— Церинген… э-э… Хоарезмийский, — представился торговец шелком и, привстав, склонил голову.

 — Тридцать четыре.

Оба замерли, рассматривая друг друга.

— Ты знаешь что нашей маме сорок, да?

Церинген был изнеженным, манерным человеком средних лет, увы — без бородки, с неприятным, даже визгливым голосом. Это впечатление усиливалось привычкой слегка растягивать слова при разговоре. Он полулежал, облокотившись о вышитые шелком подушки и жеманно обмахиваясь кружевным платком.

 — Майк! — ахнула Элла.

Арифин, напротив, выглядел подчеркнуто земным, плотским человеком, стоящим обеими ногами на твердой почве. Крепкий, загорелый, с короткопалыми руками, он казался воплощением Повседневности.

Но Ария подумала, что это было мило.

— Садись, прошу тебя, — махнул бледной рукой Церинген, указывая на кресло.

Она никогда раньше не видела, чтобы Майк так отчаянно защищал Эллу.

Не теряя достоинства, Арифин опустился на подушки.

— Окажи мне честь — угощайся, — продолжал Церинген.

— Я знаю.

Слуга тем временем безмолвно расставлял на столике вазочки с засахаренными фруктами, цукаты, апельсины, кувшины с вином и подслащенной водой.

Ксавье засмеялся.

— Благодарю, — молвил Арифин, даже не пошевелившись.

— Она мне сказала.

Повисло молчание. Церинген нервно ерзал на полушках — ждал каких-то немедленных и сногсшибательных откровений. А простой торговец мелочным товаром, которого при другом положении вещей и близко бы к этому роскошному дому не подпустили, рассматривал господина Церингена холодными, оценивающими глазами и безмолвствовал.

Их официантка, грудастая девушка с дредами и пирсингом в носовой перегородке, спросила, что они желают из напитков.

Наконец он обронил:

Ария заказала зелёный чай, а Ксавье и Элла по бокалу каберне.

— Да… Душа твоя в великом смятении, брат непосвященный, и только Ее Высочество Павлин может исцелить тебя светом своего серебряного ока…

Майк тоже попытался заказать каберне, но официантка прикусила губу и отвернулась.

Все это звучало непонятно, но чрезвычайно заманчиво. Церинген тихонько засопел, а Светлейший Арифин взял на колени вазочку с цукатами и принялся с аппетитом кушать.

Ксавье разглядывал Арию и Майка.

Затем он вновь обратился к хозяину дома, совершенно не смущаясь тем обстоятельством, что говорит с набитым ртом и по густой всклокоченной бородке у него течет сладкая густая слюна:

— Так, я слышал, что вы, ребята, жили в Исландии некоторое время.

— Наш Орден — тайный, и всякий, кто прикасается к сокровенному знанию Павлина, обязан хранить эту тайну до конца своей жизни. Кара за разглашение — смерть!

Я был там несколько раз.

— Очень хорошо, — кивнул Церинген.

— Кроме того, ты не должен содрогаться при виде жестокости, не должен иметь в душе своей страха смерти, не должен бояться пыток, вообще должен уметь отрешиться от всего земного…

— Да ладно! — удивлённо воскликнула Ария.

— Хорошо, — повторил Церинген.

— Дай угадаю — тебе понравилось, — перебил Майк, говоря забавным голосом, теребя школьный резиновый браслет команды по лакроссу на запястье.

С аппетитом жуя и шумно потягивая прямо из кувшина, Светлейший Арифин рассказывал новому адепту о своем Ордене, основной целью которого является, несомненно, разрешение всех проблем и трудностей, которые, подобно плотинам по весне, запруживающим реки, возникают в человеческой душе или препятствуют мерному течению человеческой жизни.

— Ведь там такая культура.

— Мы отрицаем зло, — вещал Арифин, — и служим исключительно добру, а омовение в Источнике Павлина позволяет нам настроиться на философский лад и тем самым разрешить любую проблему.

И там всё такое девственно нетронутое.

— Любую… — прошептал Церинген. Арифин удостоил его ледяным взором.

И все там такие образованные.

