– Милая Одетта, ваши кошечки вполне могут сами постоять за себя…

Аврора почувствовала глубокое сообщничество между ними. Старушка наконец впустила здоровяка в квартиру, цепляясь за его руку, словно это был кто-то близкий, восхищенная и оживившаяся из-за присутствия этого посланного ей провидением приемного сына, этого покладистого и уживчивого соседа. Людовик увлек маленькую даму к окну, Аврора последовала за ними. Он объяснил, откуда стрелял по воронам, куда они упали и как он исхитрился подстрелить одного так, чтобы не спугнуть другого, что было довольно трудно. Он заявил им, что раньше охотился, когда еще жил в деревне, не предполагая, что это может их шокировать, рассказывал о себе с приводящей в замешательство откровенностью, не блефовал, но и никого не старался щадить, быть может, даже наоборот.

– Вы хотите сказать, с настоящим охотничьим ружьем?

– Нет, с карабином, с мелкашкой.

Аврора снова осознала, как ужасно далек от нее этот мужчина, который считал естественным просто так стрелять по птицам и которого это даже не смущало. Он говорил об этом дворе как о каком-то имении, как о лесе, где был сторожем охотничьих угодий, и когда он делал жест, чтобы указать на него, впечатление было такое, будто он объемлет им целую область.

– Ладно, послушайте, я не знаю, как вас отблагодарить.

– Ну, простого спасибо мне хватит.

Людовик был доволен, что вынудил-таки эту женщину сказать ему спасибо лицом к лицу.

Аврора подошла к Людовику, и они обменялись рукопожатием. Взглянув в окно, она заметила, что в ее квартире появился свет, видимо, дети вернулись после спортивных занятий, и ее взгляд, как магнитом, притягивало к этому необычному для нее зрелищу, к этой картине собственной повседневности, впервые увиденной со стороны. Ее квартира оживала в то время, когда ее самой там не было. И это стало для Авроры неожиданностью: живущий без нее дом и эта рука, которая не выпускала ее собственную, но про которую она уже забыла. Людовик обернулся и проследил направление ее взгляда.

– Понимаю, вам это, должно быть, кажется странным…

– Да.

Людовик стоял перед ней как вкопанный, в каком-то смысле он смущал ее. Посторонившись, он поманил ее подойти к окну поближе, и вдруг она обнаружила, что отсюда ее квартира со всем этим зажженным светом видна как на ладони; пока на деревьях еще оставались листья, но стоит им облететь, и будет по-настоящему видно все. У нее выходило во двор шесть окон, да еще было три мансардных окошка наверху, так что она задалась вопросом: не случалось ли уже этому человеку наблюдать за ними, шпионить за ней? Она искоса взглянула на него, он тоже пристально смотрел на противоположную сторону двора.

– Да уж, зимой отсюда много чего видно… Похоже, вас это удивляет!

Аврора ответила только, что это вызывает странное ощущение. Ей было трудно оторвать взгляд от своей квартиры, это было по-настоящему увлекательно, она была бы не прочь дождаться возвращения Ричарда или увидеть саму себя, идущую по коридору… И вдруг это стало сильнее ее – она не смогла удержаться и спросила Людовика:

– А из вашей квартиры тоже это видно?

– У меня прямо перед окнами стволы деревьев торчат, так что приходится сильно нагибаться, хотя да, вашу квартиру видно немного… но я вообще-то не подглядываю.

Аврора разозлилась на себя за этот вопрос и отошла от окна, но не Людовик, крутивший головой, пытаясь уследить за обоими детьми, которые бегали туда-сюда по этой большой квартире. И она спросила себя: чего он хочет от нее, что ожидает? Ничего, быть может.

– Похоже, у вас там просторно.

– Ладно, мне надо идти.

Она сказала им это так, словно ей предстояло пройти много километров, словно она жила очень далеко, словно она была совсем не отсюда, совсем не из этой части дома. Во всяком случае, она хотела всего-навсего уйти, чтобы оказаться там, на другой стороне двора, где чисто и полно жизни. Она попрощалась с ними обоими, мадемуазель Мерсье заставила ее пообещать, что она вернется, и Аврора согласилась, не слишком убедительно, не слишком уверенная в самой себе, без желания делать это. Она пожала руку Людовику, чтобы попрощаться, но он сказал ей, что хочет кое-что показать во дворе, так что стал спускаться вместе с ней, не попрощавшись с маленькой Одеттой. Аврора крепко держалась за перила лестницы, чтобы не угодить в западню, подстроенную этими коварными ступенями. Людовик посоветовал ей цепляться как следует, быть может, как раз поэтому он и шел впереди.

Выйдя вместе с Людовиком во двор, Аврора почувствовала себя виноватой, словно очутиться здесь с этим мужчиной было предосудительным, словно она боялась, что их тут кто-нибудь застанет. Людовик шел впереди, прямо к кустам, но, прежде чем нырнуть в заросли, обернулся и посмотрел на нее с серьезным видом.

– О том, что я вам здесь покажу, должны знать только вы и я, больше никто, потому что это запрещено, да, серьезно, если об этом узнают, у меня могут быть неприятности.

И он пригласил ее за собой в этот крохотный лес. Аврора вздрагивала как в детской игре, идя вслед за типом, который забирался все глубже в густые заросли, ей почти хотелось поблагодарить его за этот прыжок назад в детство. Она находила этот серьезный вид, который он вдруг напустил на себя, совершенно смехотворным, нелепым, но трогательным, и при этом она немного боялась обнаружить то, что он собирался ей показать. Пока же они прошли не больше трех метров в этом переплетении лавролистной калины, рододендронов и бузины, но этот садик казался им таким же глубоким, как настоящие джунгли. Там, в самой чаще, они оба были так надежно скрыты листвой, что казалось, исчезли с поверхности земли, к тому же уже темнело, а дежурная лампочка вот-вот погаснет. Людовик сначала показал Авроре два маленьких веночка из перьев, прицепленных к деревьям, потом все с тем же серьезным видом перевел взгляд на влажную рыхлую землю и сказал ей, что вороны закопаны здесь. Потом пояснил, что не хотел выбрасывать их в мусорный бак, в первую очередь для устрашения остальных воронов, чтобы отогнать их от этого дерева, в общем, это должно послужить пугалом для их сородичей, поскольку, заметив эти перья сверху, они решат, что тут орудуют хищники. Аврора не ответила. Мысль о том, что обе птицы находятся здесь, под землей, была ей отвратительна. Но в то же время, подняв глаза кверху, она заметила над головой пару чудесных легкокрылых горлиц, в противоположность черным воронам под ее ногами. И между светлым и темным, между этими двумя символами было лицо мужчины, такого же сильного, как дерево, на которое он опирался. И, казалось, он на самом деле не понимал, до какой степени тронул ее. Аврора была по-прежнему удивлена, что этот тип угадал ее желание, понял без единого слова с ее стороны. И этот совершенный незнакомец тотчас же стал для нее близким, единственным из всех, кто в последнее время слушал ее по-настоящему, единственным, кто ее услышал и уразумел. Ей хотелось поблагодарить его, благословить за его интуицию, но, окруженная этой сырой и холодной природой, в этом необычном положении, в этой откровенно неприятной ситуации она никак не могла подобрать слова. Но особенно она страшилась, что их тут застанут врасплох. А потом дежурная лампочка погасла, и стало совсем ничего не видно, она по-прежнему не знала, что сказать, однако хотела поблагодарить этого человека, поскольку он по крайней мере сумел предугадать ее страхи. Более прекрасного подарка нельзя было ей сделать в эти времена всеобщего высокомерия и самодостаточности. Потому что самая высокая степень соучастия – это понимать, что хочет другой человек. И тогда, вместо того чтобы искать слова, она заключила этого мужчину в объятия, как поступила бы с деревом, на которое тот облокачивался. И в этом порыве лишь одно-единственное слово подвернулось ей на язык помимо ее воли – «спасибо» несколько раз сказала она ему на ухо и повторяла это с волнением, которого он наверняка не понимал, «спасибо, спасибо, спасибо…». Сила этого торса, который она обхватила руками, за который цеплялась, проникла в нее, это мощное и такое горячее тело, она годами не ощущала ничего столь человечного. А Людовик не задавался вопросом, что ему делать, он был совершенно ошеломлен, чувствуя этот запах, эти мягкие от жожоба волосы и это прильнувшее к нему женское тело, он был оглушен, держа его в своих объятиях. Это было так, словно он воспламенился от слишком крепкого алкоголя, и он позволил полностью затопить себя некоей силе, отнимавшей у него слова, словно все те годы, когда он был совершенно лишен нежности, нашли здесь чудесное разрешение. Он держал Аврору так же крепко, как и она держала его, сжимал ее так же, как и она его сжимала, и убеждая себя, что выпустит ее из объятий не раньше, чем она сама оторвется от него, но она погружалась в него все глубже, позволила своей сумке, все еще висевшей у нее на плече, соскользнуть на сырую и усыпанную опавшими листьями землю. Она чувствовала, как силен, как надежен этот мужчина, и в этот момент все становилось для нее доказательством, что она нашла в нем крепкий швартов, точку стабильности в этом изменчивом настоящем, где все от нее ускользало. Людовик все никак не мог решиться поцеловать ее, ему безумно этого хотелось, но он не смел встревожить Аврору, напугать, испортить чем-нибудь этот головокружительный момент. Он редко позволял застать себя врасплох, но это произошло, это было невероятно…

Когда двое внезапно обнимаются, значит, они и впрямь уже не могут выносить эту разделяющую их дистанцию, значит, они еще слишком далеко друг от друга для взаимопроникновения. Отсюда и происходит это желание слиться воедино, больше не оставлять никакого зазора между своими телами. Аврора решилась на первый шаг. Его губы были такими сочными и мягкими, что она даже не успела задуматься, что на нее нашло, не сделала ни малейшего попятного движения, настолько она хотела эти губы, еще и еще, она прижалась спиной к дереву, ее желание с лихвой осуществилось. Этот двор, этот островок безмятежности, который годами давал ей энергию, вот оно, исполнявшееся наконец обещание. На сей раз она была в глубине этого убежища, оберегавшего ее от мира. Уже стемнело, но под этой листвой они были еще больше укрыты темнотой. Она почувствовала, как руки этого мужчины обхватили ее затылок, потом коснулись груди. Его касания были такими сильными, он слово собирался оторвать Аврору от земли. Она открыла глаза только для того, чтобы посмотреть, не почудилось ли ей это, и на секунду испугалась – она еще могла выбрать здравомыслие, прекратить все это. Но Аврора снова подумала о душевном порыве этого мужчины, о метелке из перьев, которой гладила свое лицо, словно предчувствуя это крепкое объятие. Обладая такой мощью, Людовику было бы легко причинить ей боль, но он контролировал свои движения. Аврора чувствовала себя игрушкой некоей стихии, удивленная и ошалевшая в руках этого мужчины, покорная его силе, она чувствовала себя легкой, почти готовой переступить через высший запрет – поцеловать мужчину прямо под своими окнами, натянуть нос и своей жизни, и всему тому, чем пренебрегала. И она отдалась этому порыву, ничего не смогла с собой поделать, только услышала, как ее голос бормочет: «Это невозможно, это невозможно…»

Тогда Людовик отступил, когда Авроре хотелось, чтобы он был настойчивее. Но если бы он продолжил настаивать, она возненавидела бы его, он стал бы ей омерзителен. Он проявил такую чуткость, отнесся с таким уважением к тому, что она невольно отпрянула, что от этого стал ей еще желаннее. Они долго смотрели в глаза, не видя друг друга, в какой-то момент в вестибюле зажегся свет, потом над дверью, потом во дворе. Аврора уткнулась головой в шею Людовика, чтобы спрятаться, еще больше, поскольку из-за этого света ветви и листья их уже не скрывали. Так что не следовало шевелиться, и эта игра вновь одержала верх, приобретя сладость и опасность игры в прятки. Звуки шагов направлялись к почтовым ящикам, потом послышался знакомый скрип открывающейся железной двери, щелчок включения лампочки, после шаги направились к лестнице «С» или «В». Аврора знала только, что это не Ричард, это была не его походка, а главное, он никогда не заглядывал в почтовые ящики. Она уже была не в силах отлепиться от своего партнера по игре, который не шевелился, не издавал никаких звуков. Она положила руки на его ягодицы и нащупала две крепкие самоуверенные округлости, мускулистые до того, что чуть не лопались джинсы. Аврора обхватила их обеими руками, будто хотела удержать этого взрослого мужчину, равного могучему дереву, но по сути – мальчишку, и больше не могла его отпустить. Вдруг на самом верху она услышала голос Ноя, а вслед за братом закричала и Айрис – ее удивительные дети, от которых еще несколько следующих минут она будет очень далеко.



