— Когда мисс Ласт принесла вам эти… белые навозники?

— Вечером двадцать восьмого. Двадцать девятого утром я сделал из них рагу по рецепту мисс Ласт.

— В квартире в то время были другие грибы?

— Может быть, шампиньоны.

— Мистер Кингман, вы не добавляли в свое рагу какое-нибудь ядовитое вещество или предметы?

Кингман ответил спокойным усталым голосом:

— Конечно же, нет. У моего шурина нездоровое воображение. Он отказывается понимать, что это рагу, которое я готовил до этого десятки раз по тому же рецепту, было таким же безопасным, как, к примеру, куриный суп. Даже более полезным, как по мне.

— Очень хорошо. Тем не менее вашей жене стало очень плохо. Почему вы не вызвали врача?

— Потому что моей жене не было очень плохо. У нее просто заболел живот и начался понос, вот и все. Вы не знаете признаков отравления грибами? Кроме боли в животе и тошноты, у отравившегося портится зрение, он может потерять сознание, могут даже начаться судороги, как при столбняке. С Ханной ничего подобного не происходило.

— Как неудачно, что вы сразу вымыли те тарелки. Если бы вы этого не сделали и вызвали врача, остатки рагу наверняка послали бы в лабораторию для анализа, и, если бы выяснилось, что оно безопасно, всего этого следствия можно было бы избежать.

— Оно безопасно, — с каменным выражением лица отрубил Кингман.

В машине Вексфорд сказал Бердену:

— Я ему верю, Майк. Если Худ или Корин Ласт не сообщат нам чего-то действительно существенного, это дело можно будет прекращать. Ну что, едем теперь к ней?



Коттедж, в котором Корин когда-то жила с Акселем Кингманом, располагался на одинокой дороге недалеко от деревушки Майфлит. Это было каменное здание с черепичной крышей, окруженное со всех сторон ухоженным садом. На дорожке перед обитым досками гаражом стоял зеленый «форд эскорт». Под большой старой яблоней с опадающими желтыми листьями тремя большими группами росли легко узнаваемые белые навозники.

Хозяйка дома была высокой женщиной; прямоугольный контур подбородка и высокий лоб подчеркивали красоту лица под пышной копной темных волос. Вексфорду она мгновенно напомнила картину Климта — портрет томной женщины с сочными красными губами, в золотом ожерелье, закутанной в золотые ткани, хотя Корин Ласт была в свитере и джинсовой куртке. Голос ее звучал негромко и размеренно. Она производила такое впечатление, будто ее невозможно вывести из себя или застать врасплох.

— Вы, кажется, выпустили книгу кулинарных рецептов? — спросил он.

Она не ответила, но протянула ему книгу в мягкой обложке, которую сняла с полки. «Готовим из ничего. Блюда из растений», автор — Корин Ласт. Он просмотрел указатель названий и нашел рецепт, который его интересовал. Рядом с ним была цветная фотография шестерых человек, поедающих нечто вроде коричневого супа. Среди ингредиентов значились морковь, лук, зелень, сливки и множество других безобидных продуктов. Последняя строчка гласила: «О сопутствующих напитках см. стр. 171». Заглянув на 171 страницу, он передал книгу Бердену.

— В тот вечер мистер Кингман приготовил это блюдо?

— Да. — Говоря, она немного отклонялась назад и чуть опускала густые блестящие ресницы. Было в этом что-то змеиное и отталкивающее. — Грибы я собрала у себя в саду. Я не понимаю, как Ханна могла ими отравиться, и все-таки это случилось, потому что, когда мы приехали, она прекрасно себя чувствовала. Никакой желудочной инфекции у нее не было, это чушь.

Берден отложил книгу.

— Но всем вам накладывали рагу из одной посуды.

— Как Аксель накладывал Ханне, я не видела, я тогда вышла из комнаты.

Веки ее дрогнули и почти сомкнулись.

— Мистер Кингман всегда мыл посуду сразу, как только убирал со стола?

— Не спрашивайте меня. — Она повела плечами. — Я не знаю. Я знаю, что Ханне действительно стало плохо после того, как она поела то рагу. Аксель не любит врачей, конечно, и, может быть, ему было… стыдно вызывать доктора Касла в тех обстоятельствах. Ханна видела черные круги, и у нее двоилось в глазах. Я очень волновалась из-за нее.

— Но сами вы тоже не стали вызывать врача, мисс Ласт. И даже не поддержали мистера Худа, когда он предлагал это сделать.

— Что бы там ни говорил Джон Худ, я была абсолютно уверена в том, что дело не в грибах. — Когда она произнесла это имя, в ее голосе послышалась нотка презрения. — И я очень испугалась. Я подумала, что у Акселя могут быть неприятности, если дойдет до расследования или какой-нибудь проверки, и это было бы ужасно.

— Мы сейчас и проводим расследование, мисс Ласт.

— Теперь это непросто, да? Ханна умерла. Я хочу сказать, теперь осталось лишь подозревать и строить догадки.

Она проводила их до прихожей и закрыла дверь дома до того, как они дошли до садовой калитки. Дальше вдоль дороги и под кустами росли навозники и еще какие-то грибы, которые Вексфорд не смог распознать: маленькие, похожие на шампиньоны, с розоватыми пластинками под шляпками, а также куст желтых зонтиков и пепельно-серые, формой похожие на уши образования на стволе старого дуба, которые Берден назвал вешенками.

— Эта женщина, — сказал Вексфорд, — мастер простодушной лжи. Она ненавидит Кингмана, но не произнесла ни единого слова против него. — Он покачал головой. — Я полагаю, шурин Кингмана сейчас на работе?

— Вероятно, да, — сказал Берден, но Джон Худ не был на работе. Он ждал их в полицейском участке, негодуя из-за задержки и угрожая, «если что-то не будет сделано сию же минуту», пожаловаться начальству констебля и даже дойти до министерства.

— Работа уже ведется, — спокойно сказал Вексфорд. — Я рад, что вы пришли, мистер Худ, но, прошу вас, постарайтесь успокоиться.

Вексфорду с первого взгляда стало понятно, что по уровню развития интеллекта Джон Худ находился в разных весовых категориях с Кингманом и Корин Ласт. Это был молодой мужчина двадцати семи или двадцати восьми лет, плотного телосложения, с толстого красного лица которого возмущенно и непонимающе смотрели голубые глаза. «Такой человек, — подумал Вексфорд, — может бросать обвинения направо и налево, не имея ни единого доказательства, такой человек не станет сдерживаться в обществе бывшего учителя и умной спокойной женщины».

Он начал говорить, уже не так буйно, но все еще достаточно несдержанно. Стал повторять то, что уже рассказывал Бердену, и убеждать их, впрочем, не предъявляя ни единого мало-мальски убедительного аргумента, что его зять в ту ночь намеревался убить его сестру и что она выжила исключительно благодаря счастливой случайности. Кингман был безжалостным негодяем, который не остановился бы ни перед чем, только бы избавиться от нее. Он, Худ, никогда не простит себя за то, что не настоял на своем и не вызвал врача.

— Да, да, мистер Худ, но какие именно симптомы были у вашей сестры?

— Рвота, боль в животе, сильнейшая боль, — ответил Худ.

— Больше она ни на что не жаловалась?