— Любую! Ибо все препятствия — вот здесь, — он указал на грудь, — и вот здесь, — он сильно ткнул себя пальцем в лоб. — И больше их нигде нет! Мы не одобряем шумных, многолюдных ритуалов, не практикуем жертвоприношений, как это делают невежественные идолопоклонники и приверженцы древних богов. Ну вот, например, если ты не слышал: гирканцы поклоняются Четырем Ветрам. Дарят им дым от сожжения мяса жертвенных животных и считают их повелителями четырех времен года. Ну не глупость ли это? А в Киммерии — это такая далекая горная страна, приспособленная для жизни коз или каких-нибудь туполобых яков, — там верят в злобного бога Крома. Этому Крому даже молиться бесполезно, он только на то и годен, чтобы принять в свои железные объятия погибшего в битве воина. Что он делает с женщинами или немощными стариками, которые отходят от земной жизни в Серые Равнины, — это неведомо даже самим киммерийцам. Исключительно глупая религия! Но это — для невежд, а мы — мудрецы. Так оставим же все мирское бренному и несовершенному миру! Мы верим исключительно в умственный и духовный контакт с нашим покровителем — Павлином.

Ксавье потёр подбородок.

— Следует ли понимать павлина как некую птицу, которую выкармливают ради того, чтобы она представляла собой божество… или же сия птица является конкретным телом, в котором вожделенное божество может воплощаться? — осмелился вопросить Церинген.

Светлейший Арифин поперхнулся цукатами и несколько минут отчаянно кашлял, побагровев так, что Церинген не на шутку перепугался и даже позвал слугу, дабы тот помог гостю освободиться от застрявшего в горле кусочка. По счастью, все обошлось, и Верховный Жрец избежал столь бесславной кончины в доме торговца шелком (что вызвало бы кривотолки и в конце концов могло бы привести к разоблачению тайного ордена!).

— Вообще-то, Исландия показалась мне странной.

Наконец Арифин изволил дать пространный ответ на столь невежественный вопрос:

Кто захочет купаться в воде, которая воняет тухлыми яйцами? И что за одержимость миниатюрными лошадьми? Я не понимаю этого.

— Павлина надлежит понимать не буквально, но иносказательно, как вместилище множества божественных очей, неустанно и неусыпно взирающих на нас из иного мира — мира, где вершатся низменные судьбы людей. Туда, в этот мир, надлежит стремится всей душой, окном же является Павлин. Ибо Павлин представляется в виде Силы, порождающей все события и явления нашей жизни. Для умения пользоваться этой Силой необходимо поверить в Павлина, научиться вступать с ним в контакт и открывать перед ним все свои помыслы без страха и утайки, без сомнений и колебаний. Однако перед тем, как приступить к обращениям к Павлину надлежит изгнать из своего сердца зло — разрушительную силу, которая мешает тебе усовершенствоваться.

В глазах Майка читалось удивление.

Господин Церинген заскучал. Однако он чувствовал, что за всеми этими высокопарными словесами скрывается нечто совершенно реальное, а именно: хорошо замаскированная организация, разветвленная, с большим числом обученных братьев. Есть среди них, конечно, умствующие жрецы, но наличествуют и умелые, опытные организаторы, а также имеются и проворные, не знающие сомнений и состраданий исполнители. И уж в чем-чем, а в том, что у этих исполнителей крепкие кулаки, быстрые ноги и острые кинжалы, господин Церинген был более чем уверен.

Он уставился на Эллу.

Так что остается одно: вступить в число братьев Ордена Павлина, омыться в «ритуальном источнике очищения» (что бы это ни означало на самом деле), поведать собратьям о надругательстве, которое произвели над ним, господином Церингеном, Эйке со своим братом и его подругой… и просить помощи.



— Ты ему велела так сказать?

* * *

 Элла испуганно покачала головой.



Майк повернулся обратно к Ксавье. Он был в восторге.

Не подозревая ни о каком могущественном тайном ордене, который вот-вот ополчится на его мирный дом, Эйке радовался рождению первенца — красавица Одилия подарила ему дочь.

— Спасибо.

Впрочем, «дочь» — слишком громко сказано. Чересчур помпезное наименование для крошечного существа, оповестившего о своем появлении на свет громкими криками. Девочка была толстенькая, хорошенькая (как казалось ослепленным радостью родителям) и обладала завидным аппетитом.

Это то, что я пытался донести до своей семьи годами! Но неееет, они все полюбили этих лошадей! Все считали, что они такие милые.

Одно только омрачало семейное счастье: старший сводный брат, Тассилон, был теперь далеко и не мог видеть племянницу.

Старый Игельгус, старший доверенный писец при хоарезмийском дворе, давний приятель отца Эйке, явился с визитом дружбы к молодому купцу, как только были проведены все надлежащие очистительные обряды, и мать с младенцем перестали таиться в глубине дома, опасаясь дурного глаза.

