– Через восемнадцать часов.

– А твои системы вырубятся через два?

– Да.

Виктор сжал руку Рупа.

– Не сейчас не время для выяснения правды, – прошипел он. – Потом.

Руп скривился от боли и испуганно посмотрел на землянина. Тут Виктор заметил, что все остальные замолчали и смотрят на них. Виктор улыбнулся и отпустил руку Рупа и отошел.

– Садитесь, ребята. Посадка может быть жесткой.

Дети испуганно сели на пол, рядом со своими сумками.

– Внимание, приготовиться к посадке!

Главные мысли автора концентрируются в заключительных аккордах повести. Точнее — в двух знаменитых диалогах между Кандидом и выплывшим из небытия Панглоссом:

Шлюпка качнулась и устремилась к планете.

— Ну хорошо, мой дорогой Панглосс, — сказал ему Кандид, — когда вас вешали, резали, нещадно били, когда вы гребли на галерах, неужели вы продолжали думать, что все в мире идет к лучшему?



— Я всегда оставался при моем прежнем убеждении, — отвечал Панглос, — потому что я философ. Мне непристойно отрекаться от своих мнений: Лейбниц не мог ошибаться, и предустановленная гармония есть самое прекрасное в мире, так же как полнота вселенной и невесомая материя.

Виктор, покряхтывая, выбрался из шлюпки и вдохнул прохладный ночной воздух этой планеты. Да-с, посадка могла быть и мягче. Впрочем, жаловаться грех: все живы и это главное, а синяки… ерунда, пройдут.

— Все события связаны неразрывно в лучшем из возможных миров. Если бы вы не были изгнаны из прекрасного замка здоровым пинком ноги в зад за любовь к Кунигунде, если бы вы не были взяты инквизициею, если бы вы не обошли пешком всю Америку, если бы вы не дали хорошего удара шпагой барону, если бы вы не потеряли всех ваших баранов из доброй страны Эльдорадо, вы не ели бы здесь ни цедры в сахаре, ни фисташек.

– Ладно, ребята, до утра будем в шлюпке, а как рассветет, проведем небольшую разведку.

— Это хорошо сказано, — отвечал Кандид, — но надо все-таки возделывать свой сад.

– Эй, что это ты раскомандовался? – не очень вежливо поинтересовался Петер, потирая шишку. – Ты у нас не командир!

Последняя фраза — афоризм на все времена. Он — ключ (хотя и образно-символический) ко всей философии и — шире — ко всему творчеству Вольтера. В нем сконцентрирован социальный оптимизм автора, его вера в «вечное древо жизни», олицетворяющее прогресс человечества.

– Но у нас должен быть кто-то, кого мы должны будем слушаться, – не очень уверенно возразил Алур.

– А почему это должен быть землянин? Я не желаю подчиняться патологическому убийце. – Последние слова явно были повторением слышанного от взрослых, и вряд ли сам Петер понимал до конца их смысл. – Пусть Руп командует. К тому же он и старше.

61. СВИФТ

– Я тоже за это, – влез Шора.

«ПУТЕШЕСТВИЯ ГУЛЛИВЕРА»

Алур немного поколебался.

Вот книга, которую с одинаковым удовольствием читают в любом возрасте! Не про всякую такое можно сказать. Полное ее название соответствует духу и традициям времени — «Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей». Ключевые слова здесь — «некоторые отдаленные страны». В них-то вся прелесть. И даже не в придумках сюжета. Подумать, страна карликов или великанов! Здесь Свифт совсем не оригинален. Великанов небезуспешно описывали и Рабле, и Вольтер. Последний вообще превзошел всю мыслимую и немыслимую фантазию и создал образ инопланетянина Микромегаса, прилетевшего на Сатурн из окрестностей Сириуса, — ростом в 24 тысячи шагов, то есть около 20 километров. Но нет в книгах великих французов того неповторимого очарования, которое излучает английский роман.

– Я тоже за, – наконец решил он.

Думается, потому, что Свифту удалось таким образом построить достаточно бесхитростное изложение (в этом смысле «Гулливер» напоминает «Робинзона Крузо»), что читатель каким-то необъяснимым образом ощущает себя прямым участником всех невероятных событий. Он просто физически чувствуем приколоченные колышками волосы — изощренная хитрости лилипутов, отчего Гулливер не в состоянии поднять голову; щекотку в носу, когда лилипутский офицер засовывает в ноздрю усыпленного пленника острие пики и будит его. Вместе с Человеком-Горой, как его прозвали в Лилипутии, он пьет бочками вино, бродит по узким улицам столицы, тушит пожар с помощью мочеиспускания, принимает участие в светских развлечениях и параде, пропуская марширующие войска между своих ног, сражается с неприятелем и тащит на бечевке вражеский флот. Каждый шаг, который приходится совершать читателю романа, происходит так, словно он сам и есть Гулливер (сначала хирург, а затем капитан).

– А я против, – решительно влезла Велса. – Вы все забываете, что землянин учился именно тому, как выживать в подобных обстоятельствах. Он знает как это делать! А мы попали, между прочим, на планету, где насилие обычное явление. Я ведь изучала социоисторию и знаю тот период, в котором мы оказались.

Далее воображение автора переносится в Бробдингнег — страну великанов, — где все совершается, если так можно сказать, с точностью наоборот: Гулливер сам становится лилипутом — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Его окружают гигантские люди, строения, растения, животные, насекомые. Однако теперь чувство превосходства, которое читатель бессознательно испытывал при чтении первой части («Как же, я такой большой, а они такие маленькие!»), сменяется столь же бессознательной тревожностью и незащищенностью. Именно поэтому, наверное, первая часть свифтовского романа почти всем (особенно детям) нравится больше, чем вторая (и, естественно, последующие).

– Я тоже против, – вмешалась Линка.

Но меня лично еще со школьной скамьи почему-то всегда привлекала третья часть, названная совсем несуразно — «Путешествие в Лапуту, Бальнибари, Лаггнет, Глаббдобдриб и Японию». Здесь описываются совершенно экзотические страны с абсолютно невероятными отношениями между людьми (или точнее — человеко-подобными существами, живущими по законам и правилам, весьма далеким от канонов человеческого общества). Эта часть считается наиболее сатиричной и даже прогностической, так как здесь Свифту удалось умозрительно предвосхитить открытие астрономами спутников Марса.

Лапута — это фантастический летучий остров, на который попадает Гулливер, высаженный пиратами с захваченного ими корабля. Здесь царит на удивление абсурдная жизнь. Колоритно и само описание лапутян:

Теперь все смотрели на Хонга, но тот спрятался за Велсой и испуганно молчал.