Авроре редко выпадала возможность принять ванну до ужина, но тут, просунув ключ в замочную скважину, она сказала себе, что должна надолго забыться в ванне, отмыть себя от всякого запаха – она просто не может поступить иначе. Когда она появилась в конце коридора, Айрис и Ной побежали ей навстречу, буквально сорвались с дивана и полетели прямо в ее объятия. Она обняла их обоих, присев на корточки, и это объятие показалось ей нереальным, сладостным и таким легким после объятий того мужчины. Вновь ощутив запах своих детей, она прижимала их к себе так, словно не видела целый год, без всякого стыда или неловкости, она чувствовала, что перешла от первобытной страсти этого мужчины к высшей нежности, и это было изумительно. Она закрыла глаза, чтобы развеять, обмануть всякое чувство вины, поскольку из-за того, что она натворила там, внизу, ее внезапно захлестнуло угрызениями совести. Она прижимала их обоих к себе: и ей хотелось бы попросить прощения – за это счастье, которое только что на нее нахлынуло, за это желание, которым она вся еще была переполнена и взволнованна, за упоение, к которому ни Айрис, ни Ной не имели ни малейшего отношения.



Запершись в ванной, закрыв окно и дверь, она напустила как можно больше пара, создала свое личное облако и полностью им окуталась. Она уже задавалась вопросом: как ей реагировать, если она снова встретится с этим мужчиной? Как поступить, чтобы этого не случилось, если он живет здесь же, по ту сторону этих ветвей, которые угадываются в окне? Как сделать, чтобы больше не видеть мужчину, освободившего ее двор от этой нечисти, заодно избавив ее от всех угроз? А впрочем, неужели и в самом деле возможно не видеть его? Теперь ей нельзя будет видеться с этим мужчиной по куче причин. Не потому ли, что он живет здесь, за одним из окон напротив, эта история становится безумной, опасной и невозможной?

Снова вспомнив об этой сцене и представив себе их обоих, спрятавшихся в листве, как двух ребятишек, Аврора осознала, что это было всего несколько минут назад, а потому показалось ей нестерпимо ужасным и сладостным. Она забыла, как это до глупого просто: обхватить друг друга обеими руками, буквально упасть друг в друга. Этот проснувшийся в ней порыв был родом из детства – необоримое и запретное влечение к однокласснику, подростковое опьянение совершенной проделкой. Если бы она смогла заснуть здесь, прямо в своей ванне, больше не было бы никаких размышлений, все прошло бы. Ей хотелось оказаться далеко, очень далеко, и по силе это желание было равно ее прекрасным ощущениям. На другом конце квартиры, в гостиной, она слышала голос Виктора, своего пасынка, он вернулся и уже требовал у Айрис и Ноя, чтобы те оставили его в покое. Она знала, мало-помалу все должно наладиться, вечер снова вернется в свою колею. Вани скоро уйдет, надо будет приготовить ужин. Вернется Ричард, слезет со своего мототакси, свежий, энергичный и веселый, как именинник. Ричард, о котором она заранее знала, что одним словом, одним взглядом, одним поцелуем кончиками губ он снова вдохнет в нее тональность их жизни, передаст ей партитуру полностью реализовавшей себя супружеской пары. Ведь их жизнь – будто джекпот, сорванный на всех столах. И впереди всегда будет что-то, что еще предстоит завоевать, впереди новые горизонты…

Ей хотелось вылезти из этой ванны до его возвращения. Он ей, наверное, оставил сообщение, чтобы предупредить, во сколько он приедет, а заодно спросить, купила ли она хлеба, вернулась ли домой. В этот раз она не заметит его сообщения, и это очень хорошо. Она лежала с закрытыми глазами в этой теплой, ласковой воде, заранее представляла, что сделает, как только вылезет из ванны, – проведет рукой по зеркалу, чтобы стереть осевший пар, опасаясь посмотреть себе прямо в глаза, потом отвернется, чтобы приоткрыть окно, и осторожно выглянет наружу, пытаясь увидеть, что в этот самый момент, там, прямо напротив нее, может делать тот, другой, что он замышляет. Чтобы узнать это, проще всего было бы обрезать несколько ветвей, которые заслоняют вид, и громко заговорить в сторону одного из тех окон.

Она вновь открыла глаза и одним рывком встала на скользкой эмали, подняв волну, которая противно шлепнула, плеснула, перелившись через край. Черт возьми, не может быть, что это она сделала, целовала этого мужчину, не зная, кто он такой на самом деле. Снова подумав об этом, она разволновалась, запаниковала и тут, прямо посреди жизни, которую терпеливо строила с Ричардом и детьми, сказала себе, что совершила огромную ошибку. Так отдаться этому незнакомцу было хуже, чем открыть дверь какому-нибудь хищнику. Она представила это себе. И присутствие того типа словно подменило собой воронов; зная, что займет их место, он наверняка станет гораздо более опасным, гораздо более агрессивным захватчиком и отныне уже ее не отпустит.

Некоторые присутствуют в нашей жизни даже тогда, когда их нет рядом. Аврора совершенно не знала, что думать об этом мужчине, за несколько часов занявшем безумно много места в ее сердце. Она предпочла бы отделаться от него, устранить это присутствие, которое так ныло в ней, что устроило настоящую осаду, стало буквально наваждением, и это ее необычайно тревожило.

Сегодня утром, выходя во двор, она испугалась, что встретится с ним, случайно наткнется на него. Она рискнула торопливо заглянуть в почтовый ящик и не стала медлить во дворе, хотела побыстрее оказаться снаружи, на улице, подальше от этой возможной встречи. Встретить его значило столкнуться с невыносимой ситуацией. Она не понимала, что на нее нашло вчера вечером. Без сомнения, повлияла усталость от поездки, и к тому же это ощущение полной потерянности, которое она испытала, рискнув очутиться на чужой лестнице, общее впечатление, что она оказалась очень далеко от своей квартиры, которая находилась всего-то в паре шагов. Какая глупость. Чтобы успокоиться, она поклялась, что если встретит его, то сделает вид, будто его вообще нет, в любом случае в этом доме все соседи были всего лишь призраками, отдаленными вероятностями. Эти мысли ее успокоили.

Чтобы добраться до метро и при этом никого не встретить, она пошла по маленькой улочке позади церкви Сен-Поль. По той самой улочке, где нет ни машин, ни прохожих и которая чуть дальше соединяется с другой улицей, тоже не слишком более оживленной, и после этого вливается в бульвар, по которому уже снует настоящая толпа. Вдруг она услышала пронзительное карканье с чудовищным эхо, доносившееся из скованного промозглым холодом сквера, вдоль которого она как раз шла, из недр этой угасшей природы, которая там прозябала. Бросив взгляд, она заметила полдюжины воронов, сидящих на спинке скамьи. Аврора испугалась, что им взбредет в голову мучить ее, что они ринутся в ее двор, пока ее там не будет, или же последуют за ней самой. Хотя, может, наоборот, останутся в этом убогом сквере из страха перед ее домом, ведь сказал же ей тот мужчина, что, почуяв останки своих сородичей, вороны никогда не возвращаются, поскольку напуганы на всю оставшуюся жизнь.

Она снова погрузилась в этот нерастраченный страх, в это наваждение – снова быть вынужденной столкнуться с этим, оказаться настигнутой этой зловещей фауной. Маленькие глазки этой черной с металлическими отблесками массы провожали ее взглядами, словно хотели свести с ней счеты. Про этих птиц говорят, что они умные. Тогда, быть может, они поняли, уже знали, что их злейший враг в этом городе – это Аврора. Она выскочила на бульвар, где звуки уличного движения заглушали все остальные, и это было словно возвращением к цивилизации. Она проскользнула между прохожими, слившимися в упорядоченное течение, которым управляли световые сигналы, и присоединилась к тем, кто двигался к метро. Затем гигантским сквозняком, устроенным при входе в метро, ее засосало на лестницу, гигантский сквозняк – единственный способ насытить всю эту сеть пригодным для дыхания кислородом.



Что Аврора всегда недооценивала в себе, что всегда старалась замалчивать, так именно эту глубокую потребность в том, чтобы ее кто-то успокаивал. Быть успокоенной – в глубине души она только этого и ждала. Словно все они, эти мужчины и женщины, которые садились вместе с ней в поезд, вцепившись в свои вещи, рюкзаки или сумки, явно оберегали там что-то ценное, в высшей степени личное. Словно они таскали с собой частицу своего очага, последнее причастие, чтобы прожить свой день, держались за это как за своего родственника. Оказавшись в электричке, многие опускали нос к своему мобильнику, стоя или сидя, но по-прежнему надежно прикрепленные к своей сумке. И Аврора подумала сегодня утром, что они все похожи на нее, все они виделись ей малышами, которые пытались успокоить себя.

Ей показалось, что в течение дня она выявила эту же потребность у каждого в своей команде. Ей уже пришлось их успокаивать, одного за другим, по поводу трехсот платьев. Ошибка была исправлена, но проблемы еще оставались: бухгалтерша, банкирша, снова отсутствующий Фабиан – с ними надо было решить вопросы. Вот только, чтобы успокоить их, Авроре нужно было успокоиться самой. День прошел довольно угрюмо и безрадостно. Вечером после ужина Ричард спросил, что с ней творится, утверждая, что она какая-то странная, ни слова не сказала за эти два дня. После этого прогона туда-обратно и бессонной ночи в Труа она провела вторую половину дня, пытаясь договориться с банкиршей, и какое же это унижение, беспрестанно клянчить дополнительные средства, предчувствуя, что собеседница, напротив, не предоставит их. Ее успокоить было сложнее всего. Ее тревожило все. Так что она смело могла отвечать Ричарду, что просто до крайности измотана. Она такой и была. В самом конце ужина, когда каждый из членов семьи уже готовил себе теплые напитки в кружках, привезенных из Соединенных Штатов, прежде чем отправиться спать, Ричард подошел к ней, будто собирался поговорить по-настоящему. Но опять всего лишь сказал Авроре, что в последнее время находит ее какой-то отсутствующей. Потом задал два-три вопроса по поводу ее работы, спросил, не говорили ли ей снова об этой истории насчет prepack cession, что там вообще слышно об этой подставе. И она опасалась момента, когда он, повинуясь ужасно раздражающему рефлексу, начнет изображать из себя советчика и говорить свысока, как часто делал, чтобы подавлять других своим собственным успехом. И как раз так он и заговорил, заявив, что поразмыслил: она должна опереться на новых инвесторов, но это будет нелегко, он бросил это со снисходительностью столпа хай-тека, все, как всегда, сводя к цифрам. Для него текстиль во Франции – мертвая индустрия, сектор, который за два десятилетия свелся от миллиона человек к пяти тысячам, даже меньше. Это убыточный сектор, и единственное решение – перейти на нишевый рынок. Он разглагольствовал, сыпал статистикой с апломбом тех, кто фабрикует новые ценности. По мнению Ричарда, Аврору должно было успокоить, что он снова начал с ней говорить, что он не просто затрагивает волнующую ее тему, а предлагает ей свою помощь. Однако ее это, наоборот, встревожило даже больше, чем все остальное. Она увидела тут одну только жалость, в чем совершенно не нуждалась. Этим вечером он больше чем когда-либо говорил с американским акцентом.

– Знаешь, Аврора, я не собираюсь давать тебе советы, но думаю, что ты недостаточно поддерживаешь свои отношения с людьми, знаешь, связи в жизни – основа всего, у тебя недостаточно друзей, Аврора, а ведь дружба – это основа бизнеса, дружба ему служит!

Была уже полночь, однако телефон Ричарда зазвонил. Он не обратил на это внимания, давал понять, что нет ничего важнее этого их разговора. Но на втором звонке все-таки сломался и с улыбкой перенесся на другой конец света, перешел на другой язык, исчез в мгновение ока, умчавшись куда-то в сторону Сингапура, или Лондона, или куда там еще. Аврора подошла к окну. Помимо своей воли она несколько раз за вечер рефлекторно бросала взгляд наружу. Ночь превратила стекла в зеркала, и она несколько раз открывала окно, чтобы всмотреться в тишину двора, в дом напротив, но ничего не увидела сквозь деревья, которые частично закрывали ветвями окна, в которых было либо темно, либо они закрыты шторами. И все же у нее возникло впечатление, будто за ней наблюдают, хотя сама она ничего не видела. На самом деле она считала, что наличие ружья у того мужчины с противоположной стороны двора – серьезный повод для паники, но успокоилась, убеждая себя, что он все-таки не сумасшедший и не больной, однако, даже не будучи злонамеренным, теперь он не шел у нее из головы. Это становилось ужасно надоедливым. Навязчивым.

Сама она никогда не хотела штор, ей нравилось, чтобы у нее дома все было залито светом, и, даже когда снаружи было темно, это ее не смущало, однако сейчас она решила, что в эти выходные, быть может, сходит на рынок Сен-Пьер и купит ткань. Шторы внезапно понадобились ей вовсе не для того, чтобы прятаться от других, а всего лишь чтобы не видеть слишком много в себе самой.