Но вы знаете, что бы произошло, если бы одна из этих низкорослых лошадок и Клейдесдаль из рекламы Будвайзера участвовали в боях без правил? Клейдесдаль надрал бы ей задницу.

Игельгус сразу заметил, как преобразился некогда унылый, холодный и заброшенный дом старого друга. В последний раз старший доверенный писец посещал купца незадолго до его смерти. Отец Эйке готовился отойти в мир иной уже несколько лет, поскольку страдал от неизлечимой болезни, и совершенно запустил хозяйство.

 (Клейдесдаль - шотландская лошадь-тяжеловоз, прим.пер.)

Ему было безразлично, что происходит вокруг него. Его разум погрузился в страдания немощного тела, а всякие уборки и попытки ремонта, которые затевали домашние, раздражало господина, он начинал плеваться кровью и желчью, а потом у него случался припадок.

От этой маленькой веселой лошадки ничего не осталось бы!

Поэтому все ходили на цыпочках и переговаривались только шепотом, стараясь не производить громких звуков.

 — Чертовски верно.

Ксавье многозначительно кивнул.

А потом старый хозяин умер. В права наследства вступил Эйке. Он тоже некоторое время не решался что-то менять в доме, как будто в любой момент мог явиться строгий отец и сделать ему выговор, а то и наказать. И только после женитьбы на Одилии все в этом доме изменилось.

Майк довольно потёр руки, было ясно, что он потрясён.

Игельгус не мог не радоваться столь благотворным переменам. Тогда все здесь кричало об отсутствии хозяйской руки, стены просили побелки, фонтан давил скупую слезу и умолял об очистке, а веселые росписи внутреннего дворика слепо таращились осыпавшимися глазами и, казалось, подмаргивали — мол, поднови нас!

Ария попыталась сдержать улыбку.

Сейчас все это радовало глаз свежими красками. Фонтан журчал, как и положено фонтану, на маленькой клумбе пестрели цветы. Весь дом преобразился, помолодел.

Эйке принимал гостя во внутреннем дворике возле фонтана, как тот любил, — без особых церемоний, но от души, угощал прохладной водой, сладостями. На краткое время показалась из покоев Одилия. Старик так и ахнул при ее появлении. Она и раньше была чудо как хороша, но сейчас… Материнство явно пошло ей на пользу. Это была статная, уверенная в себе женщина, хозяйка дома.

У неёе были свои соображения на тот счёт, почему Майк ненавидел исландских лошадей.

Что с того, что не сын у нее родился первым, а дочка! В любви Эйке она была уверена. Как и в том, что сумеет подарить ему еще не одного мальчишку.

Через несколько дней, после того как они приехали в Рейкьявик, они с Майком поехали на экскурсию по вулканической тропе.

— Для начала сойдет и девочка, — отшучивался Эйке, как и полагалось в Хоарезме, где все мужчины традиционно предпочитали видеть вокруг себя сыновей. Однако Игельгус понимал, что молодой отец по-настоящему счастлив.

И хотя конюх предложил Майку самую старую, толстую и вялую Исландскую лошадь, в ту же минуту, как только Майк забрался в седло, он стал пугающе бледным.

Говорили о прошлом, вспоминали отца Эйке, поминали и Тассилона — что-то сейчас поделывает сводный брат в гирканских степях?

Он сказал, что у него свело ногу судорогой, и он никуда не поедет.

Странный он человек. Когда. его разыскали в какой-то жуткой вонючей норе в воровских кварталах Хоарезма, он даже не удивился. Пошел с людьми Эйке так, словно оказывал им величайшую любезность, и не снимал руки с кинжала. И подруга его, гирканка, кралась следом, как будто выслеживала добычу.

У Майка никогда не было судорог ни до... ни после, но тем не менее он отказывался признаваться в том, что попросту испугался.

Старший брат не без удивления понял, что младший, законный наследник их общего отца, действительно готов полюбить вновь обретенного родственника. И нехотя, сопротивляясь новому, незнакомому для себя чувству, ответил на этот родственный призыв. «Брат, — сказал ему тогда Игельгус, — это друг, которого дала нам сама природа». Что ж, Тассилон сумел это доказать. Он помог Эйке обзавестись прекрасной женой и лютым врагом, а после сел на коня — и был таков. И Элленхарда исчезла вместе с ним.

Официантка принесла их напитки, а Майк с Ксавье болтали о других вещах, которые им не понравились в Исландии: например, что национальным деликатесом считалась тухлая акула.

