Рэй ждал в отдалении, пока шло занятие.

Молодые люди пошли по городу пешком, всякий раз отводя глаза, когда кто-нибудь попадался им навстречу. Они бродили около получаса, смотрели по сторонам в надежде, что на них снизойдет озарение и все прояснится. К сожалению, этого не случилось.

Они вернулись к дряхлому грузовичку. Карл сел за руль, и они ехали минут пять, может, десять. Вдруг Грэнвилл увидел заброшенное, заросшее травой поле и, сам не зная почему, замедлил ход. Уголком глаза он заметил, что Аманда повернула голову и с любопытством смотрит на него. Карл остановил машину. Он даже не стал сворачивать на обочину, просто притормозил и уставился на поле.

— Спасибо вам, Клэр, — сказал он в конце занятия.

И начал кое-что вспоминать.

Он пристально посмотрел на меня.

Это кое-что исподволь грызло его от самого Коринфа. Рекламные щиты. Казино. Призывы делать ставки на футбольном тотализаторе. Футбол…

— У вас все хорошо?

Он почти вспомнил.

Я не стала отвечать.

— Карл?

Он не слышал. Не мог ей ответить. Не сейчас, когда в памяти что-то зашевелилось.

— Где вы выучили французский? — спросила я вместо этого.

— Ну давай, Карл, скажи, что происходит?

— В молодости я жил в Париже — у меня были творческие амбиции, но никакого таланта, — ответил Рэй с самоиронией, которая так мне нравилась. — Это была моя версия бурной молодости. Я хотел бы когда-нибудь еще раз там пожить, но обещаю воздержаться от рисования.

Он не отозвался. Закрыл глаза, отгоняя от себя посторонние мысли и образы, стараясь сосредоточится только на одной, глубоко засевшей в мозгу детали.

Он помолчал, затем добавил серьезным тоном:

— Карл? — повторила Аманда.

— И я хотел бы поехать туда не один.

Не отвечая, он спрыгнул на дорогу, настежь распахнув дверь. Оставив ее открытой, направился на другую сторону, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее и наконец побежал. Жара и усталость были забыты и не имели никакого значения. Карл пробежал несколько сотен метров до обветшалых трибун, туда, где когда-то находилось школьное футбольное поле. Там он повернул налево и изо всех сил рванул к воротам, преодолев расстояние в половину длины стадиона почти со спринтерской скоростью. Покосившиеся ворота едва держались, казалось, что они вот-вот рухнут. Но когда Карл добежал, ему хотелось поцеловать старые деревяшки — ничего прекраснее в своей жизни он не видел.

Значит ли это, что он имеет в виду нас вдвоем в Париже? Я не могла позволить себе эти мечты, потому что они несбыточны. Я выбрала единственный возможный путь, и ведет он совсем не в Париж.

Карл услышал голос Аманды. Она выскочила из грузовичка и бежала по полю.

И сегодня утром, выходя из дома, я взяла с собой пистолет Макса.

— Карл, пожалуйста, ответь, что с тобой?

Он глубоко вдохнул и шагнул к старому столбу, всматриваясь в его нижнюю часть. Да, вот оно, сбоку.

Сердечко. А внутри его вырезанное много лет назад признание, память о подростковой влюбленности: «Ж. Д.+С. Е.=Любовь».

Да! Да, он вспомнил. Образы нахлынули на Карла. Он словно наяву представил страницы, исписанные неразборчивым женским почерком.

Слоан

Увидел, как носится по полю Дэнни…

— Карл! — воскликнула Аманда, уже сердясь.

Отыскать Ника Девайна было делом нетрудным. Выйдя в отставку, он все дни проводил в темном уголке бара «База», попивая виски и угощая своих собутыльников байками из жизни полицейских.

Но когда Грэнвилл повернулся на зов, глаза девушки округлились. Она давно не видела его таким счастливым! А может, и никогда.

Он слегка осунулся от болезни и выглядел более потрепанным, но в глазах горел все тот же зловещий огонек. Он никогда не был честным полицейским, но грязное прошлое его нисколько не волновало. О совести и речи не шло: он ни разу в жизни не раскаялся в своих мерзких делишках. Девайн был убежден, что все в мире основано на коррупции, и вел себя соответствующе.

— Мы нашли, — произнес Карл. Тихим, почти бесцветным голосом. Потом вдруг запрокинул голову, расхохотался и заорал изо всех сил. — Мы нашли! — прокричал он один раз, затем второй и, для ровного счета, третий.

