Сэр Джон изучал местность так долго, что оруженосец успел вздохнуть двадцать раз.

Зрелые деревья были вырваны и разбросаны, как спички, – десятками. Казалось, что ими позабавилось некое дитя великана, и они лежали вперемешку, словно былинки, растянувшись на запад, сколько хватало глаз.

– Готов предположить, что эта просека где-то пересекается с Королевской дорогой, – сказал сэр Джон. – Вот тебе и обед в окружении красавиц. Прошу прощения, отче, – покосился он на священника.

Отец Арно улыбнулся.

– Меня ничуть не коробит от ваших восторгов по поводу красавиц, сэр Джон. Сомневаюсь, что коробит и Господа. Он же их и сотворил, – усмехнулся священник. – Что касается обеда, то обед я всегда приветствую.

Два лучника, Одо и Умфри, были слишком юны, чтобы иметь прозвища, и оба малость побледнели. Сэр Джон улыбнулся им.

– Что, ребята, хорошо вам в походе? – спросил он и пошел проверить вьючных лошадей. Удовлетворившись, он пересел со своего иноходца на боевого коня.

Сэр Ричард поступил так же, после чего оба надели шлемы и наручи. Сэр Джон посмотрел на священника:

– Не слишком ли легкая у вас каска?

Тот согласился. Вынув из переметной сумы приличный шлем, он надел его, а сэр Джон с профессиональным интересом отметил, как выступы, еле заметные на каске, аккуратно вошли в пазы тяжелого стального шлема так, что образовалась защитная система из двух слоев закаленной стали. Он присвистнул.

Отец Арно защелкнул огромный шлем.

Они осторожным шагом проехали милю. От Королевской дороги, которая убегала на запад к Лиссен Карак, пересекала Замок у моста и уходила на Хоксхэд, была видна полоса опустошения, немного севернее между дорогой и рекой. Порой она терялась из виду, но потом появлялась вновь, и милей позже, когда дорога свернула на север, отряд замедлил ход, а тракт перешел в просеку.

Триста шагов они нащупывали путь и вот углубились. Сэр Джон осадил коня, вскинул руку и покачал головой. Он поднял забрало.

– К хренам собачьим, – сказал он. – Надо вернуться с лучниками, расчистить дорогу, найти ту тварь, которая натворила дел, и убить ее. А сейчас мы на ее территории, и наши лошади бесполезны.

Поднял забрало и сэр Ричард:

– Согласен. Я уже устал, а бедолага Стрелка прокусит мне доспех, если я еще раз направлю ее через бревно.

Он развернул лошадь. Оба рыцаря взглянули на священника, который неподвижно сидел на своем черном жеребце. Он смотрел через плечо сэра Джона и уже обнажил меч.

Послышался громкий треск, словно сломалась ветка. Все оцепенели.

– Пресвятая Дева, – произнес сэр Ричард.

Сэр Джон заметил движение среди поваленных деревьев.

– Спешиться! – крикнул он.

Сэр Ричард не стал этого делать. Он направил коня на ствол, лежавший позади, и конь совершил скачок – с седоком, амуницией и всем прочим. Сэр Ричард получил королевское образование и ездил не хуже кентавра.

Лучники и оруженосцы спешились. Джейми отвел лошадей в сторону, но завал был так густ, что свободного места почти не осталось, и всякое беспокойство животных грозило согнать людей в толпу, а то и натворить бед похуже.

Сэр Джон встретился взглядом с оруженосцем.

– Убери их отсюда! – рявкнул он.

Джейми начал пробираться сквозь завал.

Лучники все еще готовили к бою свои огромные луки.

– Что это такое? – спросил Ричард.

– Понятия не имею, – отрезал сэр Джон.

– Великан, – сказал священник. Как и сэр Ричард, он оставался в седле.

Позади него до лошадей доплыл запах чего-то гадкого, и они ударились в панику. Вьючные бросились наутек – одна споткнулась, и нога у нее с тошнотворным хрустом сломалась. Лошадь страдальчески заржала.

Этот звук как будто послужил сигналом, и из завала поднялись два великана.

Они были огромны.

И, вопреки легендам, проворны.

За сорок лет боев сэр Джон ни разу не видел великана и теперь на гибельный миг прирос к месту. Губы беззвучно произнесли: «О боже».