— Тассилон упрям, — задумчиво проговорил Игельгус. — И горд. Он рассказывал тебе о том, как бежал из Аграпура?

То, что все исландцы верили, что ху́льдуфоулки - эльфы - жили на скалах и утёсах.

— Да, — кивнул Эйке. — Наш отец продал его в рабство, когда Тассилон был еще ребенком, а в Аграпуре хозяин отправил его работать на разгрузку кораблей…

Странно было то, что у них было только имя, хотя все они произошли от кровосмесительных браков между тремя племенами викингов.

— У Тассилона редкий дар выживать при любых обстоятельствах. Раньше ему помогало желание отомстить вашему отцу, которого он ненавидел за вероломство и предательство отцовского долга. А теперь, я думаю, такой же всепобеждающей силой стала для него любовь.

Каждый раз Элла смотрела на Арию, вероятно удивляясь, почему она не защищает Исландию.

Эйке покачал головой.

Но Ария попросту была не в настроении для разговоров.

— Есть вещи, для меня непостижимые, почтенный Игельгус. Избранница моего брата, эта Элленхарда, — некрасива… Она злая и к тому же не любит его. Неужели эти обстоятельства, взятые все совокупно, до сих пор не остудили его сердца?

И тут случилось неожиданное. Старший и доверенный писец, опытный, прожженный царедворец Игельгус… расхохотался. Это даже слегка обидело Эйке:

В конце ужина, как раз тогда, когда они доедали фирменное натуральное овсяное печенье, айфон Майка зазвонил.

— Я разве сказал что-то смешное?

Он посмотрел на дисплей и встал.

— Нет! — Он отер слезы, выступившие от смеха. — Но и ничего умного ты тоже не изрек, а над глупостью иной раз и посмеяться не грех.

— Не вешай трубку, — невнятно пробормотал он, выскальзывая за дверь.

Эйке вспыхнул. Быстро же перестал он быть балованным мальчишкой, попавшим в историю! Теперь он — купец, глава пусть небольшого, но вполне надежного и к тому же растущего торгового предприятия, хозяин хорошо обустроенного дома. И незачем над ним потешаться.

Ария и Элла обменялись понимающими взглядами.

Все это так очевидно проступило на его обиженном лице, что Игельгус не удержался от искушения — хмыкнул:

Обычно у Майка не возникало проблем с разговорами по телефону прямо за обеденным столом, даже если речь шла, скажем, о размере груди девушки.

— Не держи обиды на старика. Избранница твоего брата вовсе не некрасива, она лишь непохожа на твою прекрасную супругу. Нет ничего удивительного в том, что ты находишь Эллен-харду непривлекательной — ведь Одилия совсем другая… У каждого народа свои представления о красоте, не забывай об этом. Но кто осудит тебя за то, что, кроме жены, ни одна женщина не способна тебя пленить?

Эйке покраснел еще гуще.

— Мы подозреваем, что у Майка появилась подружка, — Элла наиграно прошептала Ксавье.

— Я вовсе не говорил о том, чтобы кто-то меня пленял… Просто Элленхарда плоская, как доска, высокомерная, злая… неблагодарная…

Она встала.

Игельгус задумчиво проговорил:

— Я вернусь через минуту, — объявила она, направляясь в дамскую комнату.

— Я помню, как впервые увидел ее. Она держалась вежливо, ни на мгновение не забывая о своем высоком происхождении. Она — сестра степного вождя, пусть даже все их племя и было истреблено врагами… У нее на сердце лежит вечная горечь. Но вот что любопытно… Ты никогда не задумывался над тем, что она спасла жизнь твоему брату, когда он бежал из Аграпура?

Ария теребила салфетку на коленях, беспомощно глядя, как Элла петляла между столиками.

— Задумывался… — соврал Эйке. На самом деле чувства и поступки Элленхарды были ему безразличны.

Она хотела пойти за ней, но ей не хотелось, чтобы Ксавье думал, будто она не хочет оставаться с ним наедине.

— Почему она решила выручить незнакомого человека?

Она чувствовала, что Ксавье смотрит на неё.

— Из гордости, — буркнул Эйке.

— Не только…

Он сделал большой глоток из своего уже второго по счёту бокала.

— В который раз ты даешь мне понять, почтенный, что я — всего лишь самонадеянный мальчишка! — сдался Эйке.

— Ты сегодня тихая, — отметил он.

— Ничего подобного, — отозвался Игельгус. — Ты и без меня превосходнейше все понимаешь. Впрочем, я пришел поговорить совершенно о другим.