У всех головы были скошены направо или налево; один глаз смотрел внутрь, а другой прямо вверх к зениту. Их одежда была украшена изображениями солнца, луны, звезд вперемежку с изображениями скрипки, флейты, арфы, трубы, гитары, клавикордов и многих других музыкальных инструментов, неизвестных в Европе. Я заметил поодаль множество людей в одежде слуг с наполненными воздухом пузырями, прикрепленными наподобие бичей к концам коротких палок, которые они держали в руках. Как мне сообщили потом, в каждом пузыре находился сухой горох или мелкие камешки. Этими пузырями они время от времени хлопали по губам и ушам лиц, стоявших подле них, значение каковых действий я сначала не понимал. По-видимому, умы этих людей так поглощены напряженными размышлениями, что они не способны ни говорить, ни слушать речи собеседников, пока их внимание не привлечено каким-нибудь внешним воздействием на органы речи и слуха. «…»

Островная Лапута имела владения на континенте под названием Бальнибари со столицей Лагадо. Тут Гулливера ожидали новые чудеса, но не во внешнем виде столичных жителей, а в их умах. Свифт создал блестящую сатиру на науку и ученых (надо заметить, — всех времен), подробно описав Академию прожектеров:

– Будем считать, что он воздержался, – констатировал Петер. – Итак, большинством голосов командиром выбран Руп.

Первый ученый, которого я посетил, был тощий человек с закопченным лицом и руками, с длинными всклокоченными и местами опаленными волосами и бородой. Его платье, рубаха и кожа были такого же цвета. Восемь лет он разрабатывал проект извлечения из огурцов солнечных лучей, которые предполагал заключить в герметически закупоренные склянки, чтобы затем пользоваться ими для согревания воздуха в случае холодного и дождливого лета. «…»

Войдя в другую комнату, я чуть было не выскочил из неё вон, потому что едва не задохся от ужасного зловония. «…» Изобретатель, сидевший в этой комнате, был одним из старейших членов Академии. Лицо и борода его были бледно-желтые, а руки и платье все вымазаны нечистотами. Когда я был ему представлен, он крепко обнял меня (любезность, без которой я отлично мог бы обойтись). С самого своего вступление в Академию он занимался превращением человеческих экскрементов в те питательные вещества, из которых они образовались, путем отделения от них некоторых составных частей, удаления окраски, сообщаемой им желчью, выпаривания зловония и выделения слюны.«…». В другой комнате мне доставил большое удовольствие прожектер, открывший способ пахать землю свиньями и избавиться таким образом от расходов на плуги, скот и рабочих. «…»

Виктор немного подумал. Спорить с этими детьми было просто глупо. Да и опасности пока никакой не было. Если она возникнет, тогда можно и наплевать на эти «выборы», а пока… Виктор засмеялся и поднял руки.

После этого мы пошли в школу языкознания, где заседали, три профессора на совещании, посвященном вопросу об усовершенствовании родного языка. Первый проект предлагал сократить разговорную речь путем сведения многосложных слов к односложным и упразднения глаголов и причастий, так как в действительности все мыслимые вещи суть только имена. Второй проект требовал полного упразднения всех слов; автор этого проекта ссылался, главным образом, на его пользу для здоровья и сбережение времени. Ведь очевидно, что каждое произносимое нами слово сопряжено с некоторым изнашиванием легких и, следовательно, приводит к сокращению нашей жизни.

– Сдаюсь. Убедили. Торжественно слагаю с себя обязанности временного командира и передаю их новоизбранному.

На этом невероятные приключения капитана Гулливера не завершились. В Глаббдобдрибе он долго общался с миром призраков, главным образом, с умершими историческими деятелями, великими писателями и учеными. На острове Лаггнет его собеседниками стали бессмертные, дряхлые от старости струльдбруги, не радующиеся дару вечной жизни, а проклинающие его:

Мне никогда не приходилось видеть ничего омерзительнее этих людей. Женщины были еще противнее мужчин. Помимо обыкновенной уродливости, свойственной глубокой дряхлости, они с годами все больше и больше приобретают облик каких-то призраков. Ужас, какой они внушают, не поддается никакому описанию.

Руп немного удивленно посмотрел на него. Он не ожидал подобной быстрой капитуляции. Он явно готовился к спорам, и эта сдача застала его врасплох.

Заключительная 4-я часть романа посвящена путешествию в страну гуигнгимов — так названы прекрасные лошади с развитым интеллектом, которые живут в сравнительно совершенном обществе и правят одичавшими и малоумными людьми. Современное ему общественное устройство представлялось Свифту далеким от совершенства. Потому-то он и придумал утопический мир, казавшийся ему более правильным. Увы, более чем за 270 лет, прошедших со времени выхода бессмертного романа об удивительных путешествиях Лемюэля Гулливера, совершенства во взаимоотношениях людей нисколечко не прибавилось, а глупости и мерзости ничуть не поубавилось.

– Я… э… спасибо всем за доверие… А пока до утра посидим в шлюпке, а утром проведем разведку.

62. ШИЛЛЕР

«КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ»

Велса невежливо фыркнула, услышав повторение того, что говорил Виктор. Руп покраснел и покосился на нее, однако благоразумно удержался от дискуссии с ней. Она была хоть и младше, но язык у нее подвешен был хорошо, и отбрить могла запросто, несмотря на новый статус Рупа. В этом никто не сомневался.

Шиллер — один из самых плодотворных создателей возвышенных идеалов — политических, нравственных, эстетических. За философскую одухотворенность его особенно любили в России. Белинский сравнивал драмы Шиллера с огненной лавой клокочущего вулкана. Достоевский воспитывался на Шиллере, который, по словам русского писателя, «оставил клеймо» в самой русской душе. У Пушкина Шиллера читает в ночь перед роковой дуэлью Владимир Ленский. Одним из последних авторов, которого читали незадолго перед смертью парализованному Ленину, тоже был Шиллер.

Творчество великого немецкого поэта и мыслителя многоцветно, как радуга: лирика, баллады, трагедии, трактаты по философии искусства. Два века не сходят со сцен всех театров мира такие шедевры, как «Разбойники», «Дон Карлос», «Орлеанская дева», «Мария Стюарты, «Вильгельм Телль», отдельные части трилогии «Валленштейн». Но самую громкую славу в истории мировой драматургии приобрела «мещанская трагедия», как озаглавил ее сам автор, под интригующим названием «Коварство и любовь». Она вместила в себя квинтэссенцию гуманистических идей эпохи Просвещения. Еще ее называют первой немецкой тенденциозно-политической драмой, литературным манифестом грядущих буржуазных революций.

Но теперь Руп не знал что сказать.

На непреодолимых сословных противоречиях и строится вся коллизия мещанской трагедии. Фердинанд и Луиза горячо и беззаветно полюбили друг друга. Но сословные предрассудки тяготеют над их любовью, как злой рок. Фердинанд — дворянин, сын высокого сановника, второго по значению человека в государстве-герцогстве тогдашней лоскутной Германии. Шестнадцатилетняя Луиза — дочь всего лишь простого музыканта. В XVIII веке этого было вполне достаточно, чтобы привести к трагедии. Когда влюбленные попытались стать выше сословных ограничений, то немедленно натолкнулись на деспотичный беспредел и самые низменные моральные принципы, которыми руководствовались представители феодально-бюрократической элиты, пользуясь своим безграничным правом по собственному усмотрению и произволу вершить судьбы людей.