Священник пустил коня вскачь. Тот перепрыгнул через препятствие, невзирая на груз – всадника в полном доспехе; меч священника отсек палец с простертой левой руки великана, и конь пролетел мимо.

Монстр был похож на человека, но крайне уродливого, без шеи и с ногами той же длины, что и туловище. И с одним огромным глазом.

Он имел при себе дубинку величиной с ребенка. Но почему-то хватил ею по обезумевшей лошади, как будто огромные уши-воронки не вынесли ржания – а может быть, великана сбила с толку боль в раненой руке.

– Он самый – великан, – без всякой нужды сказал лучник Одо.

И его первая стрела длиною в тридцать пять дюймов и весом в четыре королевские унции впилась в огромное бедро. Острие, заканчивающееся швейной иглой, вошло в плоть по самое оперение.

Великан взревел, и лес задрожал.

Сэр Джон услышал донесшийся слева боевой клич сэра Ричарда и топот копыт его лошади.

Умфри послал стрелу и промахнулся.

Сэр Джон приказал себе наступать на великана, который был втрое выше него. Дубинка размозжила коню голову, и всех обдало кровавым месивом.

Лорд Уимарк последовал за ним, держась рядом и сжимая в руке позолоченный боевой топор.

– Что… что будем делать? – спросил юноша.

– Убьем его, – ответил сэр Джон.

Гигант был по-человечески ловок. Он повернулся лицом к двум ратникам, и теперь Одо промахнулся, а вторая стрела Умфри прошила насквозь толстые мускулы правого плеча великана, не дав ему прикончить лорда Уимарка. Основной удар пришелся в землю, но дубинка успела сбить лорда Уимарка, сломав ему обе ноги. Он закричал истошным, сдавленным голосом. Несмотря на ранение, он рубанул боевым топором по пальцу толщиной в свое запястье – и попал, хотя рухнул навзничь. Только после этого он лег и заголосил всерьез.

Сэр Джон не стал терять время. При нем был молот на пятифутовой рукояти и с шипастым обухом. Он со всей мочи врезал им по правой ступне великана, раздробил кость, а затем шагнул между ног дурнопахнущей твари, вскинул молот, захватил шипом болтающиеся тестикулы гиганта и, крутанувшись на месте, рванул; его рабочая рука выписала полную восьмерку и нанесла третий удар по левому колену великана.

Вой поднял на крыло всех птиц в радиусе четырех миль. Самка остановилась, повернулась и приняла в брюхо копье сэра Джона.

Она ударила дубинкой, расколола щит сэра Ричарда, сломала ему кисть и плечо, однако тот что было силы пришпорил любимую Стрелку, а большая лошадь ответила со всей яростью преданной подруги: она рванулась в самый смрад, и острие копья вонзилось в сокровенные глубины чрева великанши.

Увидев, что самец рухнул, Умфри и Одо дружно, как бывалые бойцы, повернулись и выстрелили по второй мишени. На этот раз оба не промахнулись. Они продолжили свое дело, заряжая и посылая стрелы, заряжая и посылая; их луки пели через каждую пару секунд. Самка стояла всего в десяти шагах, и укрыться ей было негде.

Едва она рухнула, сэр Джон вогнал заостренную оконечность молота ей в крестец, расположился между ног, развернулся и ударил снова.

Самка с жалобным воплем встала на четвереньки над лордом Уимарком. Сэр Джон остался сзади. Третьим ударом молота он сломал ей бедро, а затем принялся за область почек.

Самка вышибла сэра Ричарда из седла, сломав ему ключицу, и он приземлился на уже пострадавшие кисть и плечо. Однако она не понимала, откуда летят тяжелые стрелы, и отбивалась от них, как малое дитя от насекомых, которые успевают ужалить и улететь.

Сэр Ричард перекатился исключительно благодаря закалке. Он рубанул по лодыжке: попал. Ударил снова, окатив великаншу воплем, в котором слились ужас и боевой задор; она же, не обращая на него внимания, повернулась и увидела лучников.

Лук Умфри с треском переломился – в слепой панике он слишком туго натягивал тетиву.

– Ох, чтоб тебя, – выдохнул он.

Одо послал стрелу великанше в лицо, но в глаз не попал, и острие отскочило от кости. Он потянулся за следующей, но стрелы кончились. Запас остался на вьючной лошади.

