; но вы их не знаете, не знаете, что это за народ. (Г-н Зверков громко высморкался и понюхал табаку.) Позвольте мне вам рассказать, например, один маленький анекдотец: вас это может заинтересовать. (Г-н Зверков откашлялся.) Вы ведь знаете, что у меня за жена; кажется, женщину добрее ее найти трудно, согласитесь сами. Горничным ее девушкам не житье, — просто рай воочию совершается… Но моя жена положило себе за правило: замужних горничных не держать. Оно и точно не годится: пойдут дети, то, се, — ну, где ж тут горничной присмотреть за барыней как следует, наблюдать за ее привычками: ей уж не до того, у ней уж не то на уме. Надо по человечеству судить. Вот-с проезжаем мы раз через нашу деревню, лет тому будет — как бы вам сказать, не солгать, — лет пятнадцать. Смотрим, у старосты девочка, дочь, прехорошенькая; такое даже, знаете, подобострастное что-то в манерах. Жена моя и говорит мне: «Коко, — то есть, вы понимаете, она меня так называет, — возьмем эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмем, с удовольствием». Староста, разумеется, нам в ноги; он такого счастья, вы понимаете, и ожидать не мог… Ну, девочка, конечно, поплакала сдуру. Оно действительно жутко сначала: родительский дом… вообще… удивительного тут ничего нет. Однако она скоро к нам привыкла; сперва ее отдали в девичью; учили ее, конечно. Что ж вы думаете?.. Девочка оказывает удивительные успехи; жена моя просто к ней пристращивается, жалует ее, наконец, помимо других, в горничные к своей особе… замечайте!.. И надобно было отдать ей справедливость: не было еще такой горничной у моей жены, решительно не было; услужлива, скромна, послушна — просто все, что требуется. Зато уж и жена ее даже, признаться, слишком баловала: одевала отлично, кормила с господского стола, чаем поила… ну, что только можно себе представить! Вот этак она лет десять у моей жены служила. Вдруг, в одно прекрасное утро, вообразите себе, входит Арина — ее Ариной звали — без доклада ко мне в кабинет — и бух мне в ноги… Я этого, скажу вам откровенно, терпеть не могу. Человек никогда не должен забывать свое достоинство, не правда ли? «Чего тебе?» — «Батюшка, Александр Силыч, милости прошу». — «Какой?» — «Позвольте выйти замуж!» Я, признаюсь вам, изумился. «Да ты знаешь, дура, что у барыни другой горничной нету?» — «Я буду служить барыне по-прежнему». — «Вздор! вздор! барыня замужних горничных не держит». — «Маланья на мое место поступить может». — «Прошу не рассуждать!» — «Воля ваша…» Я, признаюсь, так и обомлел. Доложу вам, я такой человек: ничто меня так не оскорбляет, смею сказать, так сильно не оскорбляет, как неблагодарность… Ведь вам говорить нечего — вы знаете, что у меня за жена: ангел во плоти, доброта неизъяснимая… Кажется, злодей — и тот бы ее пожалел. Я прогнал Арину. Думаю, авось опомнится; не хочется, знаете ли, верить злу, черной неблагодарности в человеке. Что ж вы думаете? Через полгода опять она изволит жаловать ко мне с тою же самою просьбой. Тут я, признаюсь, ее с сердцем прогнал и погрозил ей, и сказать жене обещался. Я был возмущен… Но представьте себе мое изумление: несколько времени спустя приходит ко мне жена, в слезах, взволнована так, что я даже испугался. «Что такое случилось?» — «Арина…» Вы понимает�Гроза

— Какъ онъ назвалъ себя?

�… я стыжусь выговорить. «Быть не может!.. кто же?» — «Петрушка-лакей». Меня взорвало. Я такой человек… полумер не люблю!.. Петрушка… не виноват. Наказать его можно, но он, по-моему, не виноват. Арина… ну, что ж, ну, ну, что ж тут еще говорить? Я, разумеется, тотчас же приказал ее остричь, одеть в затрапез и сослать в деревню. Жена моя лишилась отличной горничной, но делать было нечего: беспорядок в доме терпеть, однако же, нельзя. Больной член лучше отсечь разом… Ну, ну, теперь посудите сами, — ну, ведь вы знаете мою жену, ведь это, это, это… наконец, ангел!.. Ведь она привязалась к Арине, — и Арина это знала и не постыдилась… А? нет, скажите… а? Да что тут толковать! Во всяком случае, делать было нечего. Меня же, собственно меня, надолго огорчила, обидела неблагодарность этой девушки. Что ни говорите… сердца, чувства — в этих людях не ищите! Как волка ни корми, он все в лес смотрит… Вперед наука! Но я желал только доказать вам…

— Пуншъ, кажется, — отвѣчалъ Вилькинсъ.

И г. Зверков, не докончив речи, отворотил голову и завернулся плотнее в свой плащ, мужественно подавляя невольное волнение.