Остановившись на лестничной площадке, Людовик прислушался. С другой стороны двери раздавались вопли; он даже позвонить не успел, а там уже разорались. Постояв минуты две, чтобы проникнуться атмосферой, он уже заранее знал, что этот содом наверняка устроили молодые родители, не сумевшие справиться со своей малышней, двумя-тремя карапузами, которые их явно достали своим непослушанием и беспорядком, устроенным в этой наверняка не слишком большой квартире, в микрорайоне 1970-х годов со старой застройкой, хотя в самый раз для среднего пригорода, городка со странно звучавшим названием – Бонди. Прежде чем подняться на нужный этаж, Людовик бросил взгляд на обнесенный забором участок в конце автостоянки, на противошумовые ограждения, которые опоясывали дома, но не мешали слышать оглушительный гул автотрассы прямо за ней. Хотя возможно, что на верхних этажах этот фоновый шум все же меньше приглушен и становится еще более настырным, отупляющим, да к нему наверняка добавляется вид сверху на потоки машин и испарения бензина – разновидность преисподней, которая со временем может свести с ума. А те, с кем он пришел повидаться, жили как раз на последнем этаже.

Прежде чем позвонить, он попытался прикинуть, что к чему. По всей видимости, кричавших было несколько, к ругательствам взрослых добавлялся рев мелюзги, а он по опыту знал, что всегда неудачно являться в дом, когда там в самом разгаре перебранка, особенно когда речь идет о семейной паре, потому что орущая пара – это граната, готовая рвануть прямо в морду тому, кто к ним сунется, пусть даже первому встречному. Опасно встревать в семейную разборку, особенно когда муж и жена под мухой, он встрял как-то вечером на площади Вильсона в Тулузе и прекрасно знал теперь, что никогда больше этого не повторит.

Звук дверного звонка произвел впечатление холодного душа. Открыла ему молодая женщина. Женщины часто ему открывали, они чаще забегают вперед, мужчины несколько реже. Предусмотрительно оставаясь снаружи, на коврике под дверью, он спросил, можно ли ему поговорить с мсье Жадаром. В глубине коридора показались головки трех явно наказанных малышей, которые стали его рассматривать. Он не сделал ни малейшего жеста, чтобы разрядить обстановку, потому что хотел выстудить ее, заморозить их всех, подавив в своем поведении всякое проявление симпатии. Молодая женщина не предложила ему войти, но, заметив над детскими головами физиономию парня, Людовик вошел в коридор и двинулся вперед, протянув ему руку, сразу представился и заговорил о спортивном зале «Мускулатор», а также о двух клиентах, которые его уполномочили, о Соне и Маттео.

– Вы же не собираетесь доставать нас дома с этими историями!

Это молодая женщина за его спиной сразу же задала тон. Людовик отметил, что парень не шелохнулся, это явно застигло его врасплох, он не ожидал, что история с непоставленным спортинвентарем нагрянет прямо к нему домой, свалится в конце дня как снег на голову.

– Мадам, вы работаете вместе с мсье Жадаром? Нет? Тогда, если позволите, я хотел бы поговорить с ответственным представителем «Фурнитуры для фитнеса», это к нему я пришел, а не к вашему мужу и не к вашему другу. Теперь вы, мсье. Если я пришел к вам домой, только потому что у вас нет офиса, и к тому же в торговом реестре не значится даже ваш домашний адрес, так что мне пришлось провести свое собственное маленькое расследование, но я вас все-таки нашел.

Чувствуя, что его настигли неприятности, тип поскреб себе затылок, но бабенка начала снова:

– У вас нет права вот так вламываться к людям.

– Послушайте, будем говорить начистоту: я здесь в рамках коммерческого поручения, уполномочен двумя клиентами, так что, когда я вхожу к вам домой, это почти то же самое, как если бы я вошел, скажем, в рабочее помещение или в магазин, если предпочитаете.

Людовик угадывал взрывной контекст обстановки: в первую очередь надо было смягчить девицу, потому что парень пока не врубился и все еще соображал, следует ли ему вести честную игру или притвориться, будто он тут ни при чем. Что касается карапузов, то они помалкивали. Хуже всего было то, что он чувствовал себя зажатым в этом коридоре, ситуация не сулила ему ничего хорошего, они сгрудились все вшестером в темном, тесном пространстве, и требовалось поскорее отсюда выбраться, а иначе напряжение будет только нарастать, как давление сжатого воздуха в клапане.

– Слушайте, может, нам стоит перейти в вашу гостиную, чтобы я все это вам объяснил?

Людовик самовольно уселся на стул во главе стола, что вынудило двух остальных приблизиться к нему, хотя бы ради того, чтобы взглянуть на все эти бумаги, которые он разложил перед ними. При такой диспозиции он приобрел превосходство и даже немного повысил голос ради уверенности, что его не перебьют:

– Поскольку мы тут сидим лицом к лицу, я позволю себе высказать свое мнение. Самое лучшее для вас будет избежать суда, потому что в таком деле у вас, мсье Жадар, нет никаких шансов. Вы, мсье Жадар, по бумагам проходите как дистрибьютор с исключительным правом на поставку оборудования для спортивных залов через интернет-сайт «Фурнитура для фитнеса», распорядителем которого сами и являетесь. Три месяца назад вы получили чек с авансом в одиннадцать тысяч евро за поставку Соне Делио и Матео Казасу двух беговых тренажеров и трех тренажеров для накачки мышц. Соня Делио и Матео Казас рассчитывали открыть свой зал до конца года. Быть может, вы этого не знали, но ради этого они влезли в долги, брали взаймы направо и налево, особенно у своих родственников, да к тому же взяли ссуду в банке, чтобы купить оборудование и произвести кое-какие работы в своем помещении. Работы они сделали, но в течение трех месяцев не получили от вас никаких известий, мсье Жадар, несмотря на десятки отправленных вам имейлов и пять заказных писем, не получили ни малейшего ответа. Что касается вашего сайта «Фурнитура для фитнеса», то отмечу, что там не указаны предусмотренные законом данные, что в моих глазах уже является проблемой, а также я не нашел окошечка «для контактов», чтобы связаться с вами, странно, не правда ли? И примите к сведению, что в настоящее время у них уже нет свободных денежных средств и сейчас они надеются только на одно – на возвращение их задатка. Вы мне скажете, что они могли бы обратиться к органам правосудия, однако поскольку у Матео Казаса в прошлом были маленькие неприятности с законом, то они предпочли обратиться в наше агентство, а мы, со своей стороны, взялись найти для всех быстрое решение, понимаете?

Жадар и его жена не отреагировали. Трое малявок начали трогать бумаги, которые Людовик разложил на столе, он ждал, что родители им скажут перестать, но, поскольку те ничего не сделали, тогда он спокойно собрал свои листки.

– Мсье Жадар, вам уже приходилось бывать в Китае?

– Нет.

– Значит, вы импортируете оборудование китайских производителей, но никогда с ними не встречались?

– Ну, мы обменивались имейлами.

– Вот как… и на каком языке?

– На английском.

– Вы говорите по-английски?

– Как-то справляюсь. И к тому же есть машинный перевод.

– Согласен. А какое у вас образование или скорее какой опыт у вас имеется: торговля или спорт?

– Я был тренером в спортзале, в Сен-Дени, так что про тренажеры мне все известно. Уж я-то знаю, что такое спортзал!

– Ладно, но что такое на самом деле предложение вашего интернет-сайта: централизованные закупки или продажа подержанного оборудования?.. Потому что я немного поинтересовался ценами, и это странно, но вы продаете ваш товар в три раза дешевле. Такая разница в цене – это ведь много, вы не находите?

По своему характеру Людовик привык выражаться ясно, но часто чувствовал, что у тех, к кому он приходит с визитами, возникают мерзкие затруднения, мешающие им понять его, что еще больше усугубляется полным отсутствием доброй воли. С самых малых лет он всегда любил заявлять о себе как о старшем и получал настоящее удовлетворение, решая чужие проблемы, он любил, чтобы к нему так и относились: как к тому, кто умеет улаживать дела. Но здесь, перед этой парочкой, он чувствовал, что, разыгрывая из себя степенного наставника, стараясь говорить понятно и проявлять миролюбие, он лишь укрепляет их криводушие. И все же он видел в их поведении скорее не злой умысел, а совершенную неопытность в качестве предпринимателей, что-то вроде испуганной потерянности.

– Послушайте, я уверен, что вы хотели сделать хороший бизнес, создали свое собственное дело, и уже за одно это я снимаю пред вами шляпу, однако вам надо было получше узнать людей, с которыми вы собирались работать. А вы, если я правильно понял, с вашими поставщиками даже не встречались и их оборудование никогда в глаза не видели, верно?

– Да.

– Тогда выходит, что китайцы вас кинули, так что ли?

И тут этот тип, чувствуя себя, возможно, униженным из-за того, что дал маху и был уличен в этом перед женой и детьми, слетел с катушек. Людовик даже глазом моргнуть не успел, как он грохнул кулаком по столу, из-за чего разлетелись бумаги, и завопил, что никто его не кинет, никогда, и уж точно не китайцы, и, уж конечно, не в спорте. «Не тот я мужик, которого кидают, понятно?!»

Людовик ожидал, что бабенка тоже немедленно полезет в свару, но в итоге развопились малявки и бросились все втроем к ногам своей матери, в то время как отец продолжал пыжиться и выкатывать грудь колесом. Людовик встал, чтобы попытаться его утихомирить, а заодно напомнил ему, что он сам «кинул» молодую пару двадцати пяти лет, двоих юнцов, которые рискнули по-настоящему и задолжали собственной семье, так что от их имени он попросил типа сесть и успокоиться, но тон поднялся еще выше.

– Нечего мне указывать, когда садиться, я тут у себя дома, так что забирай свои бумажки и проваливай!

Что толку весить больше сотни кило, если перед тобой возбужденный малый, который накручивает себя, буйный псих, готовый взорваться и полезть в драку, – он же неконтролируем, способен схватить нож или что под руку подвернется, не сознавая, к чему это может привести. Людо постарался сохранить дистанцию, твердя ему, чтобы тот проявил рассудительность и выслушал предложение, которое он собирается ему сделать. Но тут бабенка тоже раскипятилась, тоже принялась орать на него и требовать, чтобы он убрался восвояси. Малявки, поначалу было притихшие из-за этого бушевания страстей, в свой черед начали орать, родители горланили все сильнее, напряжение росло со всех сторон. Людовик ничего не говорил, если бы он позволил впечатлить себя, если бы стал собирать свои бумаги и направился к выходу, это означало бы, что он тут бессилен, что он растерял весь свой вес. А это ничего не решит, но главное, он больше не сможет сюда прийти, потому что в следующий раз они ему уже не откроют. Если же он, наоборот, по их примеру повысит тон, это взвинтит их еще больше. А влепить затрещину этому типу на глазах его карапузов значит покуситься на его образ отца с риском еще больше обострить ситуацию: всегда существует опасность, что против него объединятся соседи или заявятся приятели, с ним такое уже приключалось. Он не видел выхода, особенно потому, что тип и бабенка стали хватать его за руки, пытаясь вытолкать в коридор. Он освободился, резко их оттолкнув, и начал собирать свое рассыпавшееся досье и бумаги, разлетевшиеся по всей комнате. Но когда он хотел поднять с полу листок, тип наступил на него ногой, и тогда, вместо того чтобы вспылить, схватив того за ногу, Людовик решил сблефовать. Он заявил, что спустится на автостоянку и сфотографирует их машину, чтобы добавить снимки к досье, якобы с целью конфискации для дальнейшего возмещения ущерба.

В данном случае это был двойной блеф, хотя бы потому, что он даже не знал, есть ли у них машина, да к тому же не имел полномочий конфисковать что бы то ни было. Но вообще-то шикарная тачка была базовым аксессуаром, особенно у такого рода прохиндеев, а Людовик был уверен, этот тип был как раз из этих мелких пройдох, которые считают себя одаренными по части бизнеса, и раскатывают в весьма броском внедорожнике, что позволяет им выставить напоказ иллюзию своего высокого социального статуса…

Людовик сразу же понял, что попал в яблочко. Как только он вышел из квартиры, тип сразу же напялил куртку и последовал за ним на лестничную площадку. В сущности, этого Людовик и добивался: отрезать его от жены и детей, избежать усугубления конфликта в самом сердце домашнего очага, чтобы все не рвануло. Однако, очутившись на первом этаже, он увидел, что тут нет никакой возможности поговорить с ним один на один, с глазу на глаз, поскольку в вестибюле ватага мальчишек истерически гоняла мяч, который с грохотом отскакивал отовсюду, а пацаны сопровождали свою игру оглушительным гамом. Но самое худшее было впереди: уже собравшись открыть входную дверь, Людовик вдруг осознал, что не имеет ни малейшего понятия, где эта чертова тачка может быть припаркована, на левой половине автостоянки или на правой, а еще того меньше – что это за тачка!.. Дети продолжали играть в футбол как ни в чем не бывало, не обращая на них никакого внимания и даже лупя все сильнее и сильнее по этому чертову мячу.

Людовик почувствовал, что загнан в угол. А этот тип, Жадар, все помалкивал. И вдруг ему захотелось припереть его к стенке и выбить из него извинения за то, что обзывал его всякими словами. Но если он схватит его, есть риск, что это раззадорит пацанов, и те переполошат всех остальных… В то же время он знал, что стоит ему толкнуть эту дверь и оказаться снаружи, как он окажется в еще более затруднительном положении, и тогда все пропало. Разозленный этим тупиком, в который сам себя загнал, он повернулся к Жадару, посмотрел ему прямо в глаза, уже не сдерживая гнева, который клокотал в нем двадцать минут, стиснул зубы и сощурился. Он был уверен, что согнет этого типа одним только взглядом.