Ситуация осложняется еще и конфликтом поколений. Отец Фердинанда не просто чинит сыну всевозможные препятствия, заставляя его жениться на любовнице герцога, но еще и всячески унижает семью Луизы, а ее саму низводит в глазах окружающих до уровня уличной потаскушки. Юноша защищает свою любимую со шпагой в руке, а затем пускает в ход самый верный козырь: он угрожает разоблачить отца и передать его в руки правосудия, так как знает, что двадцать лет назад г-н Президент фон Вальтер физически уничтожил своего предшественника, чтобы занять его место. Тогда силы зла, облаченные в расшитые золотом дворянские камзолы, используют обходной маневр и пытаются разлучить влюбленных с помощью изощренной интриги: оклеветать Луизу в глазах Фердинанда при помощи обманного письма, угрозами вытребованного у девушки. Юноша поддается на провокацию и в порыве безумной ревности подсыпает возлюбленной в стакан с лимонадом мышьяк. Правда открывается быстро, но поздно: Луиза умирает, а Фердинанд в полном отчаянии допивает яд и тоже гибнет.

– Может стоит пойти немного поспать и отдохнуть? – мягко посоветовал Виктор.

Таков в целом бесхитростный, хотя и несколько запутанный, сюжет, за которым скрыта серьезная политическая и нравственная подоплека. Острие шиллеровской трагедии, как, впрочем, всех его драм, направлено против тирании и деспотизма, в какие бы одежды они ни рядились. Великий немецкий мыслитель-гуманист не боится обличать и разоблачать кровавую сущность полицейско-бюрократического режима, который в момент написания пьесы носил отнюдь не абстрактный характер. Это с гонителя и хулителя поэта герцога Вюртембергского Карла-Евгения, торговавшего по всему миру «пушечным мясом» — собственными поданными, списана знаменитая сцена расстрела молодых рекрутов (так, что аж мозг брызнул на мостовую), за которых получил шкатулку с бриллиантами для своей любовницы герцог из трагедии Шиллера.

– А? Да, пойдемте отдыхать.

Безусловно, «Коварство и любовь» написана по всем законам и канонам театрального жанра. Герои нередко изъясняются на языке самых возвышенных и вдохновенных трактатов.

Луиза:

— Эту частицу времени, крохотную, будто капля росы… да ее с жадностью поглотит самая мечта о Фердинанде.

Переживания последних часов дали о себе знать, и вскоре спасательная шлюпка наполнилась спящими детьми. Во сне никто из них не заметил, как отключились основные системы шлюпки. Постепенно погасли все индикаторы на пульте. Дольше всех горел огонек, сигнализирующий о работе аварийных систем, но вскоре погас и он.

— Но помните, что, как скоро вы и он под венцом сомкнете уста в поцелуе, мгновенно вырастет перед вами призрак самоубийцы.

— Всей бесконечности и моему сердцу не вместить одной-единственной мысли о нем. Фердинанд:

* * *

— Пусть между нами вырастут целые горы — для меня это лишь ступени, по которым я взлечу к моей Луизе. Бури, насылаемые на нас враждебным роком, еще сильнее раздуют пламень чувств моих, опасности придадут моей Луизе еще большую прелесть… Отринь же страх, моя любимая!

— Отец! Вы злобный пасквиль на Божество, ибо оно из превосходного палача сотворило плохого министра.

— Застигнутая врасплох совесть, благодарю тебя! Ты сделала чудовищное признание, зато скорое и правдивое, — мне незачем прибегать к пытке.

– Господин! Господин! Срочное сообщение!

Язык Шиллера не спутаешь ни с чем. У него многие научились думать и говорить по-другому. В заключительной сцене, когда Луиза уже мертва, а умирающий Фердинанд произносит свой последний монолог, накал страстей достигает своего апогея. И Шиллеру удается добиться этого образными средствами одного лишь языка:

Фердинанд.

Хозяин недовольно вышел из своей каюты.

Только два слова, отец! Они недешево будут мне стоить… У меня воровски похищена жизнь, похищена вами. Сейчас я трепещу так, как если бы я стоял перед лицом божьим, — ведь я же никогда не был злодеем. Какой бы удел ни достался мне в жизни вечной — вам достанется иной. Но я совершил убийство (угрожающе повысив голос), убийство, и ты не можешь от меня требовать, чтобы я один шел с этой ношей к всеправедному судии. Большую и самую страшную ее половину я торжественно возлагаю на тебя. Донесешь ты свою ношу или нет — это уж дело твое.

(Подводит его к [мертвой] Луизе)

– Что там?

Смотри, изверг! Насладись чудовищным плодом своего хитроумия! На этом искаженном мукою лице написано твое имя, и ангелы мщения его прочтут… Пусть ее тень отдернет полог в тот миг, когда ты вкушаешь сон на своем ложе, и протянет тебе свою руку, холодную, как лед! Пусть ее тень возникнет перед очами твоей души, когда ты будешь умирать, и оборвет последнюю твою молитву! Пусть ее тень станет у твоей могилы в час воскресения мертвых — и перед самим Богом, когда ты явишься на его суд!

(Лишается чувств.)

Для Президента фон Вальтера расплата наступила гораздо раньше. Потрясенный самоубийством сына, он раскаивается в содеянном и сдается стражникам.

– Вот, пришла шифровка с…

В полном соответствии с названием в трагедии — два центра притяжения, два несовместимых полюса — Коварство и Любовь. Коварство оказывается более изощренным и, казалось, восторжествовало над Любовью. Но Любовь все-таки побеждает. Она побеждает через Правду! Хотя и ценой смерти. Но во имя той любви, которая никогда не умрет. В тех, кто читает Шиллера!

– Я знаю, откуда она. – Хозяин молча взял кристалл с сообщением, вставил в свой портативный компьютер, а в специальное гнездо вставил карточку с шифром. Текст на экране мгновенно преобразовался таким образом, что его стало возможно прочитать.

63. ГЁТЕ

«ФАУСТ»

– Та-ак! – протянул Хозяин, переваривая новость. Он быстро вошел к себе и связался с мостиком. – Капитан, прекращайте поиски шлюпки и возвращаемся. Похоже, наши беглецы нашлись. Зайдите ко мне.

Если бы была поставлена задача: назвать 10 или даже 5 самых великих книг всех времен и народов, — то в их числе обязательно оказался бы гетевский «Фауст», объединивший в себе высокую поэзию, классическое совершенство и глубочайшую философскую мысль. Фауст — реальное историческое лицо: бунтарь, врач, алхимик и чернокнижник, живший в XVI веке в Германии. Уже при жизни его сопровождала молва: запродал, дескать, душу дьяволу. Именно по этой причине он и стал персонажем фольклорных народных книг и кукольных фарсов. Но не только их. Фауст — герой драмы англичанина и современника Шекспира Кристофера Марло, одноименного романа немца Клингера — основоположника предромантического течения «Буря и натиск» (ему принадлежит пьеса с таким названием), а также ряда других литературных произведений.