Дождю ни капельки не жаль

— Какова наглость! — сказалъ кептенъ Больдвигъ. Каково гнусное безстыдство! И онъ притворяется, будто дрыхнетъ! Этотъ наглый плебей просто пьянъ! Прочь его, Вилькинсъ, прочь его, отсюда!

Читатель теперь, вероятно, понимает, почему я с участием посмотрел на Арину.

— Куда-жъ мнѣ его дѣвать, сэръ? — робко спросилъ Вилькинсъ.

— Давно ты замужем за мельником? — спросил я ее наконец.

Для мокрого лица

— Къ чорту на кулички! — отвѣчалъ кептенъ Больдвкгъ.

— Слушаю, сэръ, — сказалъ Вилькинсъ.

Я видел в небе дирижабль —

— Два года.

— Остановитесь! — проревѣлъ кептенъ Больдвигъ.

Облако свинца

— Что ж, разве тебе барин позволил?

Вилькинсъ остановился.

Я запрокинул голову

— Меня откупили.

— Отвезти его на скотный дворъ и подождать пока проспится. Увидимъ, какой онъ пуншъ. Онъ не застращаетъ меня… да, не застращаетъ! Тащите его!

И я увидел молнию

— Кто?

И м-ръ Пикквикъ, повинуясь настоятельному приказанію, покатился къ жилищу джентльменскихъ скотовъ. Кептенъ Больдвигъ, раздутый негодованіемъ, продолжалъ свою прогулку.

От неба до конца!

— Савелий Алексеевич.



Невыразимо изумились пикквикисты и спутники ихъ, когда, послѣ возвращенія съ охоты, должны были увидѣть, что м-ръ Пикквикъ исчезъ, не оставивъ по себѣ никакихъ слѣдовъ, — исчезъ, унеся съ собою походную телѣжку. Случай необыкновенный, обстоятельство непостижимое, тайна неразгаданная! Какъ? Хромой старичекъ, погруженный въ глубочайшій сонъ, не только убрался съ собственными ногами, но даже угораздился, забавы ради, утащить съ собою походную телѣжку! Чудо неслыханное, невиданное! Напрасно осиротѣлые джентльмены, всѣ вообще и каждый порознь, шарили по всѣмъ угламъ и закоулкамъ; аукали, кричали, свистѣли, смѣялись, звали, хохотали: напрасный трудъ! Сгинулъ м-ръ Пикквикъ, и нигдѣ не оказывалось слѣдовъ миніатюрной телѣжки. Послѣ всѣхъ этихъ безполезныхъ поисковъ, продолжавшихся нѣсколько часовъ, надлежало придти къ печальному заключенію, что обратное путешествіе домой должно быть совершено безъ ученаго мужа.

— Кто такой?

Забудьте запах свежих роз

М-ръ Пикквикъ между тѣмъ благополучно прикатился на скотный дворъ и продолжалъ храпѣть въ своей телѣжкѣ, къ невыразимой потѣхѣ и наслажденію не только всѣхъ деревенскихъ мальчишекъ, но и трехъ четвертей народонаселенія, обступившаго сарай въ ожиданіи пробужденія забавнаго арестанта. Легко вообразить, во сколько тысячъ разъ увеличился бѣшеный восторгъ этой толпы, когда, наконецъ, м-ръ Пикквикъ, открывъ глаза, машинально произнесъ:

— Муж мой. (Ермолай улыбнулся про себя.) А разве вам барин говорил обо мне? — прибавила Арина после небольшого молчанья.

И поцелуй луны,

— Самуэль! Самуэль!

Я не знал, что отвечать на ее вопрос. «Арина!» — закричал издали мельник. Она встала и ушла.

Не получивъ ожидаемаго отвѣта, онъ сѣлъ въ своей телѣжкѣ и устремилъ остолбенѣлый взоръ на сотни окружавшихъ его лицъ.

— Хороший человек ее муж? — спросил я Ермолая.

Сегодня праздник майских гроз

Общій гвалтъ служилъ сигналомъ его пробужденія и, когда м-ръ Пикквикъ невольно спросилъ: \"Что тутъ такое?\" — толпа заревѣла громче и дружнѣе.

— Ништо.

И бал у сатаны,

— Потѣха, ребята! — закричали сотни голосовъ.

— А дети у них есть?

Все на корабль, идущий в шторм

— Был один, да помер.

— Гдѣ я? — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ.

От пристани, где слышится

— Что ж, она понравилась мельнику, что ли?.. Много ли он за нее дал выкупу?

— На скотномъ дворѣ,- отвѣчала толпа.

Звук лопнувшей струны!

— А не знаю. Она грамоте разумеет; в их деле оно… того… хорошо бывает. Стало быть, понравилась.

— Когда я сюда попалъ? Что я дѣлалъ? Откуда меня привезли?



— А ты с ней давно знаком?

— Больдвигь — кептенъ Больдвигъ, — былъ единственный отвѣтъ.

На виноградную лозу

— Давно. Я к ее господам прежде хаживал. Их усадьба отселева недалече.