Заметив меня, он вяло помахал мне рукой — приглашать меня за свой столик он, конечно, не собирался. Но я не нуждалась в приглашении.

— Погоди, — растерянно проговорила Аманда, не в силах поверить происходящему. — Откуда ты знаешь? На что ты смотришь?

— Детектив Уилсон, — сказал он, когда я подошла. — Не знал, что ты здесь бываешь. Думал, здесь для тебя все слишком синее.

— Синее?

Карл, все еще смеясь, показал девушке на вырезанное сердечко.

— Слишком много полицейских.

— Аманда, это было в дневнике, — пояснил он. — Футбольное поле! Райетт писала о том, как Дэнни бегал по нему взад-вперед, от столба к столбу. Он зациклился на этой надписи, на этом сердце! Вот на этом самом, которое ты видишь.

— Я служила в полиции.

— А ты уверен? Я имею в виду…

— Ключевое слово: служила.

Он схватил ее в объятия и радостно встряхнул.

— Мы нашли! В дневнике мельком упоминалось об этом поле и о надписи, вырезанной на воротах. Мальчуган часто говорил о ней матери — для него это сердечко было чем-то вроде романтического символа. Господи! Я про это совсем забыл! Дэнни когда-то здесь бегал! На этом футбольном поле! Между воротами! Мы стоим на том самом месте, где когда-то стоял он!

Он чувствовал, что я подошла не просто так, но мои слова его удивили:

— Ты ведь работал в полиции нравов?

Карл вскинул вверх сжатую в кулак руку и вновь торжествующе завопил, на сей раз без слов. Затем упал на колени и вдохнул полной грудью, впервые за много дней. Аманда тоже опустилась на колени. Она широко и радостно улыбалась, а потом начала смеяться вместе с Карлом. И тогда он ее поцеловал. Просто обнял и поцеловал. Страстно и нежно. Просто, не раздумывая, сделал то, что ему так хотелось. Аманда ответила на поцелуй. Внезапно они отпрянули друг от друга, словно между ними выросла стена. Затем девушка вскрикнула и бросилась ему на шею, и они стали жадно целоваться, стоя на коленях и крепко сжимая друг друга в объятиях, а потом упали на землю, увлекая за собой ворота, которые окончательно рассыпались. Потные, покрытые пылью молодые люди лежали, обнявшись, на жесткой, выжженной траве, то целуясь, то вновь смеясь от счастья.

— Мы нашли, — тихо проговорил Карл, в его голосе звучало благоговение.

Он от души рассмеялся.

И ухмыльнулся Аманде широкой, искренней грэнвилловской ухмылкой. На какой-то миг они как будто снова очутились в прошлом, словно не было в их жизни ни расставания, ни страшных событий минувшей недели.

— Нравы? Ну и слово. Это были безобидные прегрешения. Кто-то принимал ставки. Кто-то одалживал деньги под более высокий процент, когда некоторые банки, прошу заметить, ни цента тебе не готовы были одолжить. Что же тут безнравственного?

От его ухмылки у Аманды защемило сердце, она протянула руки и ладонями обхватила вспыхнувшие щеки Карла.

Ник Девайн во всей красе. При других обстоятельствах я бы просто встала и ушла. Но Джейк прав, плохие полицейские друг друга знают, и, если мой отец действительно делал то, о чем говорил Саймон, Девайн должен быть в курсе.

— Пойдем, — предложила она. — Нам нужно идти.

Он продолжал разглагольствовать в том же духе еще какое-то время. Его обычный репертуар: истории о том, как кого-то из звезд застукали с проститутками, часто того же пола. Погоня такая-то. Слежка за тем-то. Доброе имя для него ничего не значило, и он издевался над теми, у кого были принципы.

— Куда?

Мое терпение быстро иссякло.

В ответ Аманда улыбнулась так же широко и легко чмокнула его в губы.

— Я хочу все знать о Лолитавилле, — сказала я.

— Ты выполнил задание. Пришло время получить награду.

Бегающий взгляд Девайна замер в одной точке.

— С чего вдруг? — спросил он.

— Один мой клиент оказался… замешан, — сказала я. — И я ищу способ вытащить его из этой истории.

Он помолчал, задумавшись.

— К черту все, я умираю, — сказал он наконец. — Врачи говорят, мне месяц остался. Так что какая разница?

28

Он склонил голову на правое плечо.