— Что, этого недостаточно? По-моему, именно такие симптомы и возникают, когда тебя кормят ядовитой дрянью.

Вексфорд лишь поднял брови. Потом неожиданно переменил тему разговора и сказал:

— Почему брак вашей сестры оказался неудачным?

Не успел еще Худ ответить, а Вексфорд уже понял: он что-то скрывает. Настороженное выражение появилось на его лице и исчезло.

— Ей нужен был другой человек, не такой, как Аксель, — начал он. — У нее были неприятности, ей требовалось понимание, она не… — Голос его замер.

— Она не что? Какие неприятности у нее были, мистер Худ?

— Это не имеет отношения к делу, — смутившись, пробормотал Худ.

— Это я решу. Вы выдвигаете обвинение, вы заварили эту кашу, так что теперь вы не в том положении, чтобы о чем-то умалчивать, — осадил его Вексфорд и вдруг ни с того ни с сего добавил: — Эти неприятности имеют отношение к деньгам, которые она тратила?

Худ замолчал и насупился. В голове Вексфорда вдруг выстроились по порядку все основные пункты того, что ему было известно: фанатизм Акселя Кингмана, направленный на одну конкретную область, отчаянная потребность Ханны в некой поддержке в первые дни замужества. Позже — перемены настроения и деньги, еженедельно расходуемые неизвестно на что суммы.

Он поднял глаза и произнес:

— Ваша сестра была алкоголиком, мистер Худ?



Худу не понравилась такая прямота. Он вспыхнул и оскорбленно сжал губы. От откровенного ответа он ушел. Да, она пила и изо всех сил старалась скрыть свою привычку. Продолжалось это более-менее постоянно еще с того времени, когда распался ее первый брак.

— Другими словами, она была алкоголиком, — подытожил Вексфорд.

— Думаю, да.

— Ваш зять знал об этом?

— Господи, конечно, нет! Аксель бы убил ее! — Тут он осознал все значение этих слов. — Может, из-за этого все и произошло. Может быть, он узнал об этом.

— Не думаю, мистер Худ. Я полагаю, первые месяцы их брака она пыталась бросить пить. В это время ей как никогда нужна была поддержка, но она не могла или не хотела объяснить мистеру Кингману, для чего именно. Усилия ее успехом не увенчались, и она постепенно, потому что не могла без этого обходиться, начала пить снова.

— Она уже не так сильно пила, как когда-то! — с трогательной гордостью за сестру воскликнул Худ. — И только по вечерам. Она рассказывала, что никогда не пила до шести, а потом быстро пропускала подряд несколько рюмок, и так тихо, чтобы Аксель не узнал.

Неожиданно в разговор вступил Берден.

— В тот вечер ваша сестра тоже пила?

— Думаю, да. Она без выпивки не могла встречаться с людьми, даже со мной и Корин.

— Кто-нибудь, кроме вас, знал, что ваша сестра пила?

— Мать знала. Мы с ней договорились держать это втайне от всех, чтобы Аксель ничего не узнал. — Он замолчал, а потом довольно резко произнес: — Я рассказал Корин. Она изумительный человек и очень умна. Я беспокоился и не знал, что делать. Она пообещала, что ничего не скажет Акселю.

— Понятно. — У Вексфорда были свои причины полагать, что она этого не сделала.

Погруженный в свои мысли, он встал, прошел по кабинету и остановился у окна. Разговор продолжил Берден, и ответы Худа долетали до него отдаленным неясным шепотом. Потом он услышал, как Берден голосом погромче произнес:

— На этом пока все, мистер Худ, если главный инспектор не хочет ничего у вас спросить.

— Нет, нет, — отрешенно проговорил Вексфорд и, когда Худ с несколько озлобленным видом ушел, сказал: — Пора обедать. Уже начало третьего. Лично я воздержусь от блюд, в которых есть грибы, даже psalliota campestris.

После того, как Берден проверил это название и удостоверился, что это съедобный гриб, они пообедали, после чего прошлись по тем винным магазинам Кингсмаркама, которые в это время были открыты. В «Винной корзине» они потерпели неудачу, но в «Винограднике» продавец сообщил им, что женщина, соответствующая описанию Ханны Кингман, была их постоянным клиентом и что в прошлую среду, то есть за день до смерти, она приходила и купила бутылку коньяка «Курвуазье».

— В квартире Кингмана не было никаких спиртных напитков, — сказал Берден. — Может быть, пустая бутылка лежала в мусорном ведре? — С видом кающегося грешника он добавил: — Мы не проверили, у нас не было причин. Но она же не могла выпить всю бутылку в среду, верно?

— Почему вас этот вопрос с выпивкой так заинтересовал, Майк? Неужели вы думаете, что это могло стать мотивом убийства? По-вашему, Кингман убил ее, потому что узнал или ему рассказали, что она тайком от него пила?

— Это было орудие, а не мотив, — сказал Берден. — Я знаю, что это было убийство. Я знаю, как Кингман пытался убить ее в первый раз. — Он усмехнулся. — Неплохо бы для разнообразия распутать этот клубок раньше вас, а? Некоторое время я буду идти по вашим следам, если не возражаете. С вашего позволения, давайте вернемся в участок, возьмем грибы и проведем один небольшой эксперимент.



Майкл Берден жил в уютном доме с верандой на Табард-роуд. Раньше он жил там с женой. После ее безвременной кончины он остался один с шестнадцатилетней дочерью, сын его учился в университете. Но в тот вечер Пэт Берден ушла гулять со своим парнем и оставила на дверце холодильника записку для отца: «Папа, я доела вчерашнее холодное мясо. Можешь консервы сам открыть? Буду к 10:30. Люблю, П.»

Берден прочитал записку несколько раз, и после каждого захода выражение его лица становилось все более тревожным. Вексфорд четко различил несколько причин того, почему его глаза вдруг сделались усталыми, почему насупились брови и почему поникли уголки рта. Из-за того, что она осталась без матери, ей приходилось есть не только холодную, но и не очень свежую еду; она, та, которой в ее годы полагалось быть беззаботной, вынуждена беспокоиться об отце; одиночество вытащило ее из дома в такое позднее время. Все это, конечно, была ерунда, дети Бердена были счастливы и смирились с потерей, но как заставить Бердена это понять? Вдовство тяготило его как физическая слабость. Он оторвал глаза от записки, скомкал ее и осмотрелся по сторонам с некоторой долей отчаяния в отсутствующем взгляде. Вексфорду был знаком этот печальный взор. Он видел его на лице Бердена каждый раз, когда приходил к нему домой.

Взор этот рождал не только жалость, но и раздражение. У него возникало желание сказать Бердену (раз или два он даже делал это), чтобы тот перестал относиться к Джону и Пэт как к недоразвитым параноикам, но вместо этого он лишь произнес:

— Я где-то на днях вычитал, что человеку совершенно не обязательно питаться горячей едой, это никак не отражается на его здоровье. Холодные и сырые продукты даже полезнее.

— Вы говорите так, будто читаете одни книжки с Акселем Кингманом. — Берден рассмеялся и взял себя в руки, на что и рассчитывал его начальник. — Ладно, я даже рад, что она не стала ничего готовить. Я бы не смог есть эти консервы, и я бы не вынес, если бы она восприняла это на свой счет.

Вексфорд решил не обратить на это внимания.