Умфри обнажил меч, повернулся и приготовился бежать.

Одо выхватил за острие стрелу с его пояса и прицелился.

Сэр Ричард всем, что имел, рубил великанше поджилки. Вскоре он лишился чувств.

За спиной великанши появился отец Арно. Его конь взлетел, как на крыльях, а меч после размашистого выпада вонзился по рукоять и выскочил, подобно смертоносной игле прошив живую плоть; священник вновь очутился сзади, и удар великанши не достиг цели, когда его конь по-оленьи отпрыгнул прочь.

Великан сэра Джона рухнул с выпущенными кишками. Сэр Джон не видел сэра Ричарда, конь которого лягал великаншу, а та стояла, как вкопанная, на одной ноге. В глазу у нее засела стрела, и Одо рассматривал ее с забавным выражением торжества.

Ее дубинка раскроила ему череп.

Но, когда она шагнула вперед, чтобы прикончить его смертельно раненного товарища, правая нога подвела, поджилки полностью разошлись, и она упала.

При виде гибели Одо Умфри обезумел вконец. Он заорал. Завизжал. Залился слезами, а меч его обрушился на поверженную великаншу со скоростью дятла, когда тот выклевывает жучков. Клинок врубился между обвислых грудей и вошел в плечо. Она издала вопль и попыталась встать.

Отец Арно что был сил ударил ее по затылку булавой, которую сорвал с седельной луки, и булава расколола ей череп. Брызнула кровь, веером разлетелись мозги.



Сгущалась тьма, когда Хелевайз, ожидавшая этих звуков каждую ночь, услышала голоса, которые донеслись от сторожевой будки, что превратилась для ее пополнения в своего рода казарму. Теперь у нее набралось шестьдесят человек, и женщин намного больше, чем мужчин, а те в основном в годах, но все работали, и поля были убраны.

Она не успела одеться, но, тешась надеждой, провела щеткой по волосам и сбежала по ступеням в главную залу старого особняка.

– Пресвятая Катерина, что это за запах? – спросила она, еще не выйдя за дверь.

Двор кишел всадниками, и были там и Филиппа, и обе девочки Роуз, и старуха Гвин, и Беатрис Аптон. Дальше колыхались факелы.

Среди мужчин появился сэр Джон. Он был в полном боевом облачении и выглядел стариком. Но улыбку он выдавил со словами:

– Не прикасайся ко мне. Я весь в дерьме.

Отшатнувшись, она увидела и других рыцарей, а также человека в гамаке, натянутом между конями, и сверток, который очертаниями напоминал тело. Она прикрыла руками рот, но только на миг.

– Кипятка! – приказала она. – И найдите сестру Амицию!

– Я здесь, – отозвалась монахиня.

В одной ночной сорочке она бегом пересекла двор и подскочила к импровизированным носилкам.

Сэр Джон медленно спешился. Оруженосец забрал коня.

– Он схватился с великаном. В одиночку, – пояснил Джейми.

– Хрена с два, – возразил сэр Джон. – Сестра, сэр Ричард не при смерти. А этот мальчик – да, умирает. – Он отвел сестру Амицию ко второму раненому, тоже покоившемуся на самодельных носилках.

Хелевайз подошла к человеку, которого назвали сэром Ричардом. Она махнула девушкам:

– Давайте занесем его внутрь. Поаккуратнее с носилками.

На пару с Джен она отвязала их от седел, и раненого, стеная под его весом, перенесли внутрь. Это был крупный мужчина в полном боевом облачении. Две молодые женщины крякнули, но все же переложили его на стол, когда Мэри Роуз сдернула и скатала скатерть да убрала два огромных бронзовых подсвечника, которые не сумели сломать мародеры, и выругалась, уронив себе на ногу тяжелую солонку.

– Боже, ну и вонища от них, – сказала Мэри.

Снаружи вспыхнул золотисто-зеленый свет, и стало слышно, как молится сестра Амиция.

– О! – воскликнула Филиппа. – Хочу взглянуть на ее чудеса!

– Можешь остаться на месте и помогать мне с этими пряжками, – ответила мать.

Снаружи играл золотистый свет, напоминавший рассветный.

– Так нечестно! – возмутилась Филиппа.

– Помогай, не наглей, – бросила ей Хелевайз. – Освободи его плечо.