– Давай, парень, рожай: в чем дело? Это ты их кинул или китайцы тебя кинули?..

Но тип явно был привычен к подобным ситуациям, поскольку даже ухом не повел. Мальчишки за его спиной продолжали колошматить по мячу, стены эхом отражали эти отчетливые плюхи, стучавшие по барабанным перепонкам, этот холл был настоящей скороваркой, а тип выдержал его взгляд, глазом не моргнув. Раздался мальчишеский крик, гораздо более громкий, чем остальные, и мяч грохнул по металлу почтовых ящиков. Людовик взорвался, это было словно скачок адреналина, он сграбастал Жадара за куртку, заставил его пройти через весь коридор, пятясь задом, и припер к дальней стенке, в самом конце, под лестницей.

– Не корчи из себя крутого, ты ведь дал надуть себя китайцам, верно?..

Вид двоих взрослых, схвативших друг друга за грудки, нисколько не потревожил мальцов, игравших в футбол, они на них даже не взглянули. Людовик прекрасно чувствовал, что тип у него в руках изрядно струхнул, попал врасплох, так что он воспользовался своим превосходством и пошарил в карманах его болтавшихся на узких бедрах джинсов. Сразу же наткнувшись на большой электронный ключ от его тачки, он бесцеремонно вытащил его, и теперь ему оставалось только довести свой блеф до конца – выйти на стоянку и посмотреть, какая из припаркованных машин отзовется на дистанционный сигнал…

Она отыскалась сразу же – большой черный внедорожник BMW X6, припаркованный с левой стороны, тотчас откликнулся и подмигнул ему. Людовику стало противно – такая тачка стоила тысяч тридцать евро, и ежедневное обслуживание обходилось в целое состояние, да к тому же казалась совсем новой.

– Погоди-ка, я что, сплю? Ты кидаешь двух ребятишек, которые пытаются открыть свой спортзал, и все это время раскатываешь на этом? Покупаешь себе тачку на их деньги! Ну ты и мразь!

Людовик устроился за рулем, оставив дверцу открытой, Жадар поспешно попытался выхватить ключ, но Людовик схватил его за запястье и вывернул ему руку болевым приемом, пока тот не оказался на коленях, корчась от боли.

– Так где они, эти тренажеры?

– Не знаю.

– А в чем твоя фишка? Покупаешь оптом бэушный хлам и продаешь все в розницу?

– Все по закону, дело чистое…

– Тогда где они, эти тренажеры?

– Понятия не имею… Может, из контейнера сперли или вообще никуда не отправляли, мне-то почем знать, иногда я от них полгода доставки жду…

– Знаешь, мне нравится, когда меня за дурака принимают, я тебе даже еще прямее скажу: обожаю, когда меня принимают за дурака. И знаешь почему? Потому что, если меня принимают за дурака, значит, перестают опасаться, а вот эту ошибку совершать не стоит.

– Да придут их тренажеры, просто не знаю когда, вот и все…

– Погоди, забудь про тренажеры. С ними покончено, с этими тренажерами. Мне теперь нужны деньги, ты ведь прикарманил их деньги, значит, можешь и обратно раскарманить, врубаешься?.. Я тебе вот что скажу: твои бабки, твой бизнес, твои разводки – все это меня не касается, я даже не хочу знать твой торговый оборот, чтобы вломить по полной, я ведь не из полиции. Но только если ты сам себя уважаешь, ты ребяткам все компенсируешь, прямо тут и сейчас, потому что, если я передам твое досье в суд, это тебе дорого обойдется. Прикинь, тебя сразу же заставят возместить 50 % убытков, а это тебе будет стоить на минуточку шестнадцать тысяч евро, это даже не говоря о приговоре. Понял? Они тебя заставят выплюнуть шестнадцать тысяч, так что пока на этом и остановимся. Ты мне выписываешь чек и продолжаешь смотреть на себя в зеркало. А свои тренажеры, если ты их получишь когда-нибудь, ну что ж, тем лучше, сделай из них равиоли или продай другому лоху, мне плевать. Но клянусь тебе, пока ты до конца не рассчитаешься за эту махинацию, я от тебя не отстану, обещаю, я от тебя не отстану.

Людовик выпустил руку. Видя отсутствие реакции Жадара, он понял, что выиграл. Липовый воротила, крутой бизнесмен сдулся, потирал себе предплечье и был совершенно раздавлен, даже не пытался забрать ключ от своей машины. Людовик почувствовал, что тот готов прекратить бесполезное сопротивление и достать чековую книжку. Порой, если говорить с ними по-отцовски, они начинают его слушать, и никакой это не психологический прием. Просто Людовик умел подловить других, прибрать их к рукам, прожив столько лет на ферме и сталкиваясь множество раз с сопротивлением или противодействием в самых разных случаях, будь то с лошадью, мулом, сбежавшей собакой или упрямым быком, ему беспрестанно приходилось проявлять свое превосходство, и в регби было то же самое, везде требуется обработать противника, чтобы нейтрализовать его.

Он играл с этим превосходством, знал, что эта сила у него не от рук, не от торса, на котором чуть не лопались рубашки, а от его хладнокровия. Тем не менее он не совершал ошибки – не считал себя сверхчеловеком. Быть самым сильным – значит видеть и использовать слабость других, из-за своих страхов, своих недостатков, ведь слабости есть у каждого, главное – обнаружить их. Уже в школе он с легкостью завоевывал авторитет. При том что это опасно, слишком велико было искушение начать манипулировать другими, не давать клятву оставаться доброжелательным и думать о возможном зле. Но Людовик довольно часто ощущал, что поддаться легко, особенно здесь, в этих пригородах или в самом Париже и в собственном доме – он повсюду видел слабости, угадывал их у всех. И мог сделать с этим все, что захочет. Для этого ему надо было просто погрузиться в других.



Ловушка. Уже целых три дня Аврора знала, что угодила в ловушку – этот мужчина хотел всего лишь потискать ее, поцеловать и теперь наверняка торжествует. Три дня после случившегося она ничего не чувствовала, кроме горького вкуса вины, внутренне отшатывалась от содеянного, ей казалось невероятным, что она так поступила. Лучше всего было бы забыть о ситуации, стереть этот момент, словно его никогда и не существовало, вот только этот мужчина жил напротив. Мысли о нем пугали, она боялась его окон, деревьев и даже горлиц – свидетелей, способных ее выдать, предать.

Вечером, толкая дверь, чтобы вернуться через двор, она снова видела маленькие джунгли, подспудно страшась, что деревья осуждают ее, а утром спускалась с дурным предчувствием, в полной уверенности, что наткнется на него. Она не знала, что сказать ему, а еще больше опасалась его реакции. Наверняка эти объятия, эти поцелуи, эти ласки – все это должно было распалить его, ему захочется начать все сначала. Каждый раз, когда она думала об этом мужчине, она чувствовала, что вздрагивает, но скорее от испуга, нежели от желания, поскольку в этой дрожи, сотрясавшей ее тело, не было ничего приятного. То, что она сделала, было совершенно необъяснимо: так легкомысленно отдаться незнакомцу, человеку, убивавшему птиц, человеку с ружьем – чистое безумие. Она убеждала себя, что этот страх, быть может, утихнет, однако через три дня случилось нечто, что добило ее окончательно, инцидент, воспламенивший все, и ее страх разгорелся с новой силой. Тем утром она с девяти часов заперлась в зале на втором этаже вместе с экспертом-бухгалтером, обе погрузились в таблицы «Excel», и у Авроры, сидевшей напротив этой женщины, все более напряженной, все более суровой, возникло реальное ощущение, что это суд над ней, поскольку и тут все ее обвиняло.

С этажа под ними доносился стрекот швейных машинок. Работницы собирали два новых эталона-прототипа, решающий момент, когда эскизы оживают. Аврора любила звук сшивания тканей, по крайней мере это давало ей ощущение, что ее бренд живет. И хотя денег на следующий год не было, она тем не менее работала над новой коллекцией, пусть даже маленькой, чтобы не расхолаживать все ателье, чтобы у них не оставалось времени задумываться.

На деловых встречах Аврора всегда держала свой телефон под рукой, поставив его на вибрацию. В третий раз с начала месяца Фабьена Нгуен повторяла свою обвинительную речь. За последнее время эта женщина приобрела в ее жизни безмерную важность, звонила ей каждый день и в конце концов стала ее наваждением. Резкость ее высказываний еще больше усугублялась остатками вьетнамского акцента, она была сосредоточенной, скрупулезно методичной и элегантной, несмотря на свою натянутую улыбку. Аврора терпела упреки этой педантки, которая беспрестанно выводила ее из себя. Близился конец отчетного года, однако из-за не оплаченных до сих пор заказов, из-за суммы в девяносто две тысячи евро, затерявшейся где-то по дороге из Азии, она не могла свести баланс.

– Аврора, я знаю, что всегда трудно выбить деньги с экспортеров, но тут прошло уже больше ста двадцати дней, вы отдаете себе отчет?.. Теперь, когда банк прекратил финансовую поддержку вашей фирмы, я искренне не понимаю, как вы выкрутитесь… Совершенно необходимо, чтобы вам заплатили, понимаете… такова реальность цифр. Это жестоко, я знаю, но не вижу другого выхода.

Не переставая слушать, Аврора сосредоточилась на этих таблицах «Excel», где красные ячейки теперь занимали все свободное место. Стоило ей кликнуть мышкой, и по экрану проплывали чередой десятки ячеек, по-прежнему красных. И на все это накладывались образы Людовика – то он появлялся среди деревьев или звонил в дом, то обнимал ее на глазах у Ричарда, а эта женщина напротив все продолжала приставлять ей нож к горлу, с каждым разом нажимая на него чуть сильнее.

– …слышите, Аврора? Если сюда добавить задолженности по налогам, то я уже не представляю, что делать…

Аврора чувствовала, что задыхается от всего этого, вот почему, когда завибрировал ее телефон на столе, это было словно глоток свежего воздуха. Она схватила трубку, заранее благословляя этот посланный самим провидением звонок, который позволял ей перевести дух и выкурить сигарету в коридоре, но, увидев, что высветившийся номер был ее собственный, домашний, она сразу же подумала, что дома возникла какая-то проблема. Вани никогда не звонила в такое время, впрочем, Вани ей вообще не звонила, поскольку заведовала всем в доме и не ждала, чтобы ей указывали, что надо делать. Аврора, извинившись, приняла вызов. Фабьена Нгуен метнула в нее гневный взгляд, словно говоря: «Вы же не собираетесь отвечать?» Но Аврора уже слушала няню, пребывавшую на другом конце линии в такой панике, что ей никак не удавалось объяснить, что там у них стряслось, к тому же она с перепугу растеряла и ту малость французского, которой владела, так что все время твердила: «Бум, большой бум!» Но сильнее всего заледенили сердце Авроры голоса Айрис и Ноя, хныкавших на заднем плане, умоляя, чтобы им дали поговорить с мамой, и это было тем более душераздирающим, что Аврора не понимала, что там творится…



Вода струилась по лестнице, которая теперь стала скользкой, аж до самого двора. Но Аврора взбежала наверх, прыгая через несколько ступенек, летя вскачь по остаткам водопада на вощеном мастикой дереве… Добралась до лестничной площадки, до своей двери, настежь распахнутой, несмотря на холод, и увидела в глубине коридора только вход в кухню да кусочек гостиной с белым ковром оттенка слоновой кости, который, играя роль губки, раздулся как надувной матрас, но остальной пол вокруг нее был всего лишь огромной блестящей лужей. Когда она вошла в квартиру, ей бросился в глаза невероятный беспорядок: кухонные шкафчики сорваны, рабочая поверхность стола расщеплена, духовка и электрические жарочные панели валяются на плиточном полу. Но было тут и кое-что еще, что потрясло ее больше остального. Заглянув в гостиную, она застыла как громом пораженная – на ее белом диване преспокойно расселся тот самый мужчина, а по обе стороны от него пристроились Айрис с Ноем! Завидев свою мать в дверях, дети бросились к ней, словно маленькие смельчаки, спасшиеся при кораблекрушении. А мужчина даже бровью не повел. Ошеломленная Аврора наклонилась к близнецам, чтобы стиснуть их покрепче в своих объятиях, и на нее нахлынуло невероятное счастье – снова ощутить их сладостный запах. Наверное, ей следовало успокоиться, найдя детей живыми и здоровыми, но в тот момент у нее в голове пронеслась куча ужасных мыслей. Этот сосед, обосновавшийся в ее гостиной, представлялся ей неким хищником, вредителем, от которого ей никак не отделаться, новым воплощением воронов. Только он не остался на дереве, а заявился к ней домой, где расселся среди этого разгрома – она чувствовала, что никогда не сможет избавиться от этого типа.