— Пока вы решаете, что можно рассказать мне об этом вашем эксперименте, вы не возражаете, если я позвоню жене?

— Чувствуйте себя как дома.

Было уже почти шесть. Вернувшись, Вексфорд увидел, что Берден занимается нарезкой моркови и лука. Четыре coprinus comatus лежали рядом на разделочной доске. На плите в кастрюле варились кости.

— Вы что делаете?

— Готовлю рагу из белых навозников. Моя версия заключается в том, что рагу безвредно для непьющих, но ядовито или до некоторой степени ядовито для тех, у кого в желудке есть алкоголь. Что скажете? Пока тут все варится, я приму умеренную дозу алкоголя, а потом съем рагу. А теперь, если хотите, начинайте говорить, какой я дурак.

Вексфорд пожал плечами и улыбнулся.

— Я впечатлен таким мужеством и самоотверженной преданностью своему долгу перед налогоплательщиками, но минутку! Вы уверены, что в тот день пила только Ханна? Мы знаем, что Кингман не пил, а остальные двое?

— Я спросил об этом Худа сегодня, когда вы размечтались у себя в кабинете. Он заехал за Корин Ласт в шесть, она сама его об этом попросила. Они собрали в саду несколько яблок для его матери, потом она угостила его кофе. Он предложил зайти по дороге в паб, но она так долго готовилась, что у них не осталось времени.

— Хорошо, тогда приступайте. Но не проще ли обратиться к эксперту? Должны же быть такие люди. Наверняка в Южном университете есть какой-нибудь профессор микологии, или как это там называется.

— Вполне возможно. Можете обратиться к нему после эксперимента. Я хочу убедиться прямо сейчас. Вы не желаете попробовать?

— Нет, конечно. Я у вас чувствую себя не настолько как дома. Поскольку я предупредил жену, что буду поздно, я был бы вам весьма признателен, если бы вы приготовили мне безобидную яичницу.

Он прошел за Берденом в гостиную, где инспектор открыл дверцу буфета.

— Что будете пить?

— Белое вино, если есть. Если нет — вермут. Вы же знаете, от чего-то более крепкого мне приходится воздерживаться.

Берден налил вермут, разбавил содовой.

— Лед?

— Нет, спасибо. А вы что будете? Коньяк? Похоже, у Ханны это был любимый напиток.

— У меня нет, — сказал Берден. — Придется пить виски. Я думаю, мы можем предположить, что в тот день она выпила два двойных коньяка. Но я не хочу, чтобы мне стало так же плохо, как ей, не настолько я храбрый. — Он перехватил взгляд Вексфорда. — Вы же не думаете, что у разных людей разная чувствительность?

— Вряд ли, — беспечно обронил Вексфорд. — Ваше здоровье!

Берден выпил сильно разбавленное виски и поставил стакан.

— Схожу проверю рагу. Вы пока присаживайтесь, включайте телевизор.

Вексфорд послушался. На экране появилась цветная картинка: осенний лес, голубое небо, золотые листья бука. Потом камера наехала на семейку красных мухоморов с белыми точками. Посмеиваясь, Вексфорд выключил телевизор, когда в двери показался Берден.

— Кажется, более-менее готово.

— Лучше выпейте еще виски.

— Да, пожалуй, стоит. — Берден вошел в комнату и снова наполнил стакан. — Этого, наверное, хватит.

— Как моя яичница?

— Черт, я забыл! Неважный из меня повар. Всегда поражался, как это женщины умудряются делать на кухне десять дел одновременно.

— Да, для меня это тоже загадка. Я тогда, если позволите, приготовлю себе бутерброд с сыром.

Коричневатая полужидкая смесь была уже в суповой тарелке. Сверху плавали четыре разрезанных вдоль гриба. Берден допил виски залпом.

— Что там гладиаторы кричали римскому императору, когда выходили на арену ко львам?

— Morituri te salutamus, — сказал Вексфорд. — Идущие на смерть приветствуют тебя.

— Кхм… — Берден припомнил правила латинского, которые когда-то учил дома его сын. — Moriturus te salute. Так сойдет?

— Я думаю, вполне. Но вы не умрете.

Вместо ответа Берден взял ложку и начал есть рагу.

— Нельзя мне еще содовой подлить? — спросил Вексфорд.

Вряд ли существуют уколы больнее, чем насмешка над чьим-то героизмом. Берден одарил его убийственным взглядом.

— Возьмите сами, я занят.

Вексфорд долил себе содовой.

— Ну что? Как? — спросил он.

— Пока нормально. Вкусно. Похоже на шампиньоны.

Он продолжал упорно глотать ложку за ложкой и ни разу не подавился. Доев до конца, он протер тарелку кусочком хлеба. Потом выпрямился и замер в довольно напряженной позе.

— Чтоб зря не сидеть, можно пока телевизор включить, — предложил Вексфорд. Он включил телевизор, заиграла музыка Вивальди, но на этот раз мухоморов не было, показывали лису, бегущую через луг. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — мрачно буркнул Берден.

— Ничего, это ненадолго.

Но он ошибся. Прошло пятнадцать минут, а с Берденом по-прежнему ничего не происходило. Он был озадачен.

— Черт возьми, я был уверен, что сработает. Я не сомневался, что к этому времени начнется рвота. Я даже машину не заглушил, потому что думал, вам меня придется в больницу везти.

Вексфорд лишь поднял брови.

— А вы как-то легкомысленно к этому отнеслись, я должен сказать. Остановить меня даже и не пытались. А вам не приходило в голову, что с вашей стороны вышло бы несколько нетактично, если бы со мной что-нибудь случилось?

— Я знал, что ничего не случится. И я предлагал обратиться к специалисту по грибам. — И тут Вексфорд, увидев, каким оскорбленным взглядом, смотрит на него Берден, захохотал. — Дружище Майк, простите меня. Но вы же знаете меня, неужели вы могли подумать, что я позволил бы вам рисковать жизнью с этими грибами? Я с самого начала знал, что вам ничего не грозит.

— Можно ли узнать почему?

— Можно. Вы бы и сами это знали, если бы внимательнее посмотрели на книгу Корин Ласт. Под рецептом рагу из белого навозника там стояла приписка: «О сопутствующих напитках смотри страницу 171». Я посмотрел на страницу 171, и там мисс Ласт указывала рецепты вина из первоцвета и джина с терновым соком. Оба напитка довольно крепкие. Разве стала бы она рекомендовать пить вино и джин с этими грибами, если бы существовал хоть малейший риск отравления? Нет. Если она хотела, чтобы ее книга продавалась, она не стала бы этого делать. Не стала бы, если не хотела получить сотни разгневанных писем и вызовов в суд.

Берден немного оживился, а потом и сам засмеялся.



Через несколько минут они пили кофе.

— Кажется мне, сейчас самое время немного подумать логически, — сказал Вексфорд. — Сегодня утром вы сказали, что мы скорее ищем доказательства не убийства, а попытки убийства. Аксель Кингман мог столкнуть ее с балкона, но никто не видел, как она падала, и не слышал, чтобы он или кто-нибудь другой поднимался в тот день в их квартиру. Однако, если две недели назад ее уже пытались убить, вероятность того, что она все-таки была убита, резко увеличивается.

Берден нетерпеливо произнес:

— Мы через это уже прошли. Все это мы знаем.