Он нежно потрогал ее щеку. Едва касаясь кожи, погладил ладонью шею. Красивая шея, почти совсем без морщин. Упругая, изящная, благородная. Ее плечи, белые и шелковисто-гладкие, казалось, никогда не бывали под лучами солнца. Он поднял другую ладонь, крепко обнял женщину, а потом погладил по обнаженным рукам. Несмотря на ее худобу, у нее были мягкие, слегка полноватые руки. Он знал, что они ей не нравятся и никогда не нравились, но она не сделала попытки увернуться. Вместо этого придвинулась к нему поближе, ее губы оказались рядом с его ртом, ее грудь касалась его тела.

— Что хочешь знать, детектив?

Все вышло из-под контроля. Все потеряно. Уничтожено. Впервые в жизни он чувствовал себя одиноким и брошенным. Одиночество угнетало его, парализовывало волю, грызло изнутри, причиняя невыносимые страдания. Раньше он даже не догадывался, что может быть так больно!

— Все, что тебе об этом известно, — сказала я.

Страхи и подозрения одолевали его. Он не был глупцом и жил реальной жизнью. Кое-что он уже знал наверняка, о каких-то деталях мог только догадываться. Но каждая мелочь, укладывающаяся в головоломку, только добавляла страданий.

— Бордель этот где-то у черта на куличках, — буднично начал Девайн. — Туда ходили всякие шишки. Киномагнаты. Юристы в пижонских костюмах и политики. И это всегда меня удивляло, ведь они могли позволить себе самое лучшее. Первосортных шлюх. Роскошные отели. Но этим подавай что похуже да погрязнее. Наверное, то, что все происходит в убогой хибаре черт знает где, только прибавляет огоньку.

Яростный, неудержимый секс оторвал его от раздумий. За все эти годы они так часто занимались любовью, что казалось, ничего нового уже не будет. Но сегодня они так страстно хотели друг друга, что это чувство ошеломило обоих. Возможно, оба понимали, что они вместе в последний раз.

Он указал на знак в дальнем конце бара, запрещающий курение, после чего демонстративно вытащил сигарету и зажег ее.

— Ты сможешь заснуть? — прошептала она, когда все закончилось, кончиками пальцев убирая его непослушные волосы за ухо.

— В барах для полицейских я могу делать все, что захочу, никто и слова мне не скажет.

— Думаю, да, — ответил он.

Он произнес это тоном человека, которому недолго осталось, и поэтому он свободен от всего.

— Обнять тебя?

— И кто теперь держит Лолитавилль? — спросила я.

— Если хочешь.

— Я слышал, что сейчас он закрыт, но, скорее всего, временно. Там заправляет шакалистая шлюха по имени Вики Пейдж. Такой отборной сучки свет не видывал.

— Очень, — сказала она. — Я обниму тебя, ты уснешь, и пусть весь остальной мир исчезнет на эту ночь.

Он откинулся на стуле с таким безмятежным видом, будто загорал на шезлонге у бассейна.

Она слегка подтолкнула его, так, что он перевернулся на бок, скользнула под простыню и всем телом прижалась к нему сзади, крепко обняв. Он вспотел, хотя в комнате было холодно. Она смахнула капельки пота с его ключицы и еще плотнее прильнула к нему.

— Почему его закрыли? — спросила я.

— Что бы ты ни сделал, что бы тебе ни пришлось сделать, помни, я с тобой.

Он пожал плечами.

Он кивнул, но не уловил смысла сказанного, уже задремав. Когда она поняла, что он крепко спит, то тоже закрыла глаза. Ей всегда требовалось больше времени, чтобы заснуть, ведь она была куда большей реалисткой, чем он. Женщина знала, что должно произойти, знала, что их ждет в будущем. Но в конце концов поздний час и усталость сделали свое дело, и она погрузилась в сон.

— Видимо, запахло жареным, и Вики решила перестраховаться. Это не впервые. Как-то сбежала девчонка, и ее долго не могли найти. В другой раз кто-то пронюхал об этом месте. Как только Вики чувствует угрозу, она прикрывает лавочку, пока все не уляжется. Так уж у нее заведено. Стоит приблизиться — она сворачивает бизнес и ложится на дно. Но едва дым рассеялся — она уже снова тут как тут.

Девайн явно хорошо знал, как все устроено.

Так они спали почти до самого утра, Том и Элизабет Адамсон, президент США и его супруга.