Обнимая детей, она испытывала глубокое отвращение к самой себе, к своему откровенному безумию – целовать этого мужчину, отвращение при мысли, что этот совершенный незнакомец прикасался к ее губам, к ее телу, что она касалась его задницы, и стоило ей вновь об этом подумать, как в ней все закипело. Ничего не понимая в нынешней ситуации, она предчувствовала неминуемость какой-то драмы, словно оторвавшийся от стены водонагреватель на триста литров, этот взорвавшийся на кухне метеорит разнес вдребезги ее жизнь. И начиная с этого момента в ней уже никогда не будет прежней гармонии.

Вани вернулась из ванной с веревочной шваброй для мытья пола и большим ведром. Халат, который она носила все время, был насквозь мокрый и грязный; они обе посмотрели друг на друга взглядом, переполненным чувством вины, впрочем, по совершенно несхожим причинам. Вани предпочла сразу же заявить: «Я не виновата». Да и самой Авроре так хотелось бы сказать то же самое: «Я не виновата в этом погроме и в том, что меня не было здесь, а главное, в присутствии этого мужчины, весь этот бардак не по моей вине…» По-прежнему раздражающий своим хладнокровием Людовик встал с белого дивана, направился к Вани, и тут Аврора обнаружила нечто совершенно невероятное: эта няня, обычно столь нелюдимая и пугливая, даже глазом не моргнула, когда этот мужчина обнял ее за плечи и сделал торжественный жест, которым указывают на спасителей.

– Можете сказать ей спасибо, потому что, если бы не она, клянусь вам, сюда никто даже зайти бы не смог, вода бы тут на целый метр стояла!

Потом он все с той же странной невозмутимостью объяснил. Что был у себя в квартире, когда раздался взрыв, тот самый «большой бум», и он спустился во двор, взглянуть, что там такое, но все окна были закрыты, а при внешнем осмотре не обнаружилось ничего необычного. Вот он и решил, что это донеслось откуда-то издалека, либо из другого дома, либо с соседней улицы. Но потом сразу же послышались крики, вопли ужаса, которые, как выяснилось, испускала Вани с детьми при виде огромного водонагревателя весом в триста кило, который отделился от стены и при своем падении вдребезги разнес кухню. А также вырвал трубы, так что из всех этих ампутированных артерий ударили настоящие гейзеры – двадцать четыре литра в минуту под давлением в три атмосферы… в общем, и квартиру и мебель залил настоящий потоп.

– Если бы она так истошно не вопила, я бы закрыл свое окно, а о последствиях я вам даже не говорю!

Авроре было трудно переключиться, радикально изменить точку зрения на этого человека, который еще две секунды назад внушал ей такой страх. Она плохо представляла себе, как ей вдруг снова оказаться признательной ему и благодарить его уже второй раз за неделю. Но ведь он прибежал сюда и, недолго думая, прекратил подачу воды в квартиру, отыскав главный кран (спасительный рефлекс, который в панике не у всех срабатывает). А не то она по-прежнему хлестала бы и ее уровень на полу не переставал бы подниматься, а это значит, что и паркет, и электропроводка, все полетело бы к черту, квартиру под ними затопило бы, не говоря уже о лестнице, и катастрофа была бы во сто крат страшнее.

Людовик направился к кухне, обогнув барную стойку, и стал указывать на разрушения, словно прораб на стройке.

– Я позвонил мастеру, на которого в свое время работал, он зайдет через час и немного подлатает вам трубы наверху, там кое-что надо подпаять, и тогда у вас будет вода вечером, но должен предупредить: пока только холодная. Насчет остального, надо будет посмотреть, встретиться с мерзавцем, который вам это устанавливал, на вашем месте я бы ему сразу же позвонил, у вас есть его номер?

– Нет. То есть я уже не знаю, где он, куда-то подевался…

– А у вас сохранилась где-нибудь квитанция, счет, накладная?

Аврора приблизилась к бару, не заходя на кухню, словно желая держаться подальше от этого кошмара.

– Наверное, у меня должен быть где-то номер архитектора… Нет, когда я вижу все это, не могу опомниться.

– Ну что ж, позвоните архитектору…

– Погодите, мне надо прийти в себя, я так испугалась от всего этого, что мне надо сначала присесть.

– В любом случае вмазать крепления нагревателя цементом просто в штукатурку – это что-то… ваш парень точно был не в себе.

Аврора смотрела на этого мужчину со стеснительной благосклонностью и задавалась вопросом: чем она снова будет ему обязана, но главное – чего он ждет от нее в ответ… Вместе с тем она отметила, с какими предосторожностями он ступал на цыпочках по мокрому плиточному полу, чтобы не напачкать еще больше. Его хладнокровие их всех успокаивало. Вани стояла у него за спиной, ничего не говоря, но ловя каждое его слово, словно ожидала от него указаний. Дети, все еще немного ошалевшие, уже не казались такими напуганными и глазели на этого человека, который теперь залез на табурет и запросто достал до потолка.

– Вот, видите, вся эта часть – сплошная штукатурка, а самое худшее, что они даже не прикрутили бак к балке, у вас ведь балки есть на потолке, вы знали?.. Причем дубовые, а это крепче любого бетона, к ним и надо было крепить!

При виде своей разгромленной кухни у Авроры было всего одно желание – больше ни о чем не думать, просто сесть на большой белый диван и ждать, пока все не уладится само собой, потому что тут она уже не выдерживала напора этих всех неотложных дел, ее уже достали эти непрекращающиеся проблемы. У нее было всего лишь одно желание: сдать позиции, опуститься на уровень своих детей, больше не быть взрослой, на которую все полагаются… И тогда она направилась к большому белому дивану и села на него.

Людовик, теперь взгромоздившийся на рабочую поверхность кухонного стола, продолжал с ней говорить, но она его не слушала:

– Эй, я тут, наверху!..

– Да, я вас вижу.

– Тогда подойдите сюда на секундочку.

– Нет, я больше не могу.

В жизни, даже если кто-то представляет ее себе идеальной или грандиозной, всегда, рано или поздно, настигают реальные проблемы. Иногда они способны разбушеваться, их накапливается так много, что за ними перестаешь что-либо видеть. Сочувствуя смятению молодой женщины, Людовик слез с груды обломков, потом все так же на цыпочках обогнул барную стойку и приблизился к ней, отряхивая руки.

– Знаете, мы сейчас кое-что сделаем. Надо сфотографировать кухню, потом вы отправите снимок вашему архитектору, а через пару минут позвоните ему, чтобы спросить, почему они не закрепили основание.

– Я ничего не понимаю.

– Отправьте ему фото кухни и позвоните, а когда возьмет трубку, дайте его мне, ладно?

Она бросила на Людовика взгляд, в котором смешивались недоверчивость и раздражение. Он пригнулся, потом встал перед ней на колени, чтобы быть на ее высоте, и развил свою мысль:

– Надо расшевелить этого малого, понимаете, надо, чтобы он завтра же утром послал к вам пару своих рабочих, чтобы возобновить работы, потому что он сделал огромную глупость. Надо поторопить вашего парня.

– Вы в самом деле такой?

– Простите?

– Нет, ничего, просто я сильно испугалась, когда пришла домой, я и в самом деле испугалась, впрочем, мне до сих пор страшно. Я боюсь.

– Чего же?

Вдруг ее застигло врасплох удивительное чувство. Как этот мужчина, обнимавший ее, лапавший ее тело своими длинными руками, мог до такой степени сдерживать свои чувства, ни словом, ни жестом не проявлять ничегошеньки из их мимолетного сообщничества?

– Вот что, Аврора, идемте за мной.

Вани все-таки удивилась, что незнакомец обращается к ней по имени. А он поднялся и пошел на кухню, Аврора двинулась следом. Ему с чертовским трудом удалось развернуть бак, чтобы на фото все было видно; она смотрела на его старания, стоя сзади, видела его широкую мускулистую спину, обтянутую футболкой, широкую полосу голой кожи, обнажившейся из-за его усилий, и в этом просвете стал виден низ его поясницы, у него были две маленькие ямки в складке мышц, и она отметила, что его джинсы не слишком хорошего качества, толстая джинсовая ткань, марка моделей большого размера, и как только этот тип мог прогуливаться в одной футболке при таком холоде снаружи…

– Так вы будете фотографировать?

Она сделала несколько снимков, и Людовик начал разбирать разбитые в щепу шкафчики, чтобы освободить помещение, даже откатил тяжеленный водонагреватель к лестничной площадке. Наблюдая за ним, Аврора вновь почувствовала проявление силы, чистой силы, но эта сила не была той, что приобретается статусом или социальным положением, нет, эта сила была просто человеческой, его собственной.

Он методично расчищал кухню, потом попросил Аврору набрать номер архитектора, и сам оставил ему сообщение на автоответчик, подробно описав состояние места довольно жестким тоном. Аврора по возможности пыталась его смягчить, шепча ему, что это друг ее мужа, и он обязательно ему перезвонит как только сможет, наверняка зайдет сегодня же вечером, если сейчас в Париже. Вани достала пиво из холодильника и протянула Людовику.

– Нет, спасибо, Вани, я пойду…

Аврора проводила его до двери, они просто пожали друг другу руки, но Людо сделал ей предложение:

– Если вам понадобится горячая вода, можете заглянуть ко мне…

– Нет. Как-нибудь справимся.

Она вышла на площадку, прикрыв за собой дверь, и подошла к лестнице, по которой Людовик уже начал спускаться.

– Мы с вами наверняка еще столкнемся, но хочу вам сказать, что нам не надо больше видеться, понимаете, не надо…

Людовик обернулся, посмотрел на нее без выражения. Тогда Аврора добавила:

– Вообще-то нам как-нибудь надо будет поговорить, всего лишь поговорить, просто я хотела бы понять.

– Что понять?

– Зачем вы все это делаете – вороны, водонагреватель, я не понимаю.

Людовик поднялся на несколько ступеней. Видя его приближение, она подумала: «Нет, мне никогда не надо было это говорить, он не сможет понять или хуже того, захочет продолжения…»



Оказавшись на одном уровне с ней, он спокойно ответил:

– Аврора, вам незачем бояться меня. Просто я здесь, вот и все. Я ничего не жду от вас, наоборот, похоже, что скорее это у вас есть свои маленькие проблемы…

– Да что вы об этом знаете, что позволяет вам так говорить? – бросила ему сухо, потому что этот тип выводил ее из себя, угадывая в ней многое, после чего повернулась и вошла в квартиру, захлопнув за собой дверь. Он постоял какое-то время на лестнице, потом ушел. По крайней мере, он увидел эту хваленую квартиру, которую воображал себе два года, и, хотя на самом деле она не слишком его заботила, но все же, несмотря ни на что, интриговала. Эта женщина представляла собой все то, что он ненавидел в Париже, все то, что отвергал, все то, чего должен бы был избегать, и тем не менее она его привлекала. В ней его привлекало все.

Это было чистое безумие, и все же она сделала это, поднималась по этой лестнице, в то время как ее собственная осталась по другую сторону грязных стекол, куда она избегала смотреть. Начав подъем на цыпочках, она замедляла свои шаги и больше всего опасалась кого-нибудь встретить. По счастью, все тут казалось мертвым. Поднимаясь на этот четвертый этаж, она запыхалась в десять раз больше, чем взбегая на свой собственный, потом двинулась по темному коридору, сосредоточенно прислушиваясь к повизгиваниям скрипучего паркета и отгоняя от себя любой другой вопрос. К тому, чтобы прийти сюда, она готовилась целых шесть дней, потому что не видела его с того самого дня. Он даже не пытался узнать, как у нее идет ремонт, и не бахвалился тем, что спас положение, хотя за прошедшую неделю у него было более чем достаточно времени, чтобы позвонить в ее дверь, заглянуть как-нибудь вечерком, как бы случайно, чтобы щегольнуть своей ролью спасителя, безупречного соседа, но нет, он ничего такого не сделал. Или же его тут просто не было. Так что сегодня вечером, поднимаясь по этой чужой лестнице, она немного боялась – боялась увидеть этого мужчину, но боялась также, что его здесь нет, что он здесь больше не живет, исчез. Боялась и одновременно надеялась на это.

Она постучала в его дверь, в ответ последовала тишина, в которой она утонула, одержимая искренним желанием, чтобы он не ответил и чтобы все разрешилось поворотом назад, чтобы она вырвалась наконец из этой ловушки, которую сама себе расставила. Только он открыл. Увидев ее на пороге, подавил всякое удивление, улыбнулся ей, а она посмотрела на него, отказываясь погружаться в эту улыбку. Он предложил ей войти, она не ответила, но прошла в дверь, он посторонился, и она оказалась в его спартанском жилище. Онемев из-за цепкого неотвязного чувства вины и стыда, с которым не могла совладать. Ни на что не глядя в этой маленькой двухкомнатной квартирке, она без единого слова сразу же направилась к окну и устремила свой взгляд к собственным окнам, выясняя, какую часть ее мира видно из его берлоги.

– Я всего лишь хотела сказать спасибо, а также извиниться, – заявила она, не оборачиваясь.