Ария пожала плечами.

— Я слушаю тебя.

— Может, я всегда такая.

Старший доверенный писец помолчал, как бы собираясь с силами, а затем выговорил, четко и раздельно произнося каждое слово:

— Сомневаюсь в этом.

— Несколько лет назад я заметил странности, творящиеся при нашем дворе. И в последнее время убедился в том, что в Хоарезме созревает заговор…



Ария посмотрела на него решительным взглядом.

* * *

Ксавье улыбнулся, но трудно было понять выражение его лица.



Он взял тёмно-зеленый мелок из стакана и начал делать наброски на своей салфетке.

Тассилон, о котором так много говорили и думали сразу два купца из Хоарезма, его брат и его враг, действительно был человеком неприятного нрава. Его мать, чернокожая рабыня из Дарфара, принадлежала его отцу больше десяти лет. Затем она умерла от лихорадки, которая прицепилась к ней еще в Дарфаре, еще в те годы, когда она была свободна (мать называла эту болезнь, время от времени возвращавшуюся и вонзавшую свои зубы все глубже и глубже) «последним поцелуем свободы». Так и случилось — в один прекрасный день этот поцелуй оказался слишком крепким, и женщина заснула вечным сном.

— Так ты не против? — спросил он. — Насчет нас с твоей мамой?

А вскоре родился Эйке — законный наследник от законной старшей жены. И чернокожий мальчик с большими черными глазами был отведен на невольничий рынок.

— Ага, — быстро ответила Ария, помешивая ложкой свой послеобеденный капуччино.

Он вырос озлобленным и очень сильным физически. Его перепродавали множество раз. Покупали ради крепких мышц, а продавали из-за отвратительного характера. Один раз галера, на которой он греб, едва не пошла ко дну — гребцы попытались передраться, потому что Тассилон ухитрился перессорить всех.

Он спросил, потому что чувствовал, что нравится ей? Или это была просто вежливость, потому что она дочь Эллы? Ксавье положил обратно зелёный мелок и стал искать чёрный.

— Твоя мама сказала, что ты тоже художница.

Последний хозяин поставил Тассилона на разгрузку корабля. С тяжелой бочкой или тюком на шее, Тассилон тащился по причалу и зло косил глазами в поисках какой-нибудь жертвы. Хорошо бы, например, подвернулся беспечный пассажир с этой галеры. Тассилон как бы нечаянно уронил

— Вроде того, — холодно ответила Ария.

груз на него. Ах, какие чудесные вышли бы из этой «оплошности» беды и неприятности! Какой крик подняли бы госиода свободные люди! Самого Тассилона, конечно, избили бы до полусмерти, но зато какое удовольствие он получил бы при виде искаженных болью лиц, разинутых в вопле ртов, выпученных от ужаса глаз… О, эти свободные господа страшно боятся покушений на свою драгоценную шкурку! Ну до чего боятся — просто кошмар.

— И кто твои вдохновители?

И жертва отыскалась. На самом конце причала Тассилон увидел верзилу, сидевшего праздно под лучами жаркого солнышка, свесившего босые ноги в воду и любовавшегося, видите ли, брызгами воды! Солнце в них, в этих брызгах, видите ли, играет! Тьфу! Глядеть противно.

Ария прикусила губу, он поставил её в неловкое положение.

Верзила также не вызвал у Тассилона добрых чувств. Загорелый, мышцы под гладкой кожей так и перекатываются. Нечесаная копна черных волос валится на плечи, а в синих глазах — ленивое удовольствие от жизни.

— Мне нравятся сюрреалисты.

Ну, ты знаешь, Кли, Макс Эрнст, Магритт, Эшер.

Вот на него-то и уронил бочку с молодым вином «неловкий грузчик».

Ксавье сморщился.

Что тут началось!

— Эшер.

…Что тут началось!

— А что не так с Эшером?

Он покачал головой.

Конан очутился в Аграпуре без гроша в кармане и как раз обдумывал, где и каким способом разжиться деньгами. Но день выдался слишком хорошим, слишком уж расслабляющим, чтобы всерьез размышлять над такими конкретными вещами. Весь мир вокруг киммерийца был размытым, нечетким, в полуденном мареве плавали приятные видения — танцующие женщины, золотые монеты, фонтаны с прозрачной сладкой водой, бочки с вином… Одна такая бочка — совершенно реальная, в отличие от мечтаний киммерийца, проплывала поблизости. Она лежала на крепкой шее раба-грузчика. Грузчик этот мрачно сверкал глазами, синеватые белки его глаз были пронизаны красными прожилками. Толстые губы покрылись засохшими корочками. Конану не однажды доводилось бывать в похожих ситуациях, он знал, что этот раб хочет пить, что у него скверное настроение, что он ненавидит целый свет — и особенно свободных бездельников. Что ж, киммериец испытал подобное, но это не означает, что теперь он будет бросаться на грудь каждому невольнику с криком: «Брат!». Нет уж. Этот чернокожий парень с бычьей шеей и бычьей грудью пусть сам выбирается из передряги.