До тех пор, пока кошмар не вернулся, пока президента не разбудил собственный крик.

— И это место всегда называлось Лолитавиллем? — спросила я.



— Нет, так его стали называть несколько лет назад, — легко ответил Девайн, будто принимал участие в социологическом опросе. — Когда клиентам захотелось свеженького.

Раньше такого не было.

— Свеженького?

Даже в самый первый раз, когда они неистово хотели друг друга. Даже в последний раз, когда в каждом прикосновении сквозили печаль и чувство утраты. Даже когда они думали, что будущее прекрасно, смеялись, экспериментировали и никак не могли остановиться.

В этот раз между ними не было никаких преград. Они желали друг друга и понимали, что нужны друг другу.

— Малолеток.

— Хочешь, я тебя обниму? — спросил он, когда они добрались до мотеля.

— Ясно.

— Давай лучше займемся любовью, — ответила она.

— Вики, конечно, была только рада, — сказал Девайн, — у нее нет никаких принципов.

А у тебя как будто есть, подумала я, но промолчала и перешла к следующему вопросу:

Карл понял, что ее тело изменилось. Стало стройнее и мускулистее. Аманда много тренировалась, и, когда она повернулась, подняв руки, чтобы притянуть его к себе, он заметил выступающие мышцы. Тело Аманды привело Карла в восторг, он никак не мог от него оторваться, покрывая поцелуями с головы до ног. Карл видел, что каждое прикосновение возбуждает ее, и это заводило его еще больше. Аманда стала очень сильной, и не только физически. Когда наконец Карл проник в нее, то почувствовал, что она словно поглощает его целиком. Словно они стали одним целым.

— А где…

Аманда не ожидала, что все будет так хорошо. Вначале она ощущала только физическую потребность, ей хотелось обнимать кого-нибудь, соединиться с кем-нибудь. Даже когда они поцеловались, она не испытала такого волшебного ощущения, как сейчас. Карл изменился. Как любовник он стал намного нежнее, чувствительнее, внимательнее к ее желаниям. Когда он начал ласково массировать ее плечи и целовать затылок, легко пробежал пальцами по остриженным волосам и провел языком вдоль позвоночника, Аманду охватила слабость. Захотелось подчиниться, оказаться в его власти. И девушка знала, что Карл чувствует то же самое.

— Минуточку, — перебил меня Девайн. — Я тут все соловьем разливаюсь. Неплохо бы получить парочку ответов от тебя.

Они занимались любовью до самого утра, пока совершенно не обессилели. Пока оба не поняли, что больше ничего не могут дать партнеру ни физически, ни душевно. Когда они закончили, то не стали ничего говорить. Не стали ничего обещать, когда лежали, слившись в объятии. Но мысленно каждый из них поклялся, что больше никогда не даст другому уйти.



— Хорошо.

— Нам нужно поговорить, — сказала Элизабет Адамсон. Она лежала в постели, наблюдая, как ее муж стоит у окна, почти скрытый предрассветной тенью.

— Кто рассказал тебе о Лолитавилле?

— Саймон Миллер.

— Не нужно, — ответил тот устало. — Я знаю, что ты хочешь.

— Да, — подтвердила женщина, — именно этого я и хочу. Только так я смогу тебя спасти. Полностью.

Девайн был поражен.

— Полностью? — переспросил он, презрительно скривив нижнюю губу. — А что делать с моим президентством? Просто передать его в руки Джерри Бикфорда?

— А что связывает тебя с Саймоном Миллером? — спросил он.

— Он его заслужил. Джерри — преданный и честный человек.

— Он мой клиент.

— Он слабый, больной старик.

Мы были на равных и раскрывали то, что следовало держать в тайне. Назвав имя клиента, я тем самым дала понять Девайну, что доверяю ему, а значит, он может довериться мне.

— Он добросердечен.

В глазах Девайна вспыхнуло злобное предвкушение.

— В этом городе добросердечие приравнивается к слабости. Джерри не по силам даже должность вице-президента. Ты ведь слышала его слова. Он хочет закончить карьеру.

— Ты разгребаешь за Саймоном Миллером его дерьмо? — спросил он.

— Он передумает.

— Надо же на что-то жить, — сухо ответила я.

— За тридцать пять лет Джерри Бикфорд ни разу не менял принятого решения.

Девайн перекинул руку за спинку стула.

— От такого поста трудно отказаться.

— Ни хрена себе, — пробормотал он.