Он ничего не ответил, стоя за ее спиной; наверное, на его лице что-нибудь отразилось, а может, и нет, она этого не видела. По ту сторону деревьев различались фрагменты ее жилища, большой белой квартиры за завесой ветвей, которые оголила осень. Несколько оставшихся листочков все-таки немного ее скрывали, и она почувствовала, что ей позволительно быть здесь. Наклонившись, она составляла пазл – шесть ее окон с балконными ящиками для цветов, три мансардных окошка в верхних комнатах – пазл своего большого жилища, где она должна бы быть в этот самый момент. По-прежнему не говоря ни слова, он подошел сзади и положил руку ей на шею. Аврора никак не отреагировала, сосредоточившись на том, что видит снаружи, на этих переплетениях ветвей, на этой завесе, которая ее успокаивала. Видеть свою квартиру отсюда было словно освобождением от слишком переполненной заботами жизни, которая ожидала ее напротив. Чтобы успокоить себя, просто чтобы услышать его голос, чтобы он сказал хоть слово, она спросила, почему они не встречались всю прошлую неделю. Он ответил: «Зимой реже встречаются, да к тому же я уезжал на три дня». Она хотела задать ему тысячу вопросов, куда он ездил и кто он на самом деле, словно за две минуты можно все узнать о человеке.

– Ты их видишь?

– Кого?

– Своих птиц.

Она о них совсем забыла, они нахохлились, готовые встретить ночь, это было такое трогательное и прелестное зрелище, эти два неразлучных существа, ставших невидимыми с приближением темноты, в пронизывающем холоде, что ей захотелось сказать что-нибудь по этому поводу, но он начал вести рукой выше по ее затылку. Она почувствовала, как его пальцы поднимаются по волосам, словно медленная, сильная и послушная гребенка, волны от прикосновения которой обегали все ее тело. Она не могла отказать ему в этом «тыканье», но сама чувствовала себя неспособной говорить ему «ты», это слишком смущало ее, было почти непристойным. И вдруг она уже больше ничего не могла сказать, позволив охватить себя изумительной дрожи. Даже закрыла глаза и перестала видеть свет, который как раз зажегся там, по ту сторону деревьев. И на мгновение она представила себя дома, в ванной, соскальзывающей в пенную воду перед вовсе не таким уж укромным окном, и, стоя в этой холодной квартире, испытала в точности такое же ощущение, когда ложилась в свою ванну, когда горячая вода поднималась вокруг нее и покрывала все ее тело. Когда она вновь открыла глаза, свет напротив уже погас, и она задумалась: а можно ли ее видеть, несмотря на эти деревья, можно ли видеть, что она здесь, ведь наверняка можно, здесь последний этаж чуть ниже, чем напротив. Хотя, даже если и можно ее разглядеть, кому придет в голову выглядывать наружу, выкручивать себе шею, чтобы посмотреть сквозь ветви деревьев, кому взбредет идея искать ее здесь? Ричард сейчас в Киеве, вернется только завтра вечером, Вани приготовила полдник и, видимо, сейчас гладит, а дети наверняка играют в своей комнате… На секунду она очень точно представила себе, что происходит напротив, и рассердилась на себя за то, что она не там, но уже почувствовала другую руку, спускавшуюся по ее костюму к талии и ниже. Она закрыла глаза, в какой-то момент он прильнул к ней, не прижимаясь слишком сильно. Однако у нее было ощущение, что он захватил ее целиком, от него исходило тепло. Вблизи Людовик казался еще крупнее, она чувствовала его позади себя, над собой, он положил свой подбородок ей на голову, а когда обнял ее крепче, ее затопила некая глубинная, первобытная, но при этом мягкая сила. Аврора испытала головокружение, тревожный соблазн того, что приводит нас в восторг и настолько же пугает. Чтобы не потерять почву под ногами, она открыла глаза. Теперь на кухне горел свет и в гостиной тоже, день мало-помалу уступал. Она представила, как Вани моет чашки после полдника. Виктор уже должен быть дома, потому что два окошка мансарды были освещены, и маленькое оконце в глубине. Весь этот свет, зажженный, разумеется, совершенно попусту, ее успокаивал, для нее это было чем-то вроде ориентира, неугасимого бакена ее весьма упорядоченной повседневности, который означал для нее, что ее жизнь по-прежнему там, в другой стороне двора, ждет ее. А стало быть, она могла заблудиться без угрызений совести. По крайней мере она не могла уйти слишком далеко, не было риска, что потеряет опору под ногами так близко от берега, зная, что ее дом виден невооруженным глазом. Это было как маяк для парусника, который отважился выйти в бурю, это значило исследовать свой страх, не теряя при этом из виду запасной выход. Она снова вспомнила свои детские игры в прятки, когда мечтаешь стать невидимкой, вдруг совершенно исчезнуть на глазах у всех, оставаясь прямо перед ними, совсем рядом.

Он задернул штору резким движением, лишив ее этого зрелища, словно бросил в воду. Авроре больше не за что было ухватиться, она обернулась. Наверное, ей надо было рассердиться на него за этот жест, впрочем, она и рассердилась – гневным движением притянула к себе его лицо и впилась в его полные и мягкие губы, улыбка которых нависала над ней со спокойным высокомерием, призывая ее все-таки остеречься. Эта улыбка настолько сбивала с толку, что она сорвала ее как плод прямо с дерева и впилась еще сильнее. Он вздрогнул от небольшой боли, свидетельство того, что глыба была не такой уж несокрушимой, и к Авроре вернулось чувство, возникшее у нее в тот вечер под деревом – смущение от того, что ее обволакивает чужое настойчивое тело. Но она сумела укротить его легкими прикосновениями. Это было чистым вызовом здравому смыслу, позволить увлечь себя. В этот раз она тоже оказалась окружена этим телом с живыми мышцами, и как только он сжимал сильнее, она делала маленькое попятное движение, только намечала его, и он сразу же ослаблял объятие, мгновенно усмирял свой напор. Для нее это было отнюдь не пустяком, чувствовать силу, реакцией которой она могла управлять, она могла приручить ее. Как только их губы слились, Аврора перестала сдерживать себя, позволила его рукам двигаться туда, куда им хотелось. Как в детстве, давала себе полную волю, освобождалась от этой слишком наполненной заботами жизни, которая ожидала ее там, и полностью сознавая, что совершает непоправимую ошибку, делает безвозвратный шаг в сторону. Она страстно поцеловала этого мужчину и мгновенно почувствовала, что уходит далеко, а ее подспудная тревога была теперь всего лишь стаканом воды, вылитым в пылающий костер. Она жадно вцепилась руками в его ягодицы, ей хотелось обхватить их целиком, угадав это, он напряг мышцы, и она вновь ощутила ту же притягательную силу, какой всегда обладали для нее статуи. Ей всегда хотелось прикоснуться к ним, физически ощутить их изгибы и выпуклости, лаская тело этого мужчины, она открывала еще одно измерение у желания, было что-то волнующее в том, чтобы держать его, в потребности приручить эти формы, овладеть этими очертаниями, тем более что молчание десятикратно увеличивало чувственность его силы. Как такое могучее существо могло быть таким кротким, послушным, укрощенным. Он испустил вздох еле сдерживаемого желания, почти выдох, взял ее руку и положил на свой член, сделал этот радикальный жест, словно бросал ей вызов взять его или же предлагал себя самого, всего целиком, и ощущение твердости этого члена в своей руке заставило ее решиться.

– Возьми!



Она слышала, как говорит эти слова: «Возьми меня, давай, возьми меня», а потом и другие, вульгарные, грязные, ей хотелось грязных, сбивающих с толку слов, всех тех, которые ей не удавалось сказать отцу своих детей. А тут они срывались с языка залпами, сами собой, словно она вновь пустилась в подростковые провокации, когда ей нравилось делать вид, будто запросто соглашается пойти с мужчиной гораздо старше нее. Словно в ней проснулась семнадцатилетняя искусительница, принимавшая в злачных местах ухаживания бог знает от кого и позволявшая соблазнять себя всегда самому зрелому, поскольку ничто тогда не казалось ей более эротичным, чем на глазах у подружек предложить свои семнадцать лет тридцатилетнему мужику. Этот мужчина, сам того не сознавая, пробудил в ней все те ее качества, которые она запрятала слишком глубоко – эту дерзость, это полное пренебрежение к соблюдению приличий, это неистовое желание, весьма далекое от легкомысленных и бодрых планов, управлявших ее жизнью.



Кто-то провез через двор чемодан на колесиках – было слышно его раздражающе ритмичное постукивание по брусчатке. Аврора подумала было о Ричарде, но потом решила, что это, наверное, вселяются жильцы на неделю, ей больше не хотелось слышать этот звук. И тогда она толкнула мужчину к не очень большой постели, они упали на нее со страшным грохотом. Оказавшись на нем, она смотрела сверху вниз на этого самоуверенного атлета, который уже ничего не контролировал, ее забавляло опережать его. Она задрала юбку, чтобы сесть верхом на его член и поиграть этой властью, подвергнуть его пытке, помучить его твердый член, потереться о него. Она прекрасно видела, что это его потрясло. Аврора провела рукой по своим трусикам, и не удивилась, обнаружив, что они стали влажными. Она хотела ощущать его внутри себя целиком, но сначала намеревалась потереться о него. Тонкий хлопок ее трусиков только добавлял возбуждения, полоска ткани врезалась ей между губ, не позволяя ему добраться до них. Она поджидала момент, когда он выпрямится, когда напряжет спину и поднимется, словно упавший конь, увлекая ее этим движением, она провоцировала его, подводила к этому, не хотела, чтобы он был кротким и послушным. Аврора больше не могла выносить его податливость, но не могла ему этого сказать, должно быть, он заметил это, чуть-чуть, по его лицу промелькнуло замешательство. И он в самом деле выпрямился, привстал, подхватив ее, словно перышко, она ухватилась за него, а он перевернул ее, чтобы довольно резко бросить на покрывало, и попытался войти в нее, но наткнулся на натянутые трусики. Тогда он опустил ткань и проник в нее, забыв обо всем на свете, для них обоих это было прыжком в пустоту. Она забыла всякую благопристойность и про запах остывшего табачного пепла, которым наверняка пропитались ее волосы, она сегодня много курила. Забыла про липкий пот у себя под мышками, она была залита новым горячим по́том. И вдруг услышала собственный голос: «Сильнее». Губы шептали это сами, без ведома Авроры. Людовик был над ней, а под ней пружинил матрас, и она была захвачена этими двумя движениями. «Сильнее», – опять сказала она. Авроре хотелось пылко бросать ему слова. Тело Людовика было огромное, как у дикого зверя, он словно пожирал ее. Его руки будто ограждали ее от всего мира. Она по-прежнему сжимала его ягодицы, обнаженные на сей раз, вонзала в них ногти, чтобы он входил в нее еще сильнее. Сквозь шум дыхания Людовика Аврора услышала, как он что-то сказал ей, но не поняла, не поняла ни слова. Он обхватил ее голову руками, его широченные ладони закрывали ей уши, она ничего не слышала. И тут ее поразил страх, словно она только сейчас осознала – эти толчки внутри нее, которые будили множество фантазмов, реальны. Все зашло слишком далеко, она содрогнулась от осознания, страх заставил ее опомниться, страх как перед случившейся аварией – тяжелый и живой. Аврора резко остановилась. Людовик пристально посмотрел ей в глаза: «Что случилось?» Она не осмелилась сказать. Дело в том, что он не надел презерватив, она об этом не подумала, они об этом не подумали. Он не надел презерватив, а она не осмелилась признаться в парализовавшем ее страхе. Она уже два года не принимает противозачаточные таблетки, ей было стыдно, но она не посмела признаться этому мужчине, что они с Ричардом уже не занимаются любовью. Если она забеременеет, это будет кошмар. В одну долю секунды она почувствовала, что ее будто окружили, и она уже видит, что все они, ее муж, дети, пасынок Виктор и даже Вани, будут где-то говорить: «И к тому же они не надели презерватив!..» Этот образ был так ужасен, что она заплакала. А ее лицо все еще было зажато в ладонях этого титана. Людовик смотрел на Аврору, ничего не понимая, и продолжал сжимать ее в своих объятиях. А она цеплялась за него, как за чистокровного жеребца, который только что скакал так быстро, что скинул ее из седла. Она цеплялась за него, чтобы сказать – все хорошо. Ей так хотелось, чтобы он поговорил с ней. «Поговори со мной, поговори…»



Она давно не курила в постели, лет десять точно. У него были красные «Мальборо», раньше она тоже такие курила, пока не перешла на совсем тонкие и легкие сигареты. Дымить в закрытой комнате значило вспомнить о запретных удовольствиях юности.

– Кто ты?

– И как ответить на этот вопрос?

– Помоги мне!

– Но я же здесь.

– Нет, помоги мне понять, кто ты.

– Я человек, который курит в своей квартире.

– И ты даже окна не открываешь, чтобы проветрить.

– Точно. Хотя вообще-то я их частенько оставляю приоткрытыми, мне всегда жарко по ночам. Так вот и живу тут, в двушке, напротив тебя, и когда ты стучишь в мою дверь, я здесь.

– Ты здесь один живешь?

– А ты как думаешь?