— У каждой девушки в моей старшей школе в спальне висел постер Эшера, они считали себя такими таинственными.

И Конан преспокойно отвернулся, любуясь искрами солнца, рассыпанными по воде гавани.

Оооо, птица превращающаяся в рыбу.

Вау, одна рука рисует другую.

Что-то тяжелое неожиданно рухнуло ему на голову, и свет для Конана померк. Он успел услышать оглушительный треск, затем теплая липкая влага потекла по его лицу, попала на губы. Конан ощутил ее вкус, немного удивился — кровь никогда не бывает такой сладкой, такой терпкой — и, не успев разрешить эту загадку, потерял сознание.

Другая перспектива.

А Тассилон стоял над поверженным верзилой и хохотал во все горло. Он видел, что по причалу уже бегут люди, и впереди всех скачет надсмотрщик, заранее размахивая плетью. Нехорошая плеть, в каждый из трех ее хвостов вшит свинцовый шарик. Тассилон сморщил нос, поразмыслил мгновение — и прыгнул в воду.

Глупо.

Он поплыл сразу, хотя прежде никогда толком не учился. Соленая морская вода держала его, точно на широкой доброй ладони. Она попадала в рот и в нос, и у Тассилона вдруг начала распухать от раздражения слизистая. Он стал чихать, пытаясь избавиться от неприятных ощущений, но только еще хуже забивал нос. «Еще немного — и я задохнусь», — подумал он, продолжая упрямо грести.

Ария откинулась в кресле, удивлённая.

— Ты что, был лично знаком с Эшером? Он надрал тебе задницу, когда ты был мальчишкой? Украл твой трехколесный велосипед?

Он ничего не видел. Впереди не было ничего, кроме ослепительного солнечного блеска. И вокруг него ничего не было — только плеск воды. Сзади доносились крики, на воду уже спускали лодку, чтобы догнать негодного раба. Тассилон не обращал на это внимание. Если ему суждено умереть сегодня, пусть это случится сегодня.

 — Он умер в начале семидесятых, по-моему, — фыркнул в ответ Ксавье.

А потом впереди показалась преграда. Тассилон слепо ткнулся в нее, точно котенок в забор, несколько раз царапнул пальцами, срывая ногти. Что-то опустилось сверху, стукнуло его по макушке, и Тассилон вдруг ощутил, что его черные волосы стали горячими, что голову сильно напекло солнцем. Стукнуло еще раз. Он закричал, вода хлынула ему в горло.

— Я не такой старый.

Тассилон закашлялся, и тут наконец его руки — которые непостижимым образом оказались умнее своего хозяина! — вцепились в нечто. Весло, как он сообразил позднее, потому что в тот миг ничего не понимал. И кто-то сидящий в лодке — потому что преграда, в которую он уткнулся, была ничем иным, как бортом небольшого суденышка.

— Ты меня обманываешь.

Ария подняла бровь.

Чей-то пронзительный, как у морской птицы, голос крикнул сверху: — Я тяну тебя!

Ксавье ухмыльнулся.

Тассилон начал перебирать пальцами, продвигаясь по веслу вперед. Затем его с усилием выдернули из воды, и он тотчас схватился за край борта.

— Просто Эшер — продажный человек.

— Опрокинешь! — прокричал голос. Весло выпустили, и оно в очередной раз стукнуло Тассилона, теперь по плечу. Он закричал от боли, но не разжал пальцев, продолжая держаться за борт лодки, в котором видел все свое спасение.

Ария покачала головой.

Некто, оставив весло, отошел к другому борту, чтобы уравновесить суденышко.

— Он был замечательным художником! И как он может быть продажным, если он мёртв?

 Ксавье уставился на неё на момент, затем начал медленно расплываться в улыбке.

Но маленький кораблик бешено раскачивался на волнах, как будто его трясли пальцы очень нервных богов.

— Ладно, Мисс Фанатка Эшера.