Но только шедевр Гете обрел величие навсегда. «Фауст» — вершина гуманистической мысли, великая драматическая эпопея о Человеке, возвышенности и низменности его страстей, беспрестанных блужданиях в поисках истины и смысла жизни, взлетах и падениях, обретении Свободы и Любви.

До прихода капитана Хозяин еще раз прочитал сообщение, потом усмехнулся. Все-таки сегодня им определенно везет.

При жизни Гете самой знаменитой его книгой считались «Страдания юного Вертера». Вся Европа на протяжении нескольких десятилетий рыдала над этим романом. Странная мода на самоубийства из-за неразделенной любви превратилась чуть ли не в эпидемию: сотни молодых людей последовали дурному примеру Вертера и малодушно покончили с собой. Наполеон Бонапарт в юности бредил «Вертером», читал его много раз и даже брал его с собой в бесславный египетский поход. Став императором, в зените своей славы, он, у ног которого лежала вся Европа, встретился в Эрфурте с тогда уже шестидесятилетним властителем своих юношеских дум и выразил ему искреннее и неподдельное восхищение. Современного читателя столь знаменитый и популярный в прошлом роман за живое больше не задевает, оставляя, как правило, совершенно равнодушным: «страдания» выглядят малоубедительными, слезливо-сентиментальными и уж никак не оправдывающими самоубийство. Иное дело «Фауст» — котел страстей невероятного накала и величайшего напряжения ума, кладезь неисчерпаемой мудрости, книга на века и тысячелетия.

– Звали, господин?

Над своей Главной книгой Гете трудился, по существу, всю жизнь, в общей сложности около шести десятилетий: первые наброски были сделаны еще в студенческие годы, последние исправления — за месяц до смерти, последовавшей в 1832 году. Первоначально существовал так называемый «Пра-Фауст», уничтоженный самим автором. Затем публиковались разные фрагменты. В 1808 году увидела свет 1-я часть великой книги. Затем последовала творческая пауза, и лишь с 1825 года Гете активно приступает к работе над 2-й частью, которая была опубликована уже после смерти (в тот же год) гениального поэта.

Современники ждали окончательной версии «Фауста» почти четверть века. Ныне он воспринимается как цельное произведение, в органичном единстве обеих частей, пронизанных общей идеей. Несмотря на кажущуюся хаотичность и несвязность отдельных сцен и вставных эпизодов, здесь нет ни одного лишнего камня — от начального Посвящения, которое приводило в восторг Шиллера, до последнего аккорда — заключительного двустишия о Вечной женственности, которое породило непрерывную череду философских интерпретаций и поэтических подражаний — от европейских романтиков до русских символистов.

– Заходи, капитан. Читай.

В процессе работы над, как он сам выразился, «главным делом» жизни и творчества Гете сформулировал идейный стержень великой драматической эпопеи:

Идеальное стремление проникнуть в природу и прочувствовать ее целостно.

Капитан прочитал сообщение и нахмурился.

Появление духа как гения мира и действия.

Спор между формой и бесформенным.

– Но что они забыли на Нордаке?

Предпочтение бесформенного содержания пустой форме.«…»

Наслаждение жизнью личности, рассматриваемое извне.

– Не знаю. Их засекла служба наблюдение, но ничего предпринимать не стали, только поставили глушение сигнала. Однако наши беглецы, похоже, даже не пытались выйти на связь с содружеством. По крайней мере, ни одной попытке засечено не было. А вот почему они там оказались… Скорее всего, взрыв их корабля для них тоже не прошел бесследно и шлюпка после этого не смогла продолжить полет. Вот и была выбрана самая ближайшая планета. Да ты же и сам читал так называемую систему «Экстремал» и сам мог предположить, как действовал компьютер шлюпки.

В смутной страсти — первая часть.

Наслаждение деятельностью вовне. Радость созидательного созерцания красоты — вторая часть.

Внутреннее наслаждение творчеством…

– Значит, на лайнере посадили в шлюпку детей и отправили их в содружество в надежде, что они спасутся?

Главными носителями и выразителями данных идей выступают две центральные и вроде бы полярные фигуры — Фауст и Мефистофель. Казалось бы, два живых воплощения Добра и Зла. Но нет! Фауст — вовсе не ходячая добродетель, в 1-й части в конечном счете именно он — первопричина множества смертей — и Маргариты — своей возлюбленной, и ребенка — плода их тайной любовной связи, и усыпленной навсегда матери Маргариты, и ее брата, убитого в поединке. Столько смертей — и все ради удовлетворения минутной похоти.

И все же Фауст — носитель духа величайшего борца — за Жизнь, за Истину, за Любовь, за Бессмертие! Его творческие искания направлены прежде всего на преодоленивание существующего нетерпимого положения. Он стремится вырваться за пределы порочного круга Лжи. Спасением от утраты веры в жизнь, людей, знание может быть только любовь:

– Так написали наблюдатели. Наш «Глаз» засек их при посадке. Да ты же обо всем прочитал. Восемь детей. Вряд ли там есть кто еще. Такие шлюпки рассчитываются на пять человек. – Тут хозяин презрительно хмыкнул. – Подобного можно было ожидать от этих идиотов из содружества. Надо же, детей спасали. Вместо того чтобы посадить в шлюпку сильных взрослых мужчин, у которых есть возможность спастись в экстремальной ситуации, они спасают детей. Ну и пусть расплачиваются за свое милосердие.



Не расстравляй мне язвы тайной.
В глубоком знанье жизни нет —
Я проклял знаний ложный свет,
А слава… луч ее случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмыслена как сон… Но есть
Прямое благо: сочетанье Двух душ…

(Перевод Александра Пушкина)


– Прикажите уничтожить их?

Не менее противоречив и величественней в этом своем противоречии Мефистофель. Да, он — дьявол, исчадье ада, его цель — завладеть душой Фауста. Но он же — носитель здорового скептицизма, живой диалектики:



Я отрицаю все — и в этом суть моя,
Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет…

(Перевод Николая Холодковского)


Таким образом, Мефистофель — носитель разрушающего начала — одновременно и созидательная сила, ибо разрушает он старое, отжившее, на месте которого тотчас же возникает новое более прогрессивное. Отсюда и творческо-диалектический лозунг Мефистофеля: «Я вечно хочу зла и вечно творю благо». Он не столько стремится напакостить, сколько следует самим объективным и далеко не идеальным законам человеческого бытия, подстраиваясь под темные страсти и страстишки окружающего люда и, в первую очередь, конечно, своего якобы антипода — Фауста. На самом же деле, по большому счету, по заложенной в них диалектической сущности они — если не близнецы-братья, то уж наверняка две стороны одного и того же неискоренимого противоречия стержня всей жизненной коллизии.