Она окинула взглядом комнату, а заодно и соседнюю гостиную, между ними даже двери не было.

– Но ты видишься с людьми, у тебе есть друзья, профессия?

– Слушай, тебе не кажется, что немного резковато от секса сразу переходить к допросу?

– Извини, но мне вдруг стало страшно, я испугалась. И к тому же ты не надел презерватив, я просто испугалась, вот и все.

– Буду с тобой честен, у меня их нет.

– Презервативов?

– Я потерял жену три года назад и с тех пор не… в общем, так никого и не встретил, вот.

Аврора не знала, как ей реагировать на эту фразу, которую только что услышала. В конце концов, она была отражением ее собственного страха. Она сама захотела, чтобы они поговорили, но вдруг, оказавшись перед тем, что он ей сказал, она не знала, как это подхватить, как продолжить разговор. А главное, не хотела его просить быть поточнее, еще меньше хотела знать, как именно он потерял свою жену, которая вдруг обрела существование здесь, в этой никакой комнате. Вот уже обрисовалось новое присутствие, проскользнуло в безликое помещение. Но тут Аврора перестала испытывать страх, вдруг почувствовала себя на равных с этим совершенным незнакомцем. Положила сигарету в пепельницу на прикроватной тумбочке, в последний раз она видела пепельницу рядом с постелью в комнате ее отца двадцать лет назад, еще до того как он бросил курить, потом такое больше не повторялось. И только этот мужчина, взявшийся бог знает откуда, тип с ногами длиннее, чем его кровать, делает то же самое. Она заключила его в объятия. Ей хотелось быть легкой, чтобы растормошить его, оживить атмосферу.

– А как насчет твоей работы? Ты же не будешь меня убеждать, что там нет женщин, которые зарятся на твой зад? Сам ведь знаешь, что к твоим ягодицам так и тянет прикоснуться.

– В любом случае к ним никто не прикасается. Если серьезно, я этого даже не сознаю!

– Так на твоей работе есть женщины?

– Знаешь, моя работа на самом деле не облегчает встречи.

– А чем ты занимаешься?

– Взысканием долгов.

Она посмотрела на него с удивлением, которое ему не удавалось истолковать.

– А в чем дело, тебя это шокирует?

– Вовсе нет. В общих чертах как это происходит?

– Просто. Я забираю деньги людей, которым они по-настоящему нужны, у других людей, которым они нужны еще больше. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, очень хорошо понимаю.



Она еще никогда не видела, чтобы Париж проплывал перед ней вот так, прямо перед глазами. И в такси, и в представительской машине с шофером она обычно сидела сзади, а не рядом с водителем. Они с Ричардом оба отказались держать личную машину, никто из ее знакомых в Париже уже не пользовался собственным автомобилем, так что ей никогда не доводилось видеть этих открывающихся с первого сиденья зданий и улиц. У нее опять появилось странное ощущение, в котором к беспокойству из-за того, что она сидит рядом с этим мужчиной, добавлялся тайный страх солгать самой себе, утаить свои задние мысли. Она ему всего лишь сказала о предстоящей встрече, но сопровождать ее предложил он сам. Правда, она сразу же согласилась, даже не зная почему, из-за нахальства или слабости.

Бытует мнение, что другими интересуются, лишь когда хотят воспользоваться ими. Разумеется, она лгала себе, наверняка лгала, но для нее выгода была огромной. Отправляясь на эту встречу с Людовиком, она убеждала себя, что его присутствие успокоит ее, что он, быть может, поможет ей, ведь благодаря своей профессии он имел привычку к затруднительным ситуациям, умел угадывать разные подвохи. Но главное, попросив его пойти вместе с ней, разумеется, не признаваясь ему в этом, она оправдывала присутствие этого незнакомца в своей жизни: если однажды их застанут за разговором во дворе дома или в другом месте, то она будет не с посторонним человеком и не с вероятным любовником, а с человеком, который оказал ей помощь.

– Аврора, ты что, боишься?

– Чего боюсь?

Как только они покинули автостоянку на площади Бастилии, Аврора вцепилась в ручку над окном у пассажирского сиденья и держалась за нее, словно была какая-то опасность.

– Подвеска жестковата, на брусчатке немного трясет, верно?

– Нет, нет, твоя машина просто замечательная, только она немного… хм… а почему ты выбрал такую маленькую?

Людовик не хотел говорить, что эта «Твинго» раньше принадлежала его жене, что у этой машины есть своя история и что ему не удалось избавиться от нее. Он сохранил эту малолитражку, потому что она была практичной, и никогда не пользовался ею в Париже, кроме нескольких редких вечеров, чтобы съездить выпить пива с коллегами в более оживленных кварталах. В основном он ездил на ней к родителям – шестьсот километров по автотрассе, опустив стекло и высунув локоть наружу, потому что с воздухом и гулом, который врывался в салон, он был уверен, что никогда не превышает ста тридцати в час. Ехать с открытым окном было для него гарантией того, что он не перейдет границу. Он знал себя, с мощной машиной было бы слишком большим искушением помчаться по асфальту отдающихся ему среди ночи автотрасс, воспламенить инжекторы. Но по-настоящему импульсивные люди – это те, кто умеет сдерживать себя. Так говорят регбисты всякий раз, когда кто-нибудь из них слетает с катушек. Ему приходилось постоянно подавлять желание хватить лишку, будь то с алкоголем, машиной, мотоциклом, со всем, что пьянит, все это ему надо было держать под контролем. Если ты целых пятнадцать лет занимался контактным спортом, если с детства привык толкаться и ловить других, хватать их в охапку или сшибать с ног, трудно бывает вот так, ни с того ни с сего вдруг остановиться и в один прекрасный день перестать это делать, и направить все силы, которые в это вкладывал, на что-нибудь другое. Даже в сорок шесть лет проблемой для него было постоянно управлять нервным импульсом, подавлять агрессивность, а главное – избегать всяких «заменителей», будь то алкоголь, еда или искушение пойти навстречу опасности.

Аврора позволяла себя везти. Когда она сидела позади Ричарда на скутере, ей всегда было не по себе, особенно когда он безостановочно лавировал, и к тому же шлем изолировал ее от всего: звуков, запахов, гасил все. Людовик ехал небыстро, у него были четкие жесты, никаких рывков и толчков.

– Может, лучше сказать, что ты мой друг и просто меня сопровождаешь?

– Знаешь, думаю, этот тип не вчера родился. Не беспокойся, представь меня как консультанта со стороны, и все пройдет, не будет же он моей биографией интересоваться!

Всю ночь шел дождь, машина явно с трудом слушалась руля. Улица Риволи текла, словно тяжелый лавовый поток, смирившиеся водители опаздывали, но сразу за площадью Конкорд точно на оси Елисейских Полей впереди появился удивительный просвет. На самом краю горизонта прямо из облаков прорастали небоскребы, солнце отражалось в этих мириадах стекол, отбрасывая пронзительные отблески, а те сверкали, словно пучок воздетых к небу искрящихся клинков. Дефанс – это совсем другой город, ирреальный и прямолинейный, Аврору это место ужасало, от одной только мысли поехать туда она падала духом, и сама она в одиночку никогда бы туда не сунулась. Тем более что Кобзам был крепкий орешек, жесткий, уверенный в своей силе и никому подарков не делал. Со своими бутиками и корнерами, разбросанными по всему свету, которых было больше двух сотен, он знал, что от него никто никуда не денется, а для Авроры это была единственная настоящая входная дверь на азиатский рынок. И все бы хорошо, но имелась одна проблема: вот уже более трех месяцев он должен ей девяносто две тысячи евро.

Она знала, что Людовика Кобзам не испугается, просто она больше не хотела, чтобы он принимал ее за дуру, которая выдала ему авансом свои изделия, тысячу двести штук с условием оплатить их в течение девяноста дней – прекрасная белая гусыня, доверчивая простушка, отдавшаяся ему, связав себя по рукам и ногам. Это и мучило ее больше всего: что ее приняли за набитую дуреху, за легкую добычу, а она даже не может высказать это в лицо. По крайней мере, с Людовиком она чувствовала себя способной это сделать, потому что Фабиан насчет этой истории что-то темнил и больше не желал, чтобы ему говорили о Кобзаме.

Но как только они оказались в глубоком подземном паркинге, все переменилось: проходя через эти населенные спящими автомобилями подземелья, Аврора задумалась, не совершает ли она огромную глупость, однако было уже слишком поздно. Людовик больше ничего не говорил, по-прежнему был здесь, но безразличный или сосредоточенный – она не понимала. В конце концов, она знала его даже меньше, чем Кобзама. С Кобзамом все было ясно, это был пройдоха, аферист, разновидность дистрибьютора, занявшего такое место, что его никак не объехать, и сделка с которым предполагала свою цену. Но кто такой на самом деле Людовик, ей было совершенно неизвестно, и в свете этого она понятия не имела, на какой риск идет, привлекая его к своему бизнесу. Они вызвали лифт, он ехал к ним безумно долго, Людовик улыбнулся ей, но и словом не обмолвился. Заходя в кабину лифта, взял ее за руку. Она представила себе Айрис и Ноя, которые после катастрофы с водонагревателем только и говорили об этом соседе, видевшемся им добрым великаном-спасителем, и постоянно спрашивали ее, когда он зайдет их проведать – верный знак того, что инстинктивно они его приняли, считали своим и не опасались.

А Людовик если и пришел на эту встречу, то главным образом ради того, чтобы быть с ней, ради необычности этого украденного момента. При этом он в самом деле хотел посмотреть на физиономию этого типа, убедиться, был ли тот и впрямь подонком, как она ему описывала, или всего лишь барыгой, с которым ей надо было держать ухо востро, застраховать свой товар и не играть в доверие.

Лифт двигался гладко, как по маслу, и, странное дело, останавливался через каждые два этажа. Но, поскольку никто не входил и не выходил, он продолжал ехать дальше, на 46-й этаж. Перед входом в офисы открывалась широкая и очень длинная стойка приема посетителей, за которой сидели по меньшей мере три ассистентки. Одна из них впустила Аврору с ее сопровождающим в зал ожидания – огромное помещение в неороманском стиле, довольно помпезное и дурного вкуса, но предлагающее невероятный вид на весь запад Парижа, куда уходила гроза. На Людовика эта непривычная, может, излишне вычурная роскошь произвела довольно сильное впечатление. На стене висела странная карта мира, по виду старинная, нарисованная китайской тушью; ее странность состояла в том, что в центре помещалась Азия, а Франция была отодвинута куда-то на задворки, в верхний левый угол, сослана на другой конец света. Компания явно занимала весь этаж. Пока он не знал, с кем имеет дело, но заметил две камеры над стойкой приема; по всей видимости, хозяин был человек с размахом, и даже если он подонок, то подонок высокого полета. Людовик на мгновение заколебался, главным образом потому, что не был официально уполномочен, и здесь ему нечего было делать, кроме как помочь этой слишком красивой женщине с чарующим взглядом, которая снова взяла его за руку. В нем все переворачивалось от порхающего взгляда этих черных удивленных глаз, которые продолжали пристально на него смотреть, а потом переносились в другое место, избегали его, словно были уже совсем далеко, два проворных и нежных мотылька, которых ему хотелось поймать.

Они сели на большой диван. Аврора была всего в нескольких сантиметрах от него в этом глубоком кожаном кресле, он любовался ее ногами, которые блестели под телесным нейлоном, напоминая теневой мираж. Юбка стала еще короче из-за того, что она сидела, как совсем недавно в машине. Он ежеминутно делал над собой усилие, чтобы не положить туда руку, не прикоснуться к этим изящным и крепким, уже отведанным бедрам, к этим целованным ногам, которые не шли у него из головы, к ее киске, вкус которой до сих пор оставался на кончике его языка. Пикантное острое желание прикоснуться к губам Авроры, которые были как мякоть японской хурмы. Чувствуя ее рядом с собой, ему хотелось уткнуться лицом в ее шею, упиться ее запахом, насладиться ее кожей. Она выпрямилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и прочитала там все, о чем он думал, но сейчас был неподходящий момент.