Наконец лодка немного успокоилась. Тассилон с трудом перевалил через борт и рухнул на дно. Затем он закрыл глаза.

Как насчет соревнования? — он покрутил в руке мелок.

Когда он открыл их, над ним склонялось лицо. Это было лицо гирканки, смуглой, узкоглазой, окаймленное множеством тугих косичек. А по щекам у нее змеились шрамы. Два глубоких неровных пореза, заживших совсем недавно.

— Мы оба рисуем что-то, находящееся в этой комнате.

— Элленхарда, — сказала гирканка.

Чей рисунок лучше, тот и прав насчёт мистера Эшера.

И победитель получает последнее овсяное печенье.

Он понял, что это — ее имя. Его пальцы сами собой потянулись к ошейнику, закрепленному на его шее, просунулись в узкий зазор между металлической полосой с выбитым на ней именем хозяина и натертой кожей.

Он показал на тарелку.

— Тассилон, — хрипло сказал чернокожий беглец, — свободный человек.

— Я заметил, как ты смотришь на него.

А Конан на причале тем временем пришел в себя. Он обнаружил, что представляет собой жалкое зрелище. Великолепное тело варвара бессильно лежит в луже молодого красного вина, которое пенится вокруг него, точно кровь. Конан опустил палец в лужу, облизал. Точно, вино. Ощупал себе голову. Вроде бы, цела. Только шишка над левым ухом, но это совершенно неважно.

Или ты его не ешь, потому что ты тайно сидишь на диете?

 Ария усмехнулась.

Кругом суетились люди. Надсмотрщик тряс плетью и ругался на чем свет стоит. Несколько ленивых, разморенных солнцем скотов, которых Конан определил как подручных главного надсмотрщика, опускали на воду лодку.

— Я ни разу в жизни не соблюдала диету.

Одно весло потерялось — его искали, потом весло нашлось — но беглец, кажется, уже утонул… Или нет, вон он… Или утонул… Может быть, вообще не стоит искать какого-то глупого раба? Ну, сбежал… Он ведь все равно утонул…

— Так говорят все девушки.

— Он совершил нападение на господина, — орал главный надсмотрщик, кося глазом на Конана.

Глаза Ксавье заблестели.

— Но они все лгут.

Киммериец, конечно, не являл собой чудо респектабельности. Но все-таки он был свободным человеком. И, что еще существеннее, обладал хорошо тренированными мышцами. А за плечами у него имелся великолепный меч. Поэтому следовало изобразить гнев и негодование на строптивого упрямца, который осмелился — страшно молвить! — треснуть бочкой с пином по черепу столь внушительную персону. Конан зевнул.

— Как будто ты что-то знаешь о девушках! — воскликнула Ария, рассмеявшись над их взаимным подкалываниями.

— Утонул, говорите? — сказал он. — Ну, если меня угостят здешним вином, я не буду на вас в обиде. Оно, кажется, недурно.

У нее было ощущение, будто они в её любимом старом фильме \"Филадельфийская история\", в котором Кэтрин Хёпберн и Кэри Грант все время спорили друг с другом.

Вот таким было знакомство Конана с Тассилоном. Они видели друг друга мимолетно и при довольно странных обстоятельствах, но тем не менее остались друг у друга в памяти. Так устроен этот мир. Не только все короли и вельможи в нем знакомы между собой, но и все сколько-нибудь значительные жулики, наемники и воры могут похвастаться взаимным знакомством.

— Я приму участие в твоём соревновании.

Ария вытянула красный мелок.

И когда судьба свела Конана с Тассилоном второй раз, они сразу же узнали друг друга…

Она никогда не могла устоять перед возможностью продемонстрировать свое мастерство рисования эскизов.



— Но давай установим ограничение по времени.

* * *

Одна минута.



— Идёт.

После визита Венца Ученых Арифина к господину Церингену прошло всего несколько дней, а план совместных действий был уже разработан. Адепты ордена действовали быстро.

Ксавье сверился с часами в виде томата над барной стойкой.

Для начала к Церингену явился совсем другой человек, который не назвал своего имени — показал лишь печатку с изображением павлина и произнес слова «Венец Ученых». Этот человек не был похож на Арифина — серенький, незаметный, малозначительный, какой-то шмыгающий. Тем не менее вскоре господин Церинген имел случай убедиться, что перед ним — выдающийся стратег и тактик по части разрушения чужой жизни.

Секундная стрелка показывала 12.

— Начали.