— Подождите. Попытка не удалась. Давайте подумаем, как сильно она тогда пострадала. И Кингман, и Худ утверждают, что у нее очень болел живот и ее рвало. К полуночи она уже спокойно спала и на следующее утро была совсем здорова.

— Не понимаю, что нам это дает.

— Это подводит нас к очень важному вопросу, который может быть краеугольным камнем всего этого дела. Вы говорите, что Аксель Кингман пытался ее убить. Для этого ему бы пришлось разработать тщательный план: организовать ужин, пригласить двух свидетелей, сделать так, чтобы жена попробовала рагу заранее и провернуть ловкий трюк с вылавливанием в нужный момент ядовитого гриба из общей миски. Вам не кажется странным, что настолько продуманный план провалился? Что жизни Ханны в действительности ничего не угрожало? А если бы убийство удалось? Любой патологоанатом при вскрытии обнаружил бы в ее теле ядовитое вещество или последствия его воздействия. Мог ли он надеяться выйти сухим из воды, тем более, как мы установили, ни один из свидетелей не видел, как он накладывал кушанье в тарелку жены, и одного из них тогда даже не было в комнате? Я утверждаю, что никто не пытался ее убить, но кто-то пытался сделать так, чтобы ей стало плохо. Принимая во внимание зловещую репутацию грибов и нескрываемое подозрительное отношение к ним Худа, принимая во внимание то, что брак был неудачным, это выглядело бы как попытка убийства.

Берден уставился на него.

— Кингман никогда такого бы не сделал. Если бы он это задумал, он бы постарался, чтобы дело дошло до конца, а не выглядело бы попыткой.

— Совершенно верно. И о чем нам это говорит?

Но вместо ответа Берден произнес торжествующим тоном, еще не забыв о недавнем унижении:

— Но в одном вы ошибаетесь! Ей действительно было очень плохо. Ее не просто тошнило и рвало. Кингман и Худ этого не упомянули, но Корин Ласт сказала, что у Ханны двоилось в глазах, и она видела темные пятна, и… — Голос его оборвался. — Черт возьми, неужели вы думаете, что…

Вексфорд кивнул.

— Корин Ласт — единственная из троих упомянула об этих симптомах. Только Корин Ласт может сказать, поскольку жила с ним, была ли у Кингмана привычка мыть посуду сразу после еды. А что она говорит? Что не знает. Разве это не странно? Разве не странно, что именно в ту минуту она встала из-за стола и ушла в прихожую искать свою сумочку? Она знала, что Ханна пила, ей рассказал об этом Худ. Вы говорили, что в тот вечер Худ заехал за ней по ее просьбе. Для чего? У нее есть своя машина, и у меня даже на секунду не возникает мысли, что такая женщина, как Корин, может испытывать к Худу что-либо, кроме презрения.

— Ему она сказала, что у нее что-то с машиной.

— Она просила Худа приехать в шесть, хотя ужин у Кингманов был назначен на восемь. Она напоила его кофе. Довольно странно для такого времени и тем более перед едой. А что происходит дальше, когда он предлагает по пути заехать в паб? Она не говорит «нет», не замечает, что опасно пить, когда ты за рулем. Вместо этого она так долго собирается, что у них уже не остается времени никуда заезжать. Она не хотела, чтобы Худ выпил что-нибудь спиртное, Майк, и она сделала все, чтобы предотвратить это. Сама она, конечно, не пила спиртного и знала, что Кингман — трезвенник. Но, кроме этого, она знала о привычке Ханны начинать пить примерно в шесть часов. Теперь о ее мотивах, которые гораздо убедительнее мотивов Кингмана. Мне она показалась страстной, несдержанной и самоуверенной женщиной. Ханна увела у нее Кингмана. Кингман бросил ее. Так почему не отомстить обоим: убить Ханну и сделать это так, чтобы в преступлении обвинили Кингмана? Если бы она просто убила ее, ей бы не удалось направить подозрение на Кингмана. Но если бы ей удалось убедить всех, будто он уже покушался на жизнь жены, подозрения против него были бы уже очень серьезными. Где она была в прошлый четверг днем? Ничто не мешало ей подняться по лестнице на пятый этаж. Ханна впустила бы ее в квартиру. Все знают, что она интересуется растениями, поэтому, если бы она попросила Ханну провести ее на балкон, чтобы взглянуть на зелень в горшках, Ханна с радостью выполнила бы ее просьбу. Тут перед нами встает загадка пропавшей коньячной бутылки, в которой наверняка еще оставалось содержимое. Если бы ее убил Кингман, он, несомненно, оставил бы бутылку на месте, это как нельзя лучше укладывалось бы в историю с самоубийством. Представьте, как он мог бы этим воспользоваться: «Из-за алкоголя моей жене стало плохо той ночью. Она узнала, что я перестал ее уважать, и убила себя, потому что алкоголь затуманил ее разум». Корин Ласт унесла бутылку, поскольку не хотела, чтобы стало известно об алкоголизме Ханны, и она давила на Худа, чтобы он скрыл это от нас так же, как скрывал в прошлом от всех остальных. Кроме того, она хотела утаить это, потому что фальшивое покушение на убийство, которое она организовала, зависело от наличия алкоголя в организме Ханны.

Берден вздохнул и вылил последние капли кофе в чашку Вексфорда.

— Но мы это проверили, — сказал он. — Вернее, я это проверил, и комбинация грибов с алкоголем не работает. Вы сами узнали из ее книги, что это не сработает. Да, она принесла грибы из своего сада, но у нее не было возможности подбросить к ним ядовитый гриб, потому что Аксель Кингман сразу бы это понял. А если бы не понял, они бы все отравились, кто пил и кто не пил. До ужина наедине с Ханной она не оставалась, и, когда подавалось рагу, ее не было в комнате.

— Я знаю. Но утром мы с ней встретимся и зададим пару вопросов. — Вексфорд на миг задумался, а потом негромко произнес: — «В его добре источник зла сыскав».[61]

— Что?

— Она именно так и поступила, не правда ли? Это было добро для всех, кроме Ханны. Добро получили все, зло получила Ханна. Я ухожу, Майк. Тяжелый был день. Не забудьте машину выключить. Сегодня вам не судьба попасть в больницу.



Им не удалось пробить стену холодной строгости, которой она окружила себя. Точно сошедшее с картины Климта томное лицо теперь было аккуратно накрашено, и одета она была как скрипачка, актриса или писательница. Об их визите ее предупредили, поэтому образ садовницы она с себя сняла. Длинные руки с гладкой кожей выглядели так, словно никогда не прикасались к земле и не вырывали сорняки.

Где она была после полудня в день смерти Ханны Кингман? Густые изящные брови приподнялись. Дома, у себя, рисовала. Одна?

— Художники работают без зрителей, — высокомерно произнесла она, чуть отклонилась назад и опустила ресницы. Она закурила сигарету и щелкнула пальцами Бердену, чтобы подал пепельницу, как будто он был официантом.

Вексфорд сказал:

— В субботу 29 октября у вас, мисс Ласт, кажется, поломалась машина?

Она лениво кивнула.

Поинтересовавшись сутью поломки, он надеялся подловить ее.

Не получилось.