Прошло десять минут, а к ним все еще не пришли. Людовик встал, ему хотелось курить, двигаться, делать что-нибудь. Дольше сидеть рядом с этой женщиной, которую он видел так мало, сидеть, не имея возможности ни крепко обнять, ни коснуться, было пыткой. Хватило того, чтобы их взгляды встретились, и обоих обуяло беспокойство. Аврора сделала ему знак снова сесть на место, протянула ему руку, он взял ее и оба стиснули свои ладони, пока не стало больно, и все это ради того, чтобы не овладеть друг другом прямо здесь, на этом шикарном глубоком диване. Людовик избегал смотреть на нее, но высвободил руку, которую она держала, и просунул ей между бедер, которые она благопристойно держала скрещенными. Ладонь проникла глубже, Людовик ощутил тепло и дерзко скользнул указательным пальцем до самого шва колготок, до складочки в промежности. Было невозможно сопротивляться теплу ее раскаленного лона. Аврора посмотрела Людовику прямо в глаза, потом, немного разжав ноги, откинула голову назад. И тогда он без единого слова провалился рукой ей под юбку, округлым жестом наполнил свою горсть и сжал. Она содрогнулась от сладостной боли, схватила обеими руками руку этого мужчины, чтобы сдержать ее натиск, удержать ее в себе. Аврора хотела ощущать этого мужчину как можно глубже, хотела, чтобы он, взломав все преграды, проник в нее. Она хотела снова касаться этих мощных мускулов. А самым возбуждающим было то, что она знала, этот мужчина способен на то, чтобы взять ее прямо здесь, наплевав на все вокруг. Готов заняться с ней любовью, словно весь мир вокруг исчез. Аврора прекрасно поняла, что Людовик был застенчив, но способен на все. И тогда она еще больше раздвинула ноги, чтобы ему было удобнее ласкать ее, Он пытался порвать нейлон, проделать в нем дырку и просунуть туда указательный палец, чтобы его рука могла свободно касаться ее клитора. Но ему это все никак не удавалось, а ее это забавляло – несколько граммов нейлона стали препятствием для колосса. Тогда Людовику в голову пришло чистое безумие. Он наклонился к Авроре, согнул свое длинное туловище и опустился перед ней на колени. Он набросился на нее диким зверем, откровенно уткнулся головой меж ее бедер, обезумел, и это чуть не свело ее с ума. Она кинула взгляд на дверь, которая по-прежнему была закрыта, молясь, чтобы та не открывалась подольше. Аврора могла бы оттолкнуть его, но его губы уже нашли ее киску, и через ткань он целовал ее губы, словно впиваясь в апельсин и всасывая в себя его сок, из-за которого плод становился еще более желанным. Он был сумасшедшим, а она пленницей самой себя, она не отрывала взгляда от двери, а ее тело было полностью сковано путами сладострастия. Он с легкостью развел руками ее бедра и держал их раздвинутыми, покорными, она уже не могла больше шевелиться, а от прикосновения этих губ, боровшихся с нейлоном колготок, ей было так хорошо. Его губы – самая нежная плоть этого атлета с мощным телом и непредсказуемыми порывами, – прижатые к ее лону, их удивительная мягкость, их вкус, который она помнила и вновь захотела ощутить на своих губах. Она наклонилась и припала к ним, потом присоединилась к Людовику у подножия длинного черного дивана. Теперь они оба стояли на коленях, на толстом ковре, а у них за спиной раскинулся Париж. Закрывая глаза, Аврора снова постаралась сосредоточиться на двери, главное, чтобы та не открылась. Но Людовика, похоже, это ничуть не заботило, казалось, что, даже если бы их застали в этой немыслимой позе, за этим безумием, его это совершенно не смутило бы. Именно к такому безумию этот мужчина и приглашал ее, обещал взять ее с собой – в бессознательность, куда ей хотелось последовать за ним.

Вдруг из коридора донеслось хлопанье дверей, послышались голоса. Людовик сразу же сел на диван, а когда Аврора встала, чтобы одернуть юбку, у нее закружилась голова и ноги стали как ватные, так что она не двигалась с места, чтобы не упасть. Людовик взял ее за руку и помог сесть. Она оторопело посмотрела на него, словно желая сказать: «Да что же ты со мной сделал?» Он старался прийти в себя, делал короткие выдохи, как прыгун в длину, регулирующий дыхание перед прыжком, он ничего не хотел показать, но тоже был потрясен, впрочем, он резко встал, когда дверь открылась и перед ними появился Кобзам. Аврора почувствовала, что их появление вдвоем стало для него сюрпризом: он собирался встретиться с ней, однако никак не ожидал наткнуться на постороннего типа, и это сразу сбило его с толку. Но пока, убрав с лица фальшивую улыбку, которой намеревался все подсластить, он обратился к Авроре с рефлекторным и довольно комичным вопросом:

– Вы вместе?



– Я всего лишь хочу, чтобы вы мне просто кое-что прояснили: те изделия, тысяча двести штук, они проданы или нет?

– Моя дорогая Аврора, вы же прекрасно знаете, что с нашими друзьями китайцами все не так просто, у них мозги иначе устроены…

– Однако вопрос мадам Десаж предельно ясен: будучи дистрибьютором, вы подрядились реализовать шестьсот платьев, двести пятьдесят костюмов и триста пятьдесят бюстье, вопрос вот в чем: проданы эти вещи или нет?

– Послушайте, вы, я вас не знаю, но могу вам сказать, что вы совершаете большую ошибку, рассуждая как западный человек. С китайцами не бывает «продано» или «не продано», «белое» или «черное», простите, что говорю вам это, но вы совершенно не знаете этих людей… И для начала, у вас есть карточка?

– Какая карточка?

– Визитная карточка, как это делается, когда вот так являются к людям, то принято представляться…

Не вставая, Людовик взял чистый листок бумаги и ручку со стола Кобзама, потом большими буквами написал на нем: «Людовик Барер».

– Держите, если это может вас успокоить.

Кобзам не отреагировал. Он сложил листок, который Людовик протянул ему, сначала вчетверо, и далее, стараясь максимально уменьшить его формат. Аврора продолжила задавать вопросы о реализации ее товара, но Кобзам не давал объяснений, удовлетворяясь заверениями, что виделся с Фабианом, обо всем с ним договорился и из принципа никогда ничего не меняет. Потом стал заговаривать зубы, приплел сюда реструктуризацию своей сети в Азии, дескать, с июня его брат перемещает центр дистрибьюции в Гонконг, а скоро они займутся производством на месте, приобретая доли в китайских предприятиях, испытывающих затруднения, чтобы внедриться туда… и так он все отклонялся и отклонялся от темы, словно хотел показать, что для него заказ на каких-то двенадцать сотен изделий так ничтожно мелок и смехотворен, что не заслуживает даже упоминания, и уж будущее точно гораздо выше этого.

Когда Аврора рассказала Людовику эту историю, он сразу же подумал о грубом мошенничестве дистрибьютора, который прокручивает деньги своих клиентов, расплачиваясь с ними с полугодовой задержкой, но тут, осознав масштаб деятельности дистибьютора и видя его офисные помещения, которые расположены по тому же адресу, что и штаб-квартира компании контейнерных перевозок и фрахтования, в которой у него наверняка есть своя доля, что открывает ему все возможности для уклонения от таможенных сборов, а может, позволяет также мухлевать с налогом на добавленную стоимость. Людовик знал, что под этого типа не подкопаешься: мало того что он завладел Аврориным товаром, так и все остальные козыри тоже были у него на руках – абсолютно непоколебимая позиция. Перед ним начинало вырисовываться гораздо более мудреная комбинация, он задавался вопросом: не уступил ли Фабиан при заключении сделки сверх меры, не дал ли себя облапошить до такой степени, что теперь не хочет связываться с этим человеком? В то же время он находил странным, что Кобзам, хоть и будучи юридически виновным должником, совершенно не смущается перед Авророй и даже не пытается выставить в свое оправдание обычные в таком деле препятствия, а, наоборот, выглядит совершенно уверенным в себе, словно у него все под контролем. И в какой-то момент у Людовика мелькнула мысль: а не в сговоре ли Фабиан с этим типом, не скрывается ли за всем этим совсем другая мошенническая схема?

Облаченный в костюм-тройку Кобзам в свои шестьдесят лет выглядел триумфатором, царствуя за своим огромным письменным столом из чистого, прозрачного стекла, которое не пятнала ни одна бумажка. Все в окружавшей его обстановке было тщательно продумано, чтобы он представал перед посетителем как можно более внушительным, его силуэт красовался на фоне широченного окна без стен, без опор, и создавалось впечатление, будто он парит в небе, словно некое божество. По ту сторону окон открывался невероятный вид на Париж, безбрежная панорама, окутывая этого человека совершенной иллюзией, будто он господствует над миром.

– И все же, когда я вижу ваш кабинет, ваш профессионализм, мне трудно поверить, будто вы хотя бы на секунду не знаете, продано то или иное изделие либо нет. Или у вас проблема с контейнерами, или с непорядочными перекупщиками, и вы не осмеливались признаться в этом, но теперь, поскольку мадам Десаж присутствует здесь лично, можно говорить начистоту, и самое простое было бы сказать ей правду.

– В Китае правда никогда не получает перевеса… Никогда!

– Мы во Франции, а не в Китае, и прошло уже полгода с тех пор, как вы сдали этот заказ, так что вопрос прост: когда вы заплатите?

– Я никогда не говорю о делах с человеком, обутым в кеды.

Людовик воспринял это замечание как удар кулаком, поскольку оно было непосредственно обращено к его комплексу в отношении парижан; а кроме того, оно ставило его в ложное положение, ведь в некотором смысле это было правдой, ему и впрямь тут нечего делать, он тут был совершенно неуместен. Впрочем, впредь Кобзам нарочно стал обращаться исключительно к Авроре и, даже когда Людовик задавал ему вопрос, смотрел на Аврору и отвечал только ей.

– Послушайте, моя милая Аврора, вынужден вам напомнить, я – дистрибьютор, а не ваш агент, я взял на себя обязательство в рамках настоящего партнерства, условия которого были четко определены совместно с вашим компаньоном, а теперь говорю вам, что если вы не в курсе того, что происходит на вашем собственном предприятии, то тут, моя милая Аврора, сожалею, но я ничем не могу вам помочь.

– А если говорить яснее, что это значит?

– С вами я не говорю.

– Это неудачное решение, поскольку я собираюсь спросить у вас две-три мелочи.

– Мне нечего сказать вам, мсье…

– Тогда я скажу это за вас. Вот как мне видится дело: мадам Десаж полгода ждет денег за товар, за который вам следовало заплатить в течение девяноста дней, товар, даже не застрахованный в COFACE[9] и который вы распространяете в ваших бутиках в Китае и на Тайване. Только проведя мое собственное маленькое расследование, я случайно выяснил, что группа, за которой числились эти бутики, обанкротилась… И где же пропавший товар в этих новых обстоятельствах? Кто нам гарантирует, что он уже не продается под вывеской другой группы, за которой, если поискать немного, обнаружитесь вы сами?

– Нет, вы на что же намекаете, что я украл ваш товар, так, что ли?

– Поскольку вы не хотите отвечать, я вынужден строить гипотезы.

– Аврора, остерегайтесь ваших новых друзей, они могут навлечь на вас неприятности.

Аврора, хотя Кобзам вызывал у нее безумный гнев, оставалась спокойной. Ей претило, что разговор пошел на повышенных тонах, и стало понятно, что она оказалась меж двух огней.

А Кобзам как ни в чем не бывало приготовил себе сигару и долго ее раскуривал, без единого слова, поглядывая на Людовика. Аврора злилась на себя, что впутала его в эту историю. Кобзам всегда был любезен, но только он придавал любому деловому контакту видимость сердечного человеческого сообщничества, фальшивого, конечно, только ради того, чтобы лучше замаскировать свой истинный интерес, однако сегодня ей надо было это прекратить, сегодня она хотела заставить его заплатить: во-первых, раскошелиться, выложить наконец эти девяносто две тысячи евро, потому что они жизненно необходимы для ее фирмы, да к тому же заплатить за то, что месяцами морочил ей голову, как девчонке, заплатить за свою спесь, за то, что она неизбежно чувствовала себя обманутой, замаранной, униженной этим липким ощущением, что дала себя отыметь.

– Мсье Кобзам, мы поступим по-простому: на этой стадии Аврора Десаж, представляющая здесь свою марку, уже не спрашивает вас, когда вы ей заплатите, но требует, чтобы вы заплатили сейчас.

– Знаешь, мой мальчик, я вижу, что ты новичок в бизнесе, но если однажды тебе случится пристроить свои вещи у Колетт, или у Харродса, или даже у Джойса в Гонконге, чего я тебе, к слову, искренне желаю, знай, что они заплатят тебе не через девяносто дней, а увеличат этот срок в три раза и рассчитаются только через год, через год, слышишь?!

– Во-первых, я тебе не мальчик, а во-вторых, пусть через год, но они хотя бы платят… Зажать товар, чтобы потом продать его втихаря – в этом они не сильны, для этого надо быть настоящим говнюком.

Кобзам вскочил, бросив свою сигару мимо пепельницы.

– Да кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать?

В свой черед поднялся и Людовик; оба застыли перед своими сиденьями.

Тогда Аврора тоже встала и потянула Людовика за рукав, побуждая его снова сесть.

– Нет, Жан-Луи, Людовик, погодите, нам всем надо успокоиться…

– Аврора, понятия не имею, с кем вы работаете, но я вас считал более утонченной женщиной, остерегитесь, Аврора, Париж – маленький мирок. Ваши новые методы меня глубоко разочаровали.

– Не выворачивай все наизнанку, это ведь ты ее надуваешь!

– Нет, Людовик, погоди…

– Если вы надеялись произвести на меня впечатление, явившись сюда с этим головорезом – а как его еще назвать, если он так себя ведет? – то, быть может, вы считаете, что он меня напугал?

– Нет, Жан-Луи, я пришла вместе с Людовиком, потому что он нам помогает с трудными делами.

– Ну что ж, так вы быстро сгорите, предупреждаю вас… Чего вы хотели, отрезать себя от Азии, так что ли?