Пока она колдовала над непонятными пряжками под рабочей рукой раненого, в помещение вошли сэр Джон, священник и сестра Амиция. Филиппа вдруг с крайней серьезностью занялась застежками.

У сестры Амиции растрепались волосы, под глазами пролегли морщины. Хелевайз ни разу не видела ее такой старой.

Но она тронула Филиппу за руку.

– Надо еще аккуратнее, – сказала она. – Посмотри: сломаны и ключица, и плечо, и все эти мелкие косточки. А вот нагрудная пластина: видишь, где вмятина? – Амиция тяжко вздохнула. – Ребра тоже сломаны, и им даже не расправиться, пока не убрана пластина. – Голос у нее был теплый, воркующий – воплощение материнской любви.

Вздохнув еще раз, она сдвинула камень на своем кольце, чтобы открыть оконце.

– О господи, – проговорила Амиция.

В шестистах лигах восточнее замер на полувздохе Красный Рыцарь. На миг показалось, что он сидит рука об руку с послушницей Амицией под волшебной яблоней на монастырской стене в Лиссен Карак. Ощущение было столь сильным, что он и впрямь туда перенесся.

Она ни о чем не попросила, но он отдал все свои резервы – запасы энергии, которые приберегал для общения с Гармодием.

Она забрала все.

Сэр Джон отстранил Филиппу и развязал шнуровку на пластине. На третьей тесемке внутри что-то сдвинулось, и сэр Ричард сдавленно вскрикнул.

Сэр Джон посмотрел на монахиню, и та покачала головой.

Он вынул кинжал, перерезал ремень, доспехи вскрылись, внутри хлюпнуло.

– Хелевайз! – позвал сэр Джон, и та, подсунув вместе с ним руку, чуть повернула раненого; тот закашлялся кровью, а священник убрал пластину.

– Нет! – возразила сестра Амиция. – Положите его ровно. Аккуратнее.

Филиппа наконец распустила последние тесемки, и сэр Джон с чавкающим звуком открыл левый наруч.

Глаза сэра Ричарда распахнулись, и он вскрикнул, а потом тяжело вдохнул и сказал:

– Простите, ради Христа.

Сестра Амиция положила руку ему на плечо. Ее лицо побледнело, потом стало почти свинцовым. Кольцо полыхнуло на свету, как алмаз, а затем засияло крохотным солнцем.

Она вздохнула. И медленно улыбнулась.

Ее глаза открылись.

А у сэра Ричарда они снова задвигались. Он испустил вздох, который, похоже, сдерживал очень долго.

– Я больше никогда не усомнюсь в существовании Господа, – произнес он сонно.

Сестра Амиция рассмеялась слабо, но обнадеживающе и тяжело опустилась на скамью.

Кризис миновал, и Хелевайз с дочерью переглянулись. Обе заулыбались. Смрад стоял поистине чудовищный.

– Всем мыться, – распорядилась Хелевайз. – Что это, ради всего святого?

– Дерьмо великана, – ответил сэр Джон. – Прошу прощения за мой галлейский, но уж как есть.

Зал и двор были набиты битком, никто не спал. И все произошло сразу: девушки понесли воду из колодца, а огонь развели и в кухне, и в зальном камине, и даже в покоях Хелевайз и каждый чайник отдали под кипяток. Бен Матерщинник, лучший из новичков, принялся чистить лошадей, и к нему присоединился выживший лучник. Молодой Джейми стал собирать смердящие доспехи – худшие были у лорда Уимарка, а Филиппа к этому времени успела вскипятить ему воды. Он посмотрел на нее и улыбнулся.

– Ты убил великана? – спросила Филиппа.

На миг ему захотелось соврать, такая она была хорошенькая. Но он пожал плечами и потупился.

– Меня отослали с лошадьми, – сказал он. – Я и разочка не ударил.

– Придет и твой черед, – улыбнулась она, и он мгновенно влюбился.

Все выкупались. У рыцарей, как ни странно, имелось мыло, а женщины приготовили еще; женщины мылись в зале, а мужчины – в кухне, и Хелевайз, поскольку грязная работа еще предстояла, задала моду обходиться без нижней юбки.

Сэр Ричард попробовал встать и был притиснут к постели Амицией.

– О, славный рыцарь, даже при Божьей помощи моему врачеванию вам полезнее будет лежать спокойно и побольше спать.