– Ты считаешь меня способным убить детей? Нет уж. Сами сдохнут. Нордак – это не прилизанная планета содружества с кучей защитных систем, которые проследят за всем и не дадут простудиться и оступиться. Просто уничтожьте шлюпку и все. Без нее они не смогут выйти на связь с содружеством, а на планете, как я уже говорил, им не выжить.

А кто ближе самому автору? Похоже, оба. С одинаковой самоотверженностью он вложил душу в обоих. Ибо истина — не в разрыве полярных противоположностей, а в их соединении, что и выражает реальное борение как источник всякого развития.

Капитан поклонился и удалился.

Сюжет «Фауста» хрестоматийно прост. Познавший все, во всем разочаровавшийся и переполненный тоской старик-ученый (Фауст) решает раз и навсегда покончить с жизнью, приняв яд, — но тут появляется дьявол-искуситель (Мефистофель) и предлагает сделку: он вернет старику молодость, вкус к жизни, исполнит любое его желание, но взамен, разумеется, придется отдать душу. Причем дьявол не торопит — Фауст сам решит — но лишь достигнув высшего блаженства, — что пришла пора отдавать долг:

Хозяин проводил его задумчивым взглядом. Кажется, капитан заслуживал повышения. Надо будет его запомнить. Он сделал себе пометку и стал решать другую проблему.



Едва я миг отдельный возвеличу,
Вскричав: «Мгновение, повремени!» —
Все кончено, и я твоя добыча,
И мне спасенья нет из западни.
Тогда вступает в силу наша сделка
Тогда ты волен, — я закабален.
Тогда пусть станет часовая стрелка,
По мне раздастся похоронный звон.

(Перевод здесь и далее Бориса Пастернака)


Соглашаясь на коварное предложение, Фауст вовсе не так уж прост и наивен, как может показаться поначалу. Носитель высшей философской мудрости, он прекрасно понимает: остановки не будет, ибо движение вечно. Знает это и Гете. Потому-то в финале душа достигшего наконец высшего счастья и умершего Фауста не переходит в безраздельное владение Мефистофеля. За нее идет борьба между силами света и тьмы, добро побеждает зло, а дьявол остается ни с чем. Общий итог великого творения Гете лучшее подтверждение сказанному:



Все быстротечное — Символ, сравненье.
Цель бесконечная Здесь — в достиженье.
Здесь заповедность Истины всей.
Вечная женственность Тянет нас к ней.



Глава 4

Но между появлением Мефистофеля, заключением сделки, обретением молодости в 1-й части и смертью (а по существу — шагом в бессмертие, в вечную загробную жизнь) во 2-й части — еще долгая, богатая незаурядными событиями жизнь героя. На его пути, воссозданном поэтическим гением Гете, два Светоча любви — Маргарита и Елена Прекрасная. Первая — невинная и хрупкая девушка (при знакомстве с Фаустом ей 14 лет), живая и трепетная, как полевой цветок. Вторая — символ женской притягательности и неисчерпаемой чувственности, однако далеко не образец супружеской верности: напомним, что за свою полную приключений жизнь Елена сменила не одно брачное ложе, окончательно перессорила Олимпийских Богов и стала причиной долгой и кровопролитной Троянской войны. И все же в памяти людской она осталась идеалом красоты и наслаждения, которого и пожелал достичь Фауст, естественно, не в абстрактном, а в чувственно-материализованном виде.

С помощью всемогущего Мефистофеля Фауст стал последним по счету любовником Елены. И все же подлинную славу Гете и всей немецкой литературе принес образ Маргариты (Гретхен). История обольщенной и погубленной девушки традиционна для мировой культуры, включая фольклор. В «Фаусте» найдено нетрафаретное решение этой трагически-неувядающей темы. Ужаснувшись в содеянном, Фауст пытается спасти осужденную к отсечению головы возлюбленную, вызволить ее из камеры смертников. Сцена в тюрьме — одна из вершин поэтического гения Гете.

Нордак

Однако спасение Гретхен произошло не с помощью нечистой силы, а при участии Божественного провидения. Спасенная на небесах, Маргарита в финале трагедии возвращается к своему неверному возлюбленному в виде бестелесной души из свиты Богоматери. Более того, она становится провожатой в эмпирей души Фауста, вырванной из лап дьявола, подобно тому, как это ранее произошло с Беатриче в Дантовом «Рае».

Когда Руп проснулся, то он даже не сразу сообразил, где находится. В тесном помещении спасательной шлюпки царила полная темнота. Руп сразу понял, что это значит – вышли из строя все системы. Тем не менее, он не волновался. Реакторы целы и по-прежнему дают энергию, а значит, не составит большой проблемы кинуть от них дополнительную линию энерговода для питания некоторых механизмов. Конечно, полностью шлюпку им не оживить, однако провести освещение можно.

В итоге своих мучительных исканий и странствий по реальным и ирреальным мирам Фауст наконец приходит к выводу, что самое прекрасное, из-за чего стоит жить и не страшно умереть, — это служение людям. К построению справедливого и гармонически прекрасного общества он и приступает:



Вот высший и последний подвиг мой!
Я целый край создам обширный, новый,
И пусть мильоны здесь людей живут,
Всю жизнь в виду опасности суровой,
Надеясь лишь на свой свободный труд
«…»
Я предан этой мысли! Жизни годы
Прошли не даром, ясен предо мной
Конечный вывод мудрости земной:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день идет за них на бой!
Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной
Дитя, и муж, и старец пусть ведет,
Чтоб я увидел в блеске силы дивной
Свободный край, свободный мой народ!
Тогда сказал бы я: мгновенье,
Прекрасно ты, продлись, постой!
И не смело б веков теченье
Следа оставленного мной!
В предчувствии минуты дивной той
Я высший миг теперь вкушаю свой.

(Перевод Николая Холодковского)


Руп достал фонарик, похвалив себя за предусмотрительность, когда догадался положить его перед собой. Включил и уменьшил его яркость до минимума. Осмотрелся. Недалеко от него спала Велса, к которой доверчиво прикорнул Хонг. Петер и Шор также предпочитали держаться вместе и спали перед пультом управления шлюпкой. Алур лежал чуть в стороне от всех, если это было вообще возможно в такой тесноте. Не сразу Руп сообразил, что кого-то здесь не хватает.

Как и все великие произведения, «Фауст» философски афористичен. Одна-две строки выражают в нем глубочайшую мысль, которую порой не способен кратко сформулировать толстый схоластический фолиант. Это относится и к знаменитому афоризму о несовместимости пустого теоретизирования и живой многоцветной жизни: «Теория, мой друг, сера, но вечно зелено древо жизни». Это относится и к великому лозунгу самого Гете, вложенному им в уста Фауста, который и поныне повторяют все преобразователи мира: Im Anfang war die Tat! — Вначале было дело!