— На парковке разбили правую переднюю фару, — сказала она. Вексфорд подумал, что она и сама вполне могла разбить фару, но вслух говорить этого не стал. Тем же спокойным голосом она добавила: — Хотите увидеть счет из гаража за починку?

— Это лишнее. — Она не стала бы спрашивать, если бы у нее его не было. — Вы попросили мистера Худа приехать к вам в шесть, насколько я понимаю.

— Да. Я не считаю его таким уж приятным человеком, просто я пообещала его матери яблок, и нам нужно было их собрать засветло.

— Вы угостили его кофе, но алкогольных напитков не предложили. По дороге к мистеру и миссис Кингман вы тоже не пили. Вас не смутила мысль о том, что вы едете на ужин в дом, где вам не предложат даже стакана вина?

— Я знаю привычки мистера Кингмана. — «Но не настолько, — подумал Вексфорд, — чтобы сказать, насколько ему свойственно мыть тарелки сразу после еды». Уголки ее губ дрогнули, выдав ее немного. — Меня это не смутило. Я не раб алкоголя.

— Давайте вернемся к грибам. Вы собрали их здесь, 28 октября, и вечером отнесли мистеру Кингману. Вы, кажется, так рассказывали.

— Да. Я собрала их в этом саду.

Эту фразу она произносила твердо и отчетливо, честные, широко раскрытые глаза смотрели прямо на него. Ее слова или, возможно, их необычная прямота натолкнули его на мысль. Но если она больше ничего не скажет, эта мысль погаснет так же быстро, как вспыхнула.

— Если вы хотите их проанализировать, или исследовать, или не знаю еще что, то вы немного опоздали. Их сезон уже почти закончился. — Посмотрев на Бердена, она вежливо улыбнулась. — Но вчера вы собрали последние, не так ли? Так что все в порядке.

Вексфорд, разумеется, не сказал ни слова об эксперименте Бердена.

— Мы осмотрим сад, с вашего позволения.

Она не возражала. Но она ошиблась.

За прошедшие двадцать четыре часа большинство грибов уже превратились в черные ребристые пагоды. И все же два новых гриба протолкнули белые овальные шляпки сквозь сырую траву. Вексфорд сорвал их, она снова не возражала. Зачем же она солгала насчет того, что их сезон близок к концу? Он поблагодарил ее, и она ушла в дом. Дверь закрылась, Вексфорд и Берден вышли на дорогу.

Грибной сезон еще далеко не закончился. Глядя на растущие вдоль дороги грибы, можно было подумать, что он продлится еще несколько недель. Навозники были повсюду, некоторые меньше размером и темнее, чем те, что росли на ухоженной и удобренной лужайке мисс Ласт. Тут же были зеленые и фиолетовые мухоморы, похожие на рога бледные поганки и маленькие шампиньоны, которые росли кругами.

— Не очень-то она возражает против того, чтобы мы изучили их, — задумчиво пробормотал Вексфорд. — Но, кажется, она бы предпочла, чтобы мы проверили те грибы, которые вы собрали вчера, а не те, что я сорвал сегодня. Возможно ли такое, или мне просто показалось?

— Если вам это показалось, значит, мне тоже показалось. Но размышлять на эту тему бесполезно, все равно ведь мы знаем, что их… воздействие не усиливается алкоголем.

— И все же я соберу еще, — сказал Вексфорд. — У вас, случайно, нет бумажного пакета?

— У меня есть чистый платок. Подойдет?

— Должен, — согласился Вексфорд, у которого чистых платков отродясь не водилось.

Он собрал еще с десяток навозников, больших и маленьких, белых и серых, незрелых и старых. Затем сели в машину, и Вексфорд велел водителю ехать к библиотеке. Пробыл он там несколько минут и вышел, неся под мышкой три книги.

— Когда вернемся, — сказал он Бердену, — я хочу, чтобы вы поехали в университет и узнали, могут ли они нам предоставить грибника-специалиста.

Прибыв в участок, он закрылся в своем кабинете с тремя книгами и кофейником. Примерно в полдень к нему постучался Берден.

— Входите, — откликнулся Вексфорд. — Как дела?

— Тот, кто изучает грибы, называется не грибник, — заявил Берден с торжественной серьезностью, — а миколог. И в университете нет таких. Но на факультете есть токсиколог, который совсем недавно издал научно-популярную книгу об отравлениях растениями и грибами.

Вексфорд усмехнулся.

— И под каким заглавием? «Убиваем из-за ничего»? Похоже, он нам подойдет.

— Я сказал ему, что мы будем его ждать в шесть. Будем надеяться, что-то из этого выйдет.

— Не сомневаюсь. — Вексфорд громко захлопнул самую толстую из книг. — Я нашел ответ, — сказал он, — но мне нужно подтверждение.

— Черт возьми, почему вы сразу не сказали?

— Вы не спрашивали. Садитесь. — Вексфорд кивнул на стул с другой стороны стола. — Я говорил, что вы сумеете выполнить домашнее задание, Майк, и вы его выполнили. Только учебник ваш был не самый полный. В нем есть раздел о съедобных грибах и есть раздел о ядовитых грибах, но нет ничего посередине. Этим я хочу сказать, что в вашей книге нет ничего о грибах, которые непригодны для еды, но не вызывают смерть или сильную боль. Здесь нет ничего о тех грибах, которыми человек может отравиться только при определенных условиях.

— Но мы же знаем, что это белые навозники, — возразил Берден. — И если под «условиями» вы понимаете наличие алкоголя в организме, то мы знаем, что на свойства белых навозников алкоголь не влияет.

— Майк, — тихо произнес Вексфорд, — знаем ли мы наверняка, что они ели именно их?

Он разложил на столе свой улов, собранный возле дома и в саду Корин Ласт.

— Вот, посмотрите внимательно на эти.

Озадаченный Берден осмотрел и потрогал с десяток грибов.

— На что мне смотреть?

— На различия, — коротко ответил Вексфорд.

— Некоторые меньше остальных, и те, которые меньше, — темнее. Вы это имеете в виду? Лучше взгляните, как отличаются эти. Тут есть и большие плоские, и совсем маленькие…

— Тем не менее самое незаметное различие здесь самое важное. — Вексфорд разложил грибы на две группы. — Все маленькие и темные были собраны у дороги. Некоторые из больших и более светлых были собраны в саду Корин Ласт, а некоторые тоже у дороги.

Он взял двумя пальцами один гриб из первой группы.

— Это не белый навозник. Это чернильный навозник. А теперь послушайте. — Толстая книга раскрылась на закладке. Медленно и внятно он стал читать: — «Навозник чернильный (coprinus atramentarius) не стоит путать с навозником белым (coprinus comatus). Этот гриб меньше и темнее, но в остальном грибы почти неотличимы. Coprinus atramentarius в приготовленном виде обычно безобиден, однако он не теряет содержащееся в нем химическое вещество, подобное главному компоненту „Антабьюса“, лекарства, применяемого для лечения алкоголизма, которое при употреблении с алкоголем вызывает тошноту и рвоту».

— Мы этого никогда не докажем.

— Насчет этого не знаю, — сказал Вексфорд. — Но для начала мы можем взяться за другую ложь Корин Ласт — ее заявление о том, что грибы, переданные ею Акселю Кингману, она собрала у себя в саду.