Он воззрился на нее с обожанием:

– Но почему, прекрасная сестра? Мне давно не было так хорошо!

Она с улыбкой пригладила ему волосы.

– Сказать? Когда я врачую – когда врачует любой хороший лекарь, – мы сшиваем ткани ровно настолько, чтобы свести, и не больше. В ход идет сила, которая превосходит всякое колдовство. – Она робко улыбнулась и покачала головой. – Представьте, с какой силой вы отрубаете противнику руку. Чтобы пришить ее на место, нужна намного большая. Поэтому мы закрепляем, что можем, а остальное предоставляем Господу и природе. А исцеление естественное внушает больше надежды на успех. К тому же для всякого врачевания мне, поверьте, надо еще подучиться.

Взирая на нее восхищенно, сэр Ричард сказал:

– Я уверен, что вам уже нечему учиться.

Амиция немного знала, что значит быть знахаркой – и женщиной, а потому поняла, что пора взбить подушку и изобразить занятость.

Лорда Уимарка перенесли в покои Хелевайз. Вонь, оставшаяся от великана, начала рассеиваться, но прошло еще несколько дней, прежде чем окружающих перестало тошнить. Хелевайз принесла бочонок сидра, и все по чуть-чуть угостились – там вышло мало. Старуха Гвин выставила бурдюк вина, к которому все жадно присосались, а Мэг Хастинг испекла свежий хлеб.

Наконец волнение улеглось. Хелевайз убедилась, что дочь отправилась спать с подругой Джен, а не с каким-нибудь оруженосцем – нет, всерьез она этого не боялась, но сочла нужным проверить, а после еще раз отчистила в зале стол и помогла старухе Гвин прибрать в кухне, где от мужчин осталась мыльная вода. Амиция отключилась прямо в зале на деревянной скамье, и Хелевайз укрыла ее тяжелым шерстяным одеялом. Остановившись посреди зала, она прислушалась к тишине. Гвин, беззубо улыбнувшись, со скрипом поднялась на чердак, где у нее была каморка.

Хелевайз простояла в нерешительности достаточно долго, чтобы осознать чужое присутствие, а через миг его руки обвили ее талию.

– Всегда и ходи так одетой, – выдохнул он ей в ухо.

– Джон Крейфорд, если я хоть немного учую, что от тебя несет великаном… – пробормотала она. Он попытался поцеловать ее, и она пригнула голову, выскользнула из его рук, но поймала за кисть и потянула во двор. – Где твой оруженосец?

– В сторожке, – прошептал он. – Овин я оставил за собой.

Она обняла его за шею.

– Тяжко пришлось?

– Уже лучше, – сказал он, поднял ее и отнес в овин.

Отец Арно сидел в зале и прикладывался к кубку. У него тряслись руки. Сестра Амиция вошла и присела рядом.

– Могу я чем-нибудь помочь?

Он улыбнулся, встал и отвесил поклон.

– Вы и есть знаменитая монахиня Диких? Мне не говорили, что вы так хороши собой.

– Вы правда священник? – осведомилась она, но ухмыльнулась, и он невольно ответил тем же.

Выпил еще вина и сказал:

– Я неплохо убиваю чудовищ. Прошу прощения, сестрица, но у меня кризис веры. – Он повернул к ней голову: – Но с какой стати я в этом признался?

Она пожала плечами.

– Я постоянно слышу подобное. Наверное, со мной легко разговаривать – я смазливая, и все такое. – Сев напротив, она взяла грязный кубок и налила вина. – Впрочем, и у меня постоянно случаются кризисы веры, так что ничем не могу помочь.

Отец Арно откинулся на спинку.

– Возможно, я буду прав, если скажу, что коль скоро кризисов веры у вас было много, то и разрешались они нередко, а потому вы станете мне лучшим поводырем.

Он отвернулся.

– В чем же дело? – спросила она.

– Я не умею исцелять. Не мог никогда, потому что…

Они немного посидели молча, он расплакался, и она сочла за лучшее не вмешиваться. Чуть позже она прочла молитву и протянула ему свой простенький носовой платок.

Отец Арно промокнул глаза.

– Простите, – буркнул он. – Не хочу показаться тряпкой. Просто очень устал от неудач.

Она выжидающе смотрела на него и слушала.