– Черт, а куда это землянин делся? – спросил он себя сквозь зубы. К землянину он вообще испытывал смешанные чувства. С одной стороны он его боялся ужасно, вспоминая все те рассказы из газет, в которых говорилось о земных военных. А с другой этот Виктор ничуть не походил на тех маньяков, как их представляла печать. Нехотя он вынужден был признать, что Виктор действительно сумел заставить их работать, когда растерялся даже сам Руп. Тем не менее, то, что его выбрали командиром, он считал вполне закономерным. А значит, он в ответе и за этого землянина.

64. БАЙРОН

Руп еще раз ругнулся и нехотя поднялся, направляясь к выходу. Автоматика не работала, и люк пришлось открывать вручную. Когда это удалось, то в глаза неожиданно ударили лучи восходящей звезды. Как помнил Руп из справочника, она называлась Логос. Он немного постоял, привыкая к свету. Только когда в глазах перестали мельтешить разноцветные пятна, он заметил землянина, спокойно сидевшего на земле и наблюдавшего за восходом.

«ПАЛОМНИЧЕСТВО ЧАЙЛЬД-ГАРОЛЬДА»

Герой знаменитой поэмы Байрона с момента опубликования ее первых глав сразу же стал символом романтического направления в литературе. Герой-скиталец, разочарованный во всем — в жизни, любви, друзьях, традиционных ценностях и возвышенных идеалах — быстро сделался кумиром и объектом Для подражания для тысяч молодых людей в разных уголках Европы и Америки. Чайльд-Гарольд и его автор оказали колоссальное влияние на русскую поэзию и прозу: отблески романтического героя пали и на Чацкого, и на Онегина, и на Печорина (главный герой пушкинского романа в стихах так и именуется — «москвич в Гарольдовом плаще»).

– Уже встал? – поинтересовался он, не поворачивая головы.

Байрон никогда не идеализировал своего героя и отрицал какое бы то ни было сходство с собой. Гарольд — абсолютный (не разумный даже) эгоист, циник и прожигатель жизни. Таких во все времена было предостаточно, а в Наполеоновскую эпоху — и подавно. Но Байрон создал обобщенный тип, ставший символом. Вот доподлинная характеристика Чайльд-Гарольда:

– Ты должен был сообщить мне, что собираешься уходить из шлюпки!



Жил в Альбионе юноша. Свой век
Он посвящал лишь развлеченьям праздным,
В безумной жажде радостей и нег
Распутством не гнушаясь безобразным,
Душою предан низменным соблазнам
Но чужд равно и чести и стыду,
Он в мире возлюбил многообразном,
Увы! лишь кратких связей череду
Да собутыльников веселую орду.

(Перевод — здесь и далее — Вильгельма Левика)


Землянин повернулся и с иронией посмотрел на него. Руп под этим ироничным взглядом почувствовал себя крайне неуютно.

Не прожив на свете и двадцати лет, герой Байрона ощутил пресыщение жизнью и отправился скитаться по миру:

– Что, уже командира из себя строишь?



Но вдруг в расцвете жизненного мая,
Заговорило пресыщенье в нем,
Болезнь ума и сердца роковая,
И показалось мерзким все кругом:
Тюрьмою — родина, могилой — отчий дом.



Вот, собственно, и весь сюжет знаменитой поэмы. Далее следуют описания различных стран, которые посещает нигде не испытывающий покоя Чайльд-Гарольд: Португалия, Испания, Греция, Албания, Бельгия, Германия, Швейцария, Италия. Впечатления героя перемежевываются с впечатлениями самого автора и сопровождаются обширными экскурсами в мировую историю. В этом смысле Время-Хронос — один из незримых героев поэмы. В «Чайльд-Гарольде» Байрон сумел достичь гениального поэтического эффекта — сплава Прошлого — Настоящего — Будущего. Незабываемы воссозданные им картины различных исторических событий. Резкими, откровенными мазками, сродни живописи Гойи, рисует он эпизоды испанского всенародного восстания против наполеоновских оккупантов:

– Слушай ты… в конце концов, нравится тебе это или нет, но выбрали меня. Поэтому тебе стоит слушаться меня!



Ты видишь трупы женщин и детей
И дым над городами и полями?
Кинжала нет — дубиной, ломом бей,
Пора кончать с незваными гостями!
На свалке место им, в помойной яме!
Псам кинуть труп — и то велик почет!
Засыпь поля их смрадными костями
И тлеть оставь — пусть внук по ним прочтет,
Как защищал свое достоинство народ!



– Разве я нарушил твой приказ? По-моему, запрета на выход из шлюпки не было.

Не менее впечатляющи воспоминания о Великой французской революции и ее апостоле Жан-Жаке Руссо:



И, молнией безумья озаренный,
Как пифия на троне золотом,
Он стал вещать, и дрогнули короны,
И мир таким заполыхал огнем,
Что королевства, рушась, гибли в нем.
Не так ли было с Францией, веками
Униженной, стонавшей под ярмом,
Пока не поднял ярой мести знамя
Народ, разбуженный Руссо с его друзьями.



– А… э…, – Руп действительно не запрещал никому покидать шлюпку и поэтому немного растерялся.

Многие эпизоды и отступления насыщены глубоким философским содержанием, размышлениями над судьбами мира, сущностью мироздания и месте человека в системе природы:

– К тому же, чтобы сообщить о своем выходе, мне пришлось бы разбудить тебя.



Природа-мать, тебе подобных нет,
Ты жизнь творишь, ты создаешь светила.
Я приникал к тебе на утре лет,
Меня, как сына, грудью ты вскормила
И не отвергла, пусть не полюбила.
Ты мне роднее в дикости своей,
Где власть людей твой лик не осквернила.
Люблю твою улыбку с детских дней,
Люблю спокойствие — но гнев еще сильней.
Иль горы, волны, небеса — не часть
Моей души, а я — не часть Вселенной.



– Зачем ты вообще вышел? – угрюмо спросил Руп.

Байрон зарекомендовал себя не только как великий поэт, которому в то время на европейском континенте не было равных, но и оригинальным мыслителем, доходящим до высших высот космистских обобщений:



О звезды, буквы золотых письмен
Поэзии небесной! В них таится
И всех миров, и всех судеб закон.
И тот, чей дух к величию стремится,
К ним рвется ввысь, чтоб с ними породниться.
В них тайна, ими движет Красота.
И все, чем может человек, гордиться,
«Своей звездой» зовет он неспроста, —
То честь и счастье, власть и слава, и мечта.
«…» И, влившись в бесконечность бытия,
Не одинок паломник одинокий,
Очищенный от собственного «я»…



– Расставил сигнализацию по окружности. Она была в нашем наборе. Просто не хотел, чтобы к нам кто-нибудь подошел незаметно.