ЯН ФЛЕМИНГ Осьминожка



Ян Флеминг (1908–1964) известен всему миру как создатель британского супершпиона Джеймса Бонда. Несмотря на то что его романы не нашли одобрения критиков из-за обилия «постельных» сцен и насилия, они завоевали огромную популярность читателей. Книгами о Джеймсе Бонде зачитывался президент Джон Кеннеди. Можно сказать, что Ян Флеминг в одиночку оживил литературный интерес к шпионскому роману. Жизнь Яна Флеминга до того, как он обратился к литературе, была такой же богатой и многокрасочной, как приключения его вымышленного героя. Ему довелось работать в Москве корреспондентом агентства Рейтер, а позже газеты «Таймс», банкиром, биржевым маклером и издателем. Он служил в добровольческом резерве ВМС помощником директора секретной службы ВМФ. Многие его романы были успешно экранизированы, агента Джеймса Бонда сыграли многие талантливые актеры.

~ ~ ~

— А знаешь что? — сказал майор Декстер Смайт, обращаясь к осьминогу. — Если мне повезет, у тебя сегодня будет настоящий пир.

Говорил он громко, и от его дыхания стекло маски запотело. Поставив ноги на песчаное дно рядом с коралловой глыбой, он выпрямился. Вода доходила ему до подмышек. Он снял маску, поплевал на нее, размазал слюну по стеклу, сполоснул водой и, натянув резиновый ремешок маски на голову, снова наклонился.

Из дыры в коралле за ним все так же внимательно наблюдал глаз, окруженный пятнистым коричневым мешком, только кончик небольшого щупальца несмело выдвинулся на пару дюймов из тени и медленно водил из стороны в сторону поднятыми вверх розовыми присосками. Декстер Смайт удовлетворенно улыбнулся. Уже два месяца он приручал осьминога, и, будь у него время, через месяц или два они стали бы настоящими друзьями. Но у него не было этого месяца. Может быть, стоит сегодня рискнуть, окунуться и протянуть к щупальцу руку вместо обычного куска сырого мяса на гарпуне? Обменяться рукопожатием, так сказать? «Нет, Осьминожка, — подумал он, — тебе пока еще нельзя доверять». Наверняка в ту же секунду из дыры выскользнут остальные щупальца и обхватят руку. Им достаточно затащить его под воду на каких-нибудь два фута, чтобы пробковый клапан маски автоматически закрылся, и тогда он задохнется в ней или утонет, если удастся ее сорвать. Возможно даже, он успеет ударить гарпуном, но этим Осьминожку не убьешь. Нет. Может, позже, днем. Это будет похоже на русскую рулетку, и шансы такие же: пять к одному. А что, вот быстрый и эксцентричный способ выпутаться из неприятностей! Но не сейчас. Нужно еще решить один любопытный вопрос. К тому же он обещал милейшему профессору Бенгри из института… Декстер Смайт неторопливо поплыл к рифу, глаза его высматривали только один контур: зловещие очертания притаившейся на дне клинообразной скорпены, или, как сказал бы Бенгри, scorpaena plumier.

Кавалер ордена Британской империи, майор (в отставке) Королевской морской пехоты Декстер Смайт сейчас был бледной тенью некогда бравого, находчивого офицера-красавца, покорителя женских сердец, особенно сердец молодых сотрудниц женской вспомогательной службы сухопутных войск, ВМС и армейской транспортной службы, которые обеспечивали работу коммуникационных линий и секретариата того отряда особого назначения, в котором он числился в конце своей служебной карьеры. Теперь ему было пятьдесят четыре, он облысел, и живот его некрасиво свисал над плавками «Джантзен». И он перенес два инфаркта, второй («второе предупреждение», как полушутя выразился его доктор Джимми Гривс, с которым он познакомился, когда, только приехав на Ямайку, отправился в «Клуб принца» играть в покер) случился всего месяц назад. Однако он, в элегантном костюме, скрывающем его варикозные вены, с животом, подтянутым специальным поясом-корсетом, спрятанным под безукоризненно чистым камербандом,[62] был все еще заметной фигурой на коктейлях и званых обедах, устраиваемых на северном побережье. И для его друзей и соседей было загадкой, почему он, в нарушение установленного его доктором правила «не более двух унций виски и десяти сигарет в день», продолжает курить как паровоз и каждый день ложится спать пьяным.

Истина заключалась в том, что Декстер Смайт достиг того рубежа, за которым появляется желание умереть. Причин у подобного состояния было много, но не таких уж сложных. Он крепко привязался к Ямайке, и червь тропической праздности постепенно изрешетил его до такого состояния, что, хоть внешне он напоминал целое, крепкое дерево, под полированной поверхностью лень, неспособность противиться собственным желаниям и слабостям, неизгладимое чувство вины за прошлые грехи и общее отвращение к собственной персоне превратили его некогда твердую древесину в труху. После того, как два года назад умерла Мэри, он никого не любил. Он даже не был уверен, что действительно любил ее, но знал, что не проходило и часа, чтобы его не охватывала тоска по ее любви и ее веселому, неряшливому, ворчливому и зачастую раздражающему присутствию. И хоть он ел их канапе и пил их мартини, майор Смайт не испытывал ничего, кроме презрения, к тем международным отбросам общества, с которыми он водил компанию на северном побережье. Он бы, возможно, смог сдружиться с более интересными людьми (аристократами, владеющими фермами в глубине острова, плантаторами, живущими на берегу, интеллектуалами или политиками), но это потребовало бы постановки перед собой определенной цели, чему препятствовали его лень и душевная апатия, да и о том, чтобы бросить пить, разумеется, тоже не могло быть и речи. Майору Смайту было скучно. Он умирал от тоски. И если бы не одно обстоятельство, он бы давно уже проглотил пузырек барбитуратов, который без труда достал у местного врача. Страховочный трос, который удерживал его над пропастью, был тонок. Сильно пьющие люди обычно отличаются слишком яркими проявлениями своего темперамента. Пьяный сангвиник доходит чуть ли не до истерического веселья и ведет себя как идиот. Флегматик погружается в трясину угрюмого уныния. Холерик — пьяница-забияка, какими их изображают на карикатурах, и вынужден проводить большую часть жизни в тюрьме за избиение людей и порчу вещей. Ну а меланхолика охватывает жалость к себе и слезливая сентиментальность. Майор Смайт был меланхоликом, который жил в своем фантастическом мире птиц, насекомых и рыб, обитавших на пяти акрах его поместья с пляжем (которому он дал название «Волны», что весьма симптоматично) и на коралловом рифе. Больше всего он любил рыб. Он называл их «народ», и, поскольку рифовые рыбки держатся своей территории так же упорно, как большинство небольших птиц, он за два года успел прекрасно изучить их, «любил» и верил, что они любили его в ответ.

Любить они его, может, и не любили, но то, что узнавали его, — это точно, как обитатели зоопарка узнают смотрителей, потому что он каждый день в одно и то же время снабжал их пищей, обдирал водоросли, перемешивал песок и камни для рыб, питающихся на дне, разделывал морских ежей для маленьких хищников и приносил потроха для хищников побольше. И теперь, когда он медленно и тяжело плавал вдоль рифа и через туннели, ведущие в открытое море, его «народ» кружился возле него без страха в ожидании подачек. Рыбы сновали вокруг трезубого гарпуна, который для них был всего лишь щедрой ложкой, подплывали к самой маске, а некоторые бесстрашные драчливые дамочки даже легонько прикасались к его ступням и ногам.