Но он удивил ее кривой улыбкой:

– А вы, сестрица? Почему вы поколебались в вере?

У нее не было желания ни дискутировать, ни исповедаться; она знала свой грех, и разговоры о нем грозили только подорвать ее чувство защищенности.

С другой стороны, он ей доверился.

– Я влюблена, – сказала она и содрогнулась от одного слова, как будто дотронулась до священной реликвии.

Его улыбка обозначилась яснее.

– А, любовь! – произнес он, отпил еще вина, и руки у него снова затряслись.

Она не поняла, сказал ли он это с горечью.

– Вас кто-нибудь спрашивал, не вы ли убили великанов? – поинтересовалась она.

– О да. Оба мертвы. Две Божьи твари – невинные, как младенцы, и мы убили обеих.

Его глаза на секунду опустели и ожесточились. Затем смягчились, и отец Арно дернул краем рта в своеобразном тике.

– Тьфу, я слишком болтлив. Снимешь с себя обет молчания – и знай балаболишь.

Она встала и потянулась.

– Вы мне не кажетесь особо разговорчивым, господин пастырь. Зато про себя я думаю, что слишком устала и больше не могу пить.

– Кто он? – осведомился отец Арно. – В кого вы влюблены?

Она мотнула головой.

– Это не важно. Его тут нет, и я не могу согрешить. – Она осталась премного горда непринужденностью своего тона.

– Я тоже влюбился в одну даму, – сказал отец Арно. – Разрушил ее жизнь. Я был горделив и тщеславен, а наша любовь была Божьим даром. Даже сейчас я не уверен, что раскаиваюсь. – Он поболтал вином в кубке. – Разве не занятно, что Бог лишил меня власти исцелять, а моя могучая десница продолжает разить насмерть? Несмотря на мой грех?

С глухим стуком Амиция плюхнулась обратно на скамью.

– Покамест похоже, что вам интереснее быть романтическим героем из баллады трубадура, нежели хорошим человеком. И невзирая на это, господин пастырь, я уверяю вас, что только вы сами стоите между собой и способностью исцелять.

Какое-то время они сидели, сверля друг друга взглядом.

Он покачал головой и снова скривился.

– Иные случаи в нашей жизни и впрямь похожи на лучшие трубадурские баллады. Мы разве не за это их любим? И все же – все же! – ваши слова чем-то меня язвят и сердят, и это хорошо. Я уже думал, что мои незадачи с ворожбой исходят откуда-то изнутри, как некая амнезия. Но там ничего нет.

Она простерла руку:

– Дайте взглянуть.

Отец Арно мотнул головой.

– Нет, сестрица, – извиняйте, но вы для меня слишком сильны. Я пойду исполнять мой долг, и, может быть, мы с Богом снова подружимся. – Он встал. – Известно ли вам, что худшее в любви – это нарушение уклада? Годы целибата, и нате – все перевернулось вверх дном. Я вижу в вас не сестру, а женщину. Куда ни глянь – вокруг одни женщины.

– Не такая уж и напасть, – заметила Амиция. – Разве не лучше было бы, если б кто-то из нашего ордена жил и служил с вашими?

– Это уж точно переделает наши монастыри, – рассмеялся он.

Она скрестила руки на груди.

– Мне холодно. Спокойной вам ночи, отче.

Он проводил ее взглядом и, когда она поднялась по ступеням, налил себе вина, а потом со слезами перебрал четки.

На следующий день, когда жизнь раненых оказалась вне опасности, а мертвеца погребли, священник приготовился к отъезду.

Крейфорд обнял его.

– Вы отличный воин, отче, – сказал он. – Жаль, что не остаетесь. Куда поедете?

Отец Арно был в сапогах, при шпорах и в теплом плаще через плечо. Он поклонился хозяйке Мидлхилла.

– Благодарю за гостеприимство, миледи.

Она присела в реверансе.

– Отче, могу я просить у вас благословения?

– Вы не нуждаетесь в благословении, коль скоро с вами сестра Амиция, – ответил он, однако простер руку и благословил ее вместе с дочерью и всем поместьем.

– Куда вы направляетесь, отче? – повторил сэр Джон.

– Через горы – и в Морею, – ответил священник. – Мне предстоит стать капелланом Красного Рыцаря.