«Паломничество Чайльд-Гарольда» писалось постепенно: между первыми двумя главами (песнями), увидевшими свет в год нашествия Наполеона на Россию, и следующей 3-й главой прошло четыре года. Затем, спустя еще два года, была опубликована заключительная 4-я песнь. Все вместе они и составили славу и гордость английской поэзии.

Последние строфы поэмы — сплошь собственные раздумья автора, почти что полностью заслонившие главного героя. Поэт заканчивает обессмертивший его шедевр спокойно, как летописец:

Руп покраснел. Проклятье, о сигнализации должен был он подумать! Ведь это он командир.

Мой кончен труд, дописан мой рассказ, И гаснет, как звезда перед зарею, Тот факел, о который я не раз Лампаду поздней зажигал порою…

Хотя при жизни его называли больше «певец Гяура и Корсара» (по названиям восточных романтических поэм), после смерти (и бессмертия!) истина восторжествовала: сегодня Байрона именуют не иначе, как автор «Чайльд-Гарольда».

– Не расстраивайся, – землянин словно прочитал его мысли. – В первый раз все допускают промахи.

65. СТЕНДАЛЬ

«КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ»

– В первый раз! – Руп некоторое время буравил Виктора взглядом. Потом сердито засопел и спрыгнул на землю, делая вид, что не замечает землянина.

Стендаль — писатель, который работал на будущее (Горький так и называл его книги «письмами в будущее»). Непризнанный при жизни, мало читаемый и почитаемый современниками, он доподлинно знал, что настоящие читатели ждут его впереди. И не ошибся!

«Я — наблюдатель человеческого сердца», — сказал он как-то о себе. Обыгрывая эти слова, Стефан Цвейг, посвятивший Стендалю одно из своих великолепных эссе, называет французского писателя «новым Коперником в астрономии сердца», искуснейшим психологом всех времен и великим знатоком чевеческой души:

– Да. Я бы советовал выгрузить из шлюпки все те вещи, что дал нам компьютер. Пусть будут всегда с нами.

Стендаль знал, как немногие, это сладострастие психолога, он был, почти как пороку, подвержен этой изысканной страсти людей выдающегося ума; но как красноречиво его тонкое опьянение тайнами сердца, как легко, как одухотворяюще его психологическое искусство! Его любопытство протягивает свои щупальца — разумные нервы, тонкий слух, острое зрение — и с какою-то возвышенною чувственностью высасывает сладкий мозг духа из живых вещей. Его гибкому интеллекту нет нужды надолго впиваться, он не душит свои жертвы и не ломает им кости, дабы уложить в прокрустово ложе системы; стендалевский анализ сохраняет неожиданность внезапного счастливого открытия, новизну и свежесть случайной встречи.

– А это еще зачем? Я не собираюсь никого уводить от шлюпки!

Самый знаменитый роман Стендаля открывается эпиграфом, который подходит ко всему творчеству писателя. Это слова Дантона: «Правда, горькая правда». «Красное и черное» распадается на две части: действие первой происходит в провинции, второй — в Париже в постнаполеоновскую эпоху. Сын плотника Жюльен Сорель — плебей, как он сам себя называет, — благодаря успехам в самообразовании попадает в высший свет: сначала служит гувернером у детей мэра небольшого приальпийского городка; затем — секретарем у маркиза Ла-Мол могущественного вельможи во времена реставрации Бурбонов И там, и здесь 19-летнего юношу ждет всепоглощающая любовь в Верьере он становится любовником жены мэра г-жи де Paналь; в Париже — соблазняет дочь маркиза Матильду.

Обе женщины — разные по возрасту и характеру — любят Жюльена самозабвенно, ради него готовы отдать не только честь, но и жизнь. В описании их мятущихся чувств, сомнениях импульсивных поступков и роковых решений Стендаль достигает высот, которые до него не были доступны никакому другому писателю. После — да. Его магическое влияние ощутили на себе многие беллетристы, особенно русские. Лев Толстой боялся признавать себя учеником Стендаля. И действительно, сквозь слова и поступки возлюбленных Жюльена Сореля явственно проглядывает образ будущей Анны Карениной. Достаточно привести небольшой отрывок из страстного письма г-ж де Реналь:

– Я и сам не собираюсь уходить, но, как у нас говорят, не стоит держать все яйца в одной корзине. Эти вещи нам дали специально для этой планеты, вот пусть они на планете и будут. А шлюпка неисправна. Мало ли что с ней может случиться. Не хотелось бы лишиться всех вещей.

Ты не захотел меня впустить к себе сегодня ночью? Бывают минуты, когда мне кажется, что мне, в сущности, никогда не удавалось узнать до конца, что происходит у тебя в душе. Ты глядишь на меня — и твой взгляд меня пугает. Я боюсь тебя. Боже великий! Да неужели же ты никогда не любил меня? Если так, то пусть муж узнает все про нашу любовь и пусть он запрет меня на всю жизнь в деревне, в тюрьме, вдали от моих детей. Быть может, это и есть воля божья. Ну что ж, я скоро умру. А ты! Ты будешь чудовищем. Так, значит, не любишь? Тебе надоели мои безумства и вечные мои угрызения? Безбожный! Хочешь меня погубить? Вот самое простое средство. Ступай в Верьер, покажи это письмо всему городу, а еще лучше — пойди покажи его господину Вально. Скажи ему, что я люблю тебя — нет, нет, боже тебя сохрани от такого кощунства! — скажи ему, что я боготворю тебя, что жизнь для меня началась только с того дня, когда я увидала тебя, что даже в юности, когда предаешься самым безумным мечтам, я никогда не грезила о таком счастье, каким я тебе обязана, что я тебе жизнь свою отдала, душой своей для тебя пожертвовала — да, ты знаешь, что я для тебя и гораздо большим пожертвую.

Не менее экспрессивна и выразительна любовь импульсивной, непредсказуемой Матильды:

— Накажи меня за мою чудовищную гордость, — говорила она, обнимая его так крепко, словно хотела задушить в своих объятиях. — Ты мой повелитель, я твоя раба, я должна на коленях молить у тебя прощение за то, что я взбунтовалась. — И, разомкнув объятия, она упала к его ногам. — Да, ты мой повелитель! — говорила она, упоенная счастьем и любовью. — Властвуй надо мною всегда, карай без пощады свою рабыню, если она вздумает бунтовать.

– Да что с ней случится? – раздраженно поинтересовался Руп, тем не менее, над словами Виктора он задумался. Шлюпка ведь, действительно неисправна, а реакторы работают. Не дай бог замкнет что, и возникнет пожар. Тут он увидел большую кучу сухих веток, набранных землянином. – А это зачем?

Через несколько мгновений, вырвавшись из его объятий, она зажигает свечу, и Жюльену едва удается удержать ее: она непременно хочет отрезать огромную прядь, чуть ли не половину своих волос.

– Для костра. Отопление в шлюпке не работает, а утро довольно прохладное.