— Дайте мнѣ выйти, — кричалъ м-ръ Пикквикъ. — Пустите меня. Гдѣ мой слуга? Куда дѣвались мои товарищи?

Вода наводит дрожь,

— И Петрушку-лакея знаешь?

— Ура! Ура!

У неба вымолив слезу,

— Петра Васильевича? Как же, знал.

И съ этимъ залпомъ восклицаній на несчастную голову м-ра Пикквика посыпались куски рѣпы, моркови, картофеля, яицъ и многіе другіе веселые подарки.

Не попадешь под дождь,

— Где он теперь?

Я знаю – я войду в грозу:

Какъ долго могла бы продолжаться эта сцена и какія терзанія претерпѣлъ бы м-ръ Пикквикь, — никто сказать не въ состояніи; но, къ великому его благополучію, среди улицы вдругъ остановилась джентльменская коляска, обратившая на себя вниманіе толпы. Изъ коляски мигомъ выскочили старикъ Уардль и м-ръ Самуэль Уэллеръ. Первый, съ быстротою мысли, подскочилъ къ президенту Пикквикскаго клуба и втащилъ его въ коляску, между тѣмъ какъ Самуэль Уэллеръ совершилъ побѣдоносную борьбу съ коренастымъ сторожемъ.

— А в солдаты поступил.

Лишь неба ткань разрежет молний нож!

— Судью зовите! — кричали двѣнадцать голосовъ.

Мы помолчали.

Война

— Да, зовите его, чортъ васъ побери! — сказалъ Самуэль Уэллеръ, занимая свое мѣсто на козлахъ. — Скажите ему поклонъ отъ м-ра Уэллера и объявите, что я приколотилъ сторожа! Прибавьте, что завтра я возвращусь и задамъ ему новую потасовку, если онъ этой не удовольствуется. Ну, пріятель, поворачивайся! — сказалъ онъ кучеру.

— Что она, кажется, нездорова? — спросил я наконец Ермолая.

Когда отыграет оркестр,

— Надобно сдѣлать распоряженія для начатія процесса съ этимъ кептеномъ Больдвигомъ, — сказалъ м-ръ Пикквикъ, когда коляска выѣхала изъ деревни. — Въ первый же день по пріѣздѣ въ Лондонъ подамъ на него жалобу.

— Какое здоровье!.. А завтра, чай, тяга хороша будет. Вам теперь соснуть не худо.

Расплавится медь, и умрет дирижер;

Стадо диких уток со свистом промчалось над нами, и мы слышали, как оно спустилось на реку недалеко от нас. Уже совсем стемнело и начинало холодать; в роще звучно щелкал соловей. Мы зарылись в сено и заснули.

— Но вѣдь мы охотились на чужой землѣ,- замѣтилъ м-ръ Уардль.

Когда подсудимый обманет конвой

— Какая мнѣ нужда!.. a я все-таки подамъ просьбу.

— Нельзя.

И подпишет судье приговор;

— Отчего же? Непремѣнно подамъ, и лишь толь…

Но, взглянувъ на веселую физіономію Уардля, м-ръ Пикквикъ пріостановился и потомъ прибавилъ: — почему не подать?



— Потому, любезный другъ, что мы слишкомъ много выпили холоднаго пунша на чужой землѣ,- проговорилъ старикъ Уардль, заливаясь громкимъ смѣхомъ.

Когда одряхлевшей старухе

— Будь, что будетъ, — м-ръ Пикквикъ улыбнулся, улыбка превратилась въ смѣхъ, за смѣхомъ послѣдовалъ хохотъ, — и вдругъ вся компанія захохотала во все горло. Для возстановленія общаго веселья путешественники завернули по дорогѣ въ деревенскій трактиръ и заказали дюжину стакановъ пунша съ аракомъ и лимономъ, въ ознаменованіе блистательной побѣды м-ра Уэллера.

Покажется ядом живая слеза,

Я знаю – прорвавшись сквозь синее небо

Над городом грянет гроза



Я знаю, что будет война,

Потускнеют умы, разобьются сердца,

И девочка с пулей во лбу

Глава XX Объясняющая знаменитую личность господъ Додсона и Фогга и веселыя забавы ихъ конторщиковъ, съ подробнымъ описаніемъ трогательнаго свиданія между мистеромъ Уэллеромъ и почтеннымъ его родителемъ, о которомъ уже давно не было ни слуха, ни духа

Будет звонко смеяться над трупом отца,



Въ одно прекрасное утро, на одномъ изъ отдаленныхъ концовъ Корнгилля, въ нижнемъ этажѣ грязнаго и закоптѣлаго зданія, засѣдали четыре клерка господъ Додсона и Фогга, знаменитыхъ стряпчихъ въ судѣ королевской скамьи и въ высшемъ судѣ. Небесный свѣтъ и яркое сіяніе солнца были столько же доступны для этихъ господъ, сколько для человѣка, посаженнаго среди бѣлаго дня на дно глубокаго колодца, откуда, однакожъ, онъ мотъ на досугѣ считать звѣзды и производить астрономичес