Он произнес это с легкостью, но чело сэра Джона омрачилось, а монахиня прижала руку к горлу. Ее кольцо, казалось, сверкнуло на осеннем солнце.

– Я полагаю, капеллан ему нужен. Возможно, я даже сделаю его лучше. Сэр Джон покачал головой.

– Не получится. Для скороспелого аристократа он отличный боец. Не хуже любого другого наемника. Но в конце весны он лишил меня лучших ратников, а теперь забирает и вас. Впрочем, засвидетельствуйте ему мое почтение.

Сестра Амиция кашлянула.

– И мое, отче.

– Думаю, вы его знаете, – отозвался священник и взгромоздился на коня.

– Знаю, – кивнула она.

Когда священник уехал, сестра Амиция подумала: «Вот удаляется человек, который считает меня набожной ханжой. И который слишком умен себе же во вред. Они отлично поладят». Вздохнув, она отбросила сожаления и вернулась к своим заботам.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЗАМОК ТИКОНДАГА – ГАУЗ МУРЬЕН

Гауз погрузилась в исследования, как в далеком детстве, когда она снова и снова перечитывала материнские книги и бабушкин гримуар. Дни становились холоднее и ненастнее, мужнин меч все жестче карал пришедших из-за Стены и насаждал среди хуранцев опять же мужнины представления о мире, а она все читала, а потом взялась за одно из сложнейших в ее жизни заклинаний.

Работа началась с мудреных диаграмм, начертанных серебром на полу ее рабочего кабинета, который находился высоко над внутренним двором замка. Чары были так густы, что потребовали действий, которых она обычно избегала. Она не терпела изысканий и диаграмм, предпочитая обходиться силой простенькой – той, что обладала с рождения.

Но сейчас дело было не в силе. Тут понадобилась скрупулезная работа.

Она собиралась выяснить, как избежала проклятия новая наложница короля. Ей приходилось пронизать поиском само время, и это было так не похоже на ее привычный стиль, что она боялась даже приступить к делу и дважды призвала демонов, чтобы спросить, как они будут в этом случае манипулировать эфиром.

Это была скучная, кропотливая работа, а заклинание демонов возбуждало гораздо сильнее, даже если было холодно – действовать пришлось обнаженной, и в замке, по осени, она по-своему рисковала.

Одна из опасностей заключалась в том, что сосредоточенность на задании могла поразить ее слепотой в отношении других истин. Она отмечала оккультным знаком Планжере – в основном чтобы не забывать следить за ним пристальнее на случай, если он разовьет чрезмерную прыть.

Затем по три раза на дню отмечала своего сына Гэвина, который находился далеко, и неизменно смотрела, как ее труд пропадает зря.

– Габриэль, – произносила она вслух, но дело не ускорялось.

На четвертый день супруг призвал Гауз через ее сына Анеаса, который долго стучал и кашлял, будучи юношей вежливым и хорошо понимавшим, чем занимается за дубовой дверью колдунья-мать. Она надела подбитое горностаем платье, излила на пол световые чары, дабы сохранить – и скрыть – свои каракули, и отворила дверь.

– Да? – осведомилась она, прислонившись к косяку.

Анеас поклонился.

– Родитель нуждается в вас, – молвил он. – Прибыл имперский офицер.

Кивнув, она сунула ноги в ярко-красные кожаные туфли. Позади нее через солнечный луч пропорхнул невзрачный серый мотылек. Он угнездился в морейской серебряной люстре, которая висела на тяжелой железной цепи.

Мотылек привлек внимание Гауз; она вскинула руку и убила его игольчатой зеленой молнией, породив круговорот радужной пыли.

– О, Ричард! – пришла она в восторг и улыбнулась. – Не знала, что тебе не безразлично.

ЗАМОК Н’ГАРА – БИЛЛ РЕДМИД

Проснувшись, Редмид обнаружил подле себя свернувшуюся калачиком Бесс. Ее голова спряталась у него под мышкой, и он вспомнил их недавнее соитие.

Она пробудилась, едва почувствовала, как он шевельнулся. Резко открыв глаза, она села.

– Будь я проклята, – сказала Бесс. Она спала обнаженной, укрытая лишь одеялом, и теперь вдруг задрожала, выдернула из груды одежды сорочку и быстро надела. – Надо поссать, – буркнула она и ушла, натягивая на ходу рейтузы.