Прелесть плана, предложенного сереньким человечком, заключалась в том, что Эйке будет наказан (а желательно и удушен, хотя лучше было бы довести его до самоубийства) исключительно чужими руками. Никто из знакомых господина Церингена участвовать в этом не будет.

Ария оглядела комнату в поисках объекта для рисунка.

Напротив. Злейшими врагами Эйке должны будут выступить его собственные друзья, служащие, прислуга — словом, те, кого он никак не может заподозрить в недобрых замыслах. При этом и сами невольные злоумышленники до поры не будут догадываться о своей роковой роли в несчастьях, которые посыплются на Эйке одно за другим.

Она наконец остановилась на пожилом мужчине за барной стойкой, склонившегося над керамической кружкой.

Её мелок ловко метался по столовой подстилке, запечатлевая его усталое, но доброе выражение лица.

Для начала надлежало составить список людей, пригодных для использования в дьявольской операции. Была произведена сложная разведка и в конце концов определены подходящие кандидатуры. В их число входила домашняя прислуга и двое приказчиков из лавки, где шла розничная торговля шелком и изделиями из этой ткани.

После того как она добавила немного деталей, стрелка на часах снова пробежала мимо отметки 12.

Что касается Игельгуса, то его надлежало устранить. Старший писец обладал, по мнению серенького человечка, слишком ясным зрением и слишком трезвым умом. Он может догадаться о сути происходящего значительно раньше, чем союзники господина Церингена нанесут Эйке решающий удар. Кроме того (об этом Церингену, естественно, не рассказывали), Игельгус вообще, кажется, слишком много разведал такого, о чем посторонним для ордена людям знать не полагается…

— Время, — объявила она.

Господин Церинген с упоением слушал, как серенький развивает перед ним свои планы. Безупречная вязь интриги доставляла Церингену почти осязаемое наслаждение, как будто он пропускал между пальцами шелковистое кружево. Только при упоминании о необходимости убийства Игельгуса господин Церинген брезгливо поморщился.

Ксавье прикрывал свою салфетку рукой.

— Неужели нельзя без… э-э… все-таки это как-то грязно… И неэстетично… Кроме того, я — сторонник мирных… э-э… исходов… Пусть лучше он сам себя… того… Мирно и тихо…

— Ты первая, — сказал он.

Ария придвинула свой рисунок к нему.

— Невозможно, — прошелестел человечек, сидевший на краешке предложенного ему кресла (однако, заметим, сидевший прочно!). — Довести Игельгуса до самоубийства — дело слишком хлопотное. Кроме того, он умен. Он не станет этого делать.

Он кивнул, впечатлённый, его глаза перемещались от бумаги к пожилому мужчине.

— А если ему… э-э… доказать, что все люди… дурны? Даже его друзья… ну… не без порока… А?

— Как ты это сделала всего за минуту?

— Он и так об этом знает. Нет, возможно только физическое устранение. Мы возьмем это на себя. Именем Павлина, человек, называющий себя «Игельгусом», причастный к оскорблению нашего брата, приговаривается к исчезновению с лица земли!

 — Годы практики, — ответила Ария.

— Клянусь молоком Бэлит! — забормотал господин Церинген, в бессилии обмахиваясь платком. — Как это поэтично!

— Я всё время тайно рисовала эскизы ребят в школе.



Так что, значит, я получаю печенье?

Она ткнула руку Ксавье, которой он все еще прикрывал рисунок.

— Бедный Мистер Абстракционист.

Неужели твой рисунок настолько плох, что тебе стыдно его показывать?

Глава третья

— Нет...

ВСЕ КРАСКИ ЛЖИ

 Ксавье медленно убрал руки со своей салфетки.



Его рисунок состоял из мягких карандашных линий и искусных теней, на нём была изображена милая темноволосая девушка.

У неё были большие сережки-кольца, как раз такие же, как у Арии.

Да, бывают на свете такие счастливцы: сядут посреди широкой степи, разведут костер, положат под голову седло, укроются плащом — вот уже им и тепло, и уютно, как будто они ограждены от всех бед недоброго, холодного мира прочными стенами. Как это получается — только богам и ведомо.

И это было не единственное сходство.

Тассилон к числу таких счастливцев не принадлежал. Он постоянно ощущал какую-то невнятную, неопределенную угрозу, исходящую от пустого пространства, в котором — как ему мнилось — они с Элленхардой болтались, неприкаянные и одинокие (беззащитные!), точно лягушки, угодившие в большой чан с молоком. И это мешало ему быть безоглядно счастливым с той, которая стала для него дороже жизни.