Краем глаза майор Смайт замечал этот яркий «народец» и здоровался с ними про себя; «Доброе утро, Красотка Грегори», — так приветствовал он темно-синюю особу, усеянную голубыми пятнышками, хемихромису, которая была на удивление похожа на флакончик духов «Guerlain Dans La Nuit»; «Извини, милая, не сегодня», — бросал он трепещущей рыбе-бабочке с черными глазками на хвосте; говорил «Пора тебе худеть, малыш» сине-фиолетовой рыбе-попугаю, которая, наверно, весила добрых десять фунтов. Но сегодня у него было дело, и глаза его искали лишь одного представителя его «народа» — единственного его врага на рифе, единственного, кого он убивал при каждой встрече: скорпену.

Скорпены обитают во всех южных водах; к этому семейству относится и рыба-крылатка — главный компонент буйабеса, традиционного блюда марсельских рыбаков. Ее вест-индская разновидность достигает в длину всего двенадцати дюймов и весит около фунта. Без сомнения, это самая уродливая морская рыба, точно сама природа придала ей такой вид специально, чтобы предупредить об опасности того, кто приблизится к этой коричневато-серой в крапинку рыбе с большой шероховатой клинообразной головой. Из-под мясистых качающихся «бровей» злобно смотрят красные глазки, и благодаря окрасу и ломаному силуэту ее практически невозможно заметить на рифе. Несмотря на то что рыба эта не большая, ее густо усеянный зубами рот настолько широк, что может проглотить почти любую из некрупных рыб, обитающих на рифе, но главное ее оружие скрывается в вертикально стоящих спинных плавниках. Передние шипы при прикосновении действуют как иглы шприца; они питаются ядовитыми железами, содержащими достаточное количество дотоксина, чтобы убить человека при попадании в уязвимое место — в артерию, например, или в область сердца, или в пах. Эта рыба является единственной угрозой для тех, кто плавает у рифа, и намного более страшной, чем барракуда или акула, потому что, уверенная в своем камуфляже и оружии, она приходит в движение, только если приблизиться к ней вплотную или прикоснуться. Да и после этого она, двигая широкими, причудливо расцвеченными плавниками, отплывает всего на несколько футов, где либо устраивается на песке, становясь почти неотличимой от куска старого коралла, либо прячется между камнями и водорослями, где заметить ее невозможно. И майор Смайт намеревался загарпунить одну из них и отнести ее своему осьминогу, чтобы проверить, примет он подношение или же отвергнет, что позволит узнать, способен ли один из самых опасных морских хищников распознать смертоносность другого. Проглотит ли осьминог тело, оставив ядовитые шипы? Проглотит ли рыбу целиком? И если да, подействует ли на него яд? Ответы на эти вопросы ждал Бенгри в институте. И сегодня, поскольку существование майора Смайта в «Волнах» подходило к концу, он решил найти ответы, пусть даже ценой смерти любимого Осьминожки, чтобы оставить хоть какое-то воспоминание о своем теперь уже бессмысленном существовании в каком-нибудь пыльном углу института в морских биологических архивах.

Ибо всего каких-то пару часов назад и без того унылая жизнь майора Декстера Смайта изменилась в худшую сторону. Причем настолько худшую, что ему повезет, если через несколько недель (время, необходимое на то, чтобы телеграмма через резиденцию губернатора Ямайки и министерство по делам колоний попала в секретную службу, потом оказалась в Скотланд-Ярде и легла на стол прокурору; и на то, чтобы майора Смайта под полицейским конвоем переправили в Лондон) приговором ему станет пожизненное заключение.

И виновником всего этого был человек по фамилии Бонд, коммандер Джеймс Бонд, который в половину одиннадцатого приехал к нему на такси из Кингстона.



День начался как всегда. Майор Смайт, очнувшись от вызванного снотворным сна, проглотил пару таблеток панадола (состояние сердца не позволяло ему употреблять аспирин), принял душ, позавтракал в тени похожих на большие зонтики миндальных деревьев, потом около часа кормил остатками завтрака птиц. После этого он принял предписанную дозу антикоагулянта и таблеток от давления и оставшееся до второго завтрака время (он несколько месяцев назад передвинул его на полчаса раньше, на половину одиннадцатого) провел за «Дейли глинер». И только он смешал себе «напиток пьяниц» — бренди с имбирным элем, — как услышал шум подъехавшего автомобиля.

Луна, его домоправительница из местных цветных женщин, вышла в сад и объявила:

— К вам какой-то господин, майор.

— Как его зовут?

— Он не представляться, майор. Он просить передать вам, что он от губернатора.

Из одежды на майоре Смайте были только старые шорты цвета хаки и сандалии. Он сказал:

— Хорошо, Луна. Веди его в гостиную и скажи, что я сейчас буду.

И он прошел в свою спальню, надел белую рубашку с коротким рукавом, брюки и причесался перед зеркалом. От губернатора! Зачем это он им понадобился?

Едва войдя в гостиную и увидев высокого мужчину в темном тропическом костюме, стоящего у обращенного к морю большого окна, он каким-то шестым чувством понял, что новости не будут хорошими. Когда мужчина медленно развернулся и направил на него внимательные серо-голубые глаза, майор Смайт почувствовал, что дело, с которым к нему явился человек, будет иметь официальный характер, а когда на его радушную улыбку не последовало ответа, он перестал сомневаться, что дело это каким-то образом направлено против него. И тогда холодок пробежал по спине майора Смайта. «Они» каким-то образом разнюхали.

— Здравствуйте. Я Смайт. Насколько я понимаю, вы от губернатора. Как сэр Кеннет?

Как-то само собой стало понятно, что руку протягивать гостю не стоит. Мужчина сказал:

— Я с ним еще не встречался. Приехал всего пару дней назад. Почти все это время я был в разъездах по острову. Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд. Я из министерства обороны.

Майор Смайт вспомнил этот старый эвфемизм для секретной службы и приветливо произнес:

— А, старая фирма?

Вопрос был оставлен без ответа.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

— Да где угодно. Здесь или в саду? Выпьете что-нибудь? — Майор Смайт погремел кубиками льда в стакане, который все еще держал в руке. — Ром с имбирным элем, местная отрава. Лично я предпочитаю чистый эль.

Ложь с привычной легкостью сорвалась с уст алкоголика.

— Нет, спасибо. Поговорим здесь. — Мужчина небрежно оперся о широкий подоконник из красного дерева.

Майор Смайт опустился на одно из «плантаторских» кресел, которые по его заказу скопировал со старинного образца местный мебельщик, и перекинул одну ногу через низкий подлокотник. Достал из гнезда на другом подлокотнике стакан, сделал глубокий глоток и, стараясь скрыть дрожь в руке, вернул стакан на место.

— Итак, — веселым тоном произнес он, глядя мужчине прямо в глаза, — чем могу быть полезен? Кто-то на северном побережье решил провернуть грязное дельце, и вам понадобилась помощь? Буду рад снова встать в упряжку. Давно это было, но я еще кое-что помню.