Редмид начал скатывать постель, борясь с наплывом противоречивых мыслей. Было сыро, не избежать дождя. Что бы еще ни прочили его людям земли Диких, до наступления зимы им придется найти убежище.

Какого черта он оприходовал Бесс?

Туго скатав одеяла, он нашел тесемки, которые так спешно развязал накануне вечером, и затянул их. Затем пропустил через сверток кожаный ремень.

Почему он не спал с ней раньше?

Сделав солидный глоток из бутылки с водой, он тоже пошел отлить и задался вопросом, где же обосновался ирк.

Потом он чуть ли не бегом вернулся в центр лагеря – к горстке уцелевших, которые собрались вокруг одинокого большого костра. Несколько человек стояли вооруженные, но большинство просто жалось друг к дружке.

Редмид начал раздавать приказы, и люди развели еще три костра, собрали хворост, скатали постели. Мужчины проверили какое-никакое оружие. После вчерашнего сражения стрел осталось всего ничего.

Нэт Тайлер сплюнул.

– Нам скоро крышка, Билл, – заметил он доверительно.

Билл поскреб бороду, которую успел отпустить.

– Знаю, – ответил он. – Нам нужны пища и надежное место.

– Я могу предос-с-ставить то и другое, да. Ес-с-сли имею дело с с-с-союзником. – Ирк неожиданно оказался рядом. Он возвышался над ними, восседая верхом на огромном олене с золотыми копытами и рогами.

Редмид отступил на шаг.

– Ты…

– Мой народ явился за мной, человек. А я добро помню. Вс-с-сегда. Приходи пировать в мои залы. Это приглаш-ш-шение от вс-с-сей души.

Редмид попытался вспомнить хоть что-нибудь о сказочном народе и его обычаях, но стоило ему заглянуть в древние очи ирка, как из головы у него все выветрилось. И он бросил взгляд на Тайлера.

Тайлер беззвучно присвистнул.

– Нам разрешат прийти и уйти, Сказочный Рыцарь?

– Да. Даю вам с-с-слово, человеки.

– Я воюю всю жизнь и научился не доверять ничему, что сильнее меня, – сказал Редмид.

Бесс протолкнулась вперед и сделала перед ирком на удивление изящный реверанс.

– Тапио! – сказала она с откровенным восторгом.

Действительно: в серой дымке осенней зари ирк был похож на легендарного героя. На нем было элегантное красное сюрко, а ремень – из золотых звеньев, выкованных в форме диких роз, где каждый лепесток покрывала эмаль, а в центре сидел алмаз. Нечеловеческое происхождение выдавали только острые клыки, кончики ушей и чересчур длинные пальцы.

– Сказочный Рыцарь предложил нам кров, – сказал Тайлер Бесс, когда она выпрямилась.

– Значит, нам следует согласиться, – ответила она. – Милорд, готовы ли вы приютить наших раненых?

– С величайшим удовольс-с-ствием, леди, – поклонился ирк.

Он сидел на олене-великане без седла и уздечки, а вооружен был копьем и луком в диковинных чехлах – то и другое покоилось поперек оленьей холки.

Бесс улыбнулась.

– Билл опасается, что это ловушка, – заметил Тайлер.

– Я лордам вообще не верю, – пожал плечами Редмид.

– Пос-с-слуш-шай с-свойю возлюбленную, – пропел ирк. – Именно с-с-самки час-с-сто оказываются мудрее. Нередко бывает, что только любимая охраняет меня с-с-самого от глупос-с-сти.

– Возлюбленная? – хором повторили Бесс и Билл, переглянувшись.

Бесс вспыхнула. Редмид кашлянул. Тайлер покраснел и сплюнул.

Бесс схватила Билла за руку.

– У тебя нет выбора, – яростно прошептала она.

Редмид поджал губы. Затем он с видом, будто для него это сущая мука, поклонился повелителю ирков.

– Ми… милорд, если вы позволите нам уйти, когда мы этого пожелаем, и приютите наших раненых, то я буду… – Он набрал в грудь воздуха. – Буду вам премного обязан.

Скакун ирка бесшумно подступил к ним на два шага.

– У Диких с-с-страх ес-с-сть начало мудрости, – произнес тот. – Будет раз-зумнее приберечь ваше недоверие для Шипа.