— Я хочу всегда помнить о том, что я твоя служанка, и если когда-нибудь моя омерзительная гордость снова ослепит меня, покажи мне эти волосы и скажи: «Дело не в любви и не в том, какое чувство владеет сейчас вашей душой; вы поклялись мне повиноваться — извольте же держать слово».

– Починить отопление не составит труда.

Любовь Жюльена более расчетлива и рациональна. Юноша вообще непомерно честолюбив и тщеславен. Тайный поклонник Наполеона, он ненавидит богачей и одновременно жаждет богатства, которое — он точно знает — принесет ему власть над людьми (в этом своем тайном устремлении главный герой Стендаля предвосхищает главных героев романов Достоевского «Преступление и наказание» и «Подросток»). Лишь в конце романа, после покушения на убийство, в нем пробуждается чувство раскаяния. Вот почему великий роман Стендаля — это, прежде всего, памятник Женской Любви, на котором могут быть начертаны, быть может, самые проникновенные слова о любви, сказанные когда-либо женщиной: «Я вся — одна сплошная любовь к тебе. Даже, пожалуй, слово «любовь» — это слишком слабо».

– Когда починим, то костер сразу потушим.

Эту беспримерную фразу г-жа де Реналь произносит уже в самом конце романа, когда наступила развязка, и Жюльен Сорель неудачно попытался застрелить свою первую возлюбленную. Г-жа де Реналь осталась жива, но не надолго. Через три дня после казни Жюльена она умерла, обнимая своих детей. Матильде же досталась голова гильотинированного любовника. Она долго целовала ее, положив перед собой на мраморный столик, а ночью похоронила ее в одной из горных пещер.

Вот уже 170 лет читатели и комментаторы спорят, что означают цвета, вынесенные в заглавие романа. Что такое «красное», а что «черное»? Выдвигались самые невероятные версии — чуть ли не «революция» и «контрреволюция». Зачем же так? Все гораздо проще. Точки над «и» расставила жизнь и кульминация романа: «красное» — это Любовь, «черное» — Смерть. Они никогда не смешиваются. Но почему-то всегда соседствуют. Истина, которую лишний раз подтверждает Стендаль.

Руп только рукой махнул.

66. БАЛЬЗАК

«ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ КОМЕДИЯ»

Вскоре стали просыпаться остальные пассажиры шлюпки и постепенно они покидали темное и тесное помещение. Виктор сразу разжег костер, вокруг которого все и собрались. Руп вынужден был признать, что идея с костром оказалась хорошей. И опять о подобной простой вещи подумал землянин, а не он, командир.

Бальзак безбрежен, как океан. Это — вихрь гениальности, буря негодования и ураган страстей. Он родился в один год с Пушкиным (1799) — всего на две недели раньше, — но пережил его на 13 лет. Оба гения отважились заглянуть в такие глубины человеческой души и людских отношений, в какие до них не был способен никто. Бальзак не побоялся бросить вызов самому Данте, назвав свою эпопею по аналогии с главным творением великого флорентийца «Человеческой комедией». Впрочем, с равным основанием ее можно назвать еще и «Нечеловеческой», ибо только титану под силу создать столь грандиозное горение.

«Человеческая комедия» — общее название, данное самими писателем, для обширного цикла своих романов, повестей и рассказов. Большинство произведений, объединенных в цикл, было опубликовано задолго до того, как Бальзак подобрал им приемлемое объединяющее название. Сам писатель так рассказывал о своем замысле:

– Велса, Алур, – распорядился Руп, пытаясь поддержать свой образ командира. – Помогите мне вынести вещи из шлюпки.

Называя «Человеческой комедией» произведение, начатое почти тринадцать лет тому назад, я считаю необходимым разъяснить его замысел, рассказать о его происхождении, кратко изложить план, притом выразить все это так, как будто я к этому не причастен. «…»

Первоначальная идея «Человеческой комедии» предстала передо мной как некая греза, как один из тех невыполнимых замыслов, которые лелеешь, но не можешь уловить; так насмешливая химера являет свой женский лик, но тотчас же, распахнув крылья, уносится в мир фантастики. Однако и эта химера, как многие другие, воплощается: она повелевает, она наделена неограниченной властью, и приходится ей подчиниться. Идея этого произведения родилась из сравнения человечества с животным миром. «…» В этом отношении общество подобно Природе. Ведь Общество создает из человека, соответственно среде, где он действует, столько же разнообразных видов, сколько их существует в животном мире. Различие между солдатом, рабочим, чиновником, адвокатом, бездельником, ученым, государственным деятелем, торговцем, моряком, поэтом, бедняком, священником так же значительно, хотя и труднее уловимо, как и то, что отличает друг от друга волка, льва, осла, ворона, акулу, тюленя, овцу и т. д. Стало быть, существуют и всегда будут существовать виды в человеческом обществе так же, как и виды животного царства.

– Зачем? – удивился Алур.

По существу в приведенном фрагменте из знаменитого Предисловия к «Человеческой комедии» выражено кредо Бальзака приоткрывающее тайну его творческого метода. Он систематизировал человеческие типы и характеры, как ботаники и зоологи систематизировали растительный и животный мир. При этом, по словам Бальзака, «в великом потоке жизни Животность врывается в Человечность». Страсть — это все человечество. Человек, считает писатель, ни добр, ни зол, а просто рождается с инстинктами и наклонностями. Остается только как можно точнее воспроизвести тот материал, который дает нам сама Природа.

Вопреки традиционным канонам и даже формально-логическим правилам классификации, писатель выделяет три «формы бытия»: мужчин, женщин и вещи, то есть людей и «материальное воплощение их мышления». Но, видимо, именно это «вопреки» и позволило Бальзаку создать неповторимый мир своих романов и повестей, который не спутаешь ни с чем. И бальзаковских героев тоже не спутаешь ни с кем. «Три тысячи людей определенной эпохи» — так не без гордости характеризовал их сам писатель.

– А затем, что они будут мешать нам, когда мы попытаемся починить освещение и провести энергию к рации.

«Человеческая комедия», как замыслил ее Бальзак, имеет сложную структуру. Прежде всего, она подразделяется на три разновеликие части: «Этюды о нравах», «Философские этюды» и «Аналитические этюды». По существу же все главное и великое (за небольшим исключением) сосредоточено в первой части. Именно сюда входят такие гениальные произведения Бальзака, как «Гобсек», «Отец Горио», «Евгения Гранде», «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок» и др. В свою очередь, «Этюды о нравах» делятся на «сцены»: «Сцены частной жизни», «Сцены провинциальной жизни», «Сцены парижской жизни», «Сцены военной жизни» и «Сцены сельской жизни». Некоторые циклы остались неразвернутыми: из «Аналитических этюдов» Бальзак успел написать только «Физиологию брака», а из «Сцен военной жизни» — авантюрный роман «Шуаны». А ведь писатель строил грандиозные планы — создать панораму всех наполеоновских войн (представьте многотомную «Войну и мир», но написанную с французской точки зрения).