— Не возражаете, если я закурю? — Мужчина уже держал в руке портсигар. Небольшая плоская коробочка, рассчитанная на двадцать пять сигарет, была сделана из оружейной стали. Этот небольшой знак, указывающий на общую слабость, немного успокоил майора Смайта.

— Конечно, дружище, курите. — Достав зажигалку, он сделал движение, чтобы встать.

— Не нужно, спасибо, — Джеймс Бонд уже зажег сигарету. — Нет, это не имеет отношения к местным делам. Я хочу… Меня прислали, чтобы… попросить вас припомнить некоторые детали вашей работы на службу в конце войны. — Джеймс Бонд внимательно посмотрел на майора Смайта. — Если конкретнее, время, когда вы работали с Многоцелевым бюро.

Майор Смайт издал резкий, отрывистый смешок. Он так и знал. Он был полностью уверен, что этим все и обернется. Но когда об этом сказал человек из секретной службы, смех майора Смайта стал похож на крик раненого.

— О боже! Старое доброе МБ. Да, веселое было время. — Он снова засмеялся и почувствовал боль в горле, вызванную нарастающим давлением в груди.

Он сунул руку в карман брюк, высыпал на ладонь содержимое маленького пузырька и положил под язык белую таблетку. При этом он заметил, как напрягся мужчина, как внимательно он прищурился. Не бойся, дружище, это не яд. Он сказал:

— Вас ацидоз никогда не беспокоил? Нет? А меня он просто убивает, когда я иногда хвачу лишнего. Вот вчера вечером хотя бы, на вечеринке в клубе «Ямайка». — Он покачал головой. — Да уж, начинаешь понимать, что тебе уже далеко не двадцать пять. Ну да ладно. Давайте вернемся к МБ. Наверное, из наших там уже почти никого не осталось. — Он почувствовал, что боль в груди стала уползать в свое логово. — Что-то связанное с официальной историей бюро?

Джеймс Бонд посмотрел на горящий кончик сигареты.

— Не совсем.

— Я надеюсь, вы знаете, что это я написал почти всю главу о бюро для книги по военной истории? Но это было пятнадцать лет назад. Сомневаюсь, что сегодня я смогу что-то добавить.

— И о тирольской операции? В местечке под названием Обераурах, в миле к востоку от Китцбюхеля?

Одно из названий, не покидавшее его уже пятнадцать лет, заставило майора Смайта снова усмехнуться.

— Это было плевое дело. Никогда я еще не видел такой паники среди военных. Все эти важные гестаповские чины с их девицами, вдрызг пьяные… Документы, которые были нам нужны, сами принесли, и просить не надо было. Я думаю, они надеялись, что это им зачтется потом. Ну, мы их приветили, как положено, а потом отправили в лагерь под Мюнхеном. После этого я о них не слышал. Наверное, большинство из них повесили за военные преступления. Бумажки мы передали в штаб в Зальцбурге. А потом мы двинули дальше, углубились в долину Миттерзилль искать очередной тайник. — Майор Смайт сделал изрядный глоток из стакана и затянулся сигаретой. Потом посмотрел на Бонда. — Это, собственно, и вся история.

— Вы в то время были номером вторым. Командиром был американец, полковник. Кинг из армии Паттона.

— Верно. Прекрасный человек. Усы носил, хотя в Америке это не принято. В местных винах знал толк. Очень образованный парень.

— B рапорте об операции он написал, что передал все документы вам для предварительного ознакомления, поскольку в отряде вы были специалистом по Германии. И после этого вы вернули их обратно со своими замечаниями? — Джеймс Бонд помедлил. — Все до единого?

Майор Смайт как будто не заметил намека.

— Верно. В основном это были списки фамилий. Секретная информация контрразведки. Наши ребята в Зальцбурге были очень довольны. Еще бы, столько новых ниточек! Я думаю, оригиналы до сих пор хранятся в каком-нибудь архиве. Их использовали на Нюрнбергском процессе. Да, черт возьми, — по-приятельски воскликнул майор Смайт, охваченный воспоминаниями, — это были лучшие годы в моей жизни, когда мы с бойцами из МБ гоняли по всей стране. Вино, женщины, песни. Эх, что и говорить!

Тут майор Смайт говорил истинную правду. До 1945 года на войне он попадал во множество опасных и неприятных переделок. Когда в 1941 году формировались диверсионно-десантные отряды, он вызвался одним из первых и был переведен из Королевской морской пехоты в Штаб разработки совместных операций под начальством Маунтбэттена. Там, узнав, что он прекрасно говорит по-немецки (мать Смайта была родом из Гейдельберга), его определили в диверсионно-десантный отряд, проводивший операции за Ла-Маншем, на незавидную должность переводчика. Ему повезло, за два года этой опасной работы он не получил ни царапины и заработал военный орден Британской империи, которым на той войне мало кого награждали. А потом, в преддверии окончательного разгрома Германии, секретной службой и Штабом разработки совместных операций было создано Многоцелевое бюро. Майора Смайта временно произвели в подполковники, и ему была поставлена задача сформировать отряд, который после победы должен был заниматься поиском секретных хранилищ документов гестапо и абвера. Американское Управление стратегических служб узнало об этом нововведении и настояло на том, чтобы работа велась совместно с американскими частями, и в результате появился не один, а шесть отрядов, которые начали работать на территории Германии и Австрии в день подписания акта о капитуляции. Каждый состоял из двадцати человек, имел на вооружении легкий бронетранспортер, шесть джипов, радиостанцию и три грузовика. Отряды подчинялись англо-американскому штабу в составе Главного командования союзных сил, который снабжал их разведданными, полученными от армейской разведки, от Секретной разведывательной службы Великобритании и Управления стратегических служб США. Майор Смайт был вторым номером отряда «А», который бросили в австрийскую землю Тироль, где было множество мест, пригодных для обустройства тайников, а также пролегал путь в Италию, а возможно, и дальше в Европу. Было известно, что именно это место выбрали главным убежищем те люди, которых разыскивали силы МБ. И как майор Смайт только что сказал Бонду, в этом отряде у них была не жизнь, а песня. За все время им даже выстрелить ни разу не пришлось… Если не считать тех двух выстрелов майора Смайта.

Джеймс Бонд как бы между прочим произнес:

— Имя Ганс Оберхаузер вам о чем-нибудь говорит?

Майор Смайт нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Нет, ничего.

Несмотря на тридцать градусов в тени, он задрожал.

— Я освежу вам память. В тот же день, когда вам были переданы для ознакомления документы, в гостинице «Тифенбруннер», где вы были расквартированы, вы расспрашивали насчет лучшего горного проводника в Китцбюхеле. Вас направили к Оберхаузеру. На следующий день вы попросили у командира однодневный отпуск и получили разрешение. Следующим утром, очень рано, вы отправились в шале Оберхаузера. Взяли его под арест и увезли на своем джипе. Это вам о чем-то говорит?

Фраза «освежу память» — сколько раз сам майор Смайт произносил ее, когда пытался загнать в ловушку какого-нибудь немецкого лгуна! Не спеши. Ты готовился к этому много лет. Майор Смайт в сомнении покачал головой.

— Нет, что-то не припоминаю.

— Мужчина с седеющими волосами и хромой ногой. Он немного говорил по-английски — работал лыжным инструктором до войны.

Майор Смайт посмотрел прямо в холодные голубые глаза.

— Извините, ничем не могу помочь.