— Да. А еще труднее уйти в отставку. Господи, Элизабет, ты хоть понимаешь, что произойдет? Что будет с партией? В какой хаос это ее повергнет? Какой ущерб нанесет?

Он выпустил струйку дыма мне в лицо. Судя по улыбке, он был крайне доволен собой.

— Томми, я не хочу говорить о политике. Я хочу, чтобы ты принял лучшее решение.

— Как говорится, яблочко от яблони…

— Для страны?

Я сделала вид, будто его замечание меня не задело.

— Нет, милый, для себя.

— О чем ты? — спросила я.

— Для меня больше не существует лучшего решения, — сказал Адамсон. В его словах звучала горечь поражения.

Сделав длинную затяжку, Девайн снова выдохнул дым в мою сторону.

— Тогда для нас.

— Рвешься с места в карьер, — ответил он. — Как настоящая гончая. Уверена, что у тебя готовы ответы на все вопросы. Совсем как твой отец.

Когда он бросил на нее непонимающий взгляд, Элизабет продолжила тихо, почти неслышно:

Он был слегка озадачен.

— Может, самая большая трагедия в том, что мы забыли о нас.

— Ты быстро продвигалась по службе, как и он, — заметил Девайн. — А затем раз — и уволилась. Почему?

— Элизабет, — громко и четко произнес Том Адамсон. Его голос эхом разнесся по спальне. — Я — президент Соединенных Штатов Америки. И кем я являюсь в дополнение к этому, чем мы являемся, не имеет никакого значения.

— Возникли трудности, — ответила я. — Тяжело быть честным полицейским.

— Нет, — воскликнула она, — только это и имеет значение! Кто мы, что мы значим друг для друга…

— У твоего отца тоже были с этим сложности, — кивнул Девайн.

— Ты говоришь о том, кем мы были, а не о том, кто мы теперь.

Запрокинув голову, он расхохотался.

— Так давай вернемся! Туда, где снова сможем свободно дышать!

— «Неподкупный Монро Уилсон».

Она увидела, как Том заморгал, словно эти слова разбередили в его душе старую рану. Словно они звали туда, куда уже нельзя вернуться.

Тон, которым он это произнес, явно намекал на что-то грязное.

— Моему отцу легко было быть честным, — настойчиво возразила я. — Так что это было вдвойне несправедливо.

— Мы сможем закончить ранчо в Озаркских горах. Сможем ездить верхом на неоседланных лошадях и купаться нагишом в пруду, не опасаясь проклятых фотографов, засевших где-нибудь в скалах. Ты будешь рыбачить и наконец займешься той каминной полкой — сколько лет ты уже собираешься ее вырезать, двадцать? Ты сможешь преподавать в университете. А если заскучаешь без работы — можно организовать какой-нибудь фонд, и ты будешь заседать в комитете. Том, — произнесла она умоляюще, — мы даже сможем заниматься любовью средь бела дня!

— Что именно?

Он повернулся, его лицо выступило из тени.

— Назад пути нет, — прошептал президент. — Я все рассказал. Я рассказал о… — тут он произнес слово, которое не осмеливался произнести много лет, — о Гедеоне.

— То, что моя мать обвинила его в продажности.

— Да, — произнесла она, медленно и печально, — рассказал священнику.

Девайн наконец-то докурил сигарету.

— У твоей матери кишка была не тонка.

— Ты знаешь? — удивился он, недоуменно встряхнув головой. — Ах да, конечно. Ты все знаешь.

— Я знаю все о тебе, милый. Я знаю, когда ты силен, когда тебе больно, и…

— Что? — издевательски переспросила я. — С каких пор нужна смелость, чтобы кого-то оболгать? Разрушить чью-то карьеру? Опорочить порядочного человека?

— И когда я слаб? — закончил он. Их взгляды встретились, даже через сумрак теней. — Ты все обо мне знаешь. Значит, понимаешь, что я не могу уйти в отставку.

— А может, она не считала его таким уж святошей, — многозначительно произнес Девайн.

— Не имеет значения, — проговорила она. — Что бы ты ни сказал ему, кто бы ни знал об этом… не важно.

— Ты думаешь, она правда верила в то, что сказала?

— Ничего уже не имеет значения.

— Я всего лишь хочу сказать, что если ты когда-то считал кого-то образцом порядочности, узнать о своей ошибке будет особенно тяжело. Тебя обвели вокруг пальца. Тот, кого ты якобы знал, тот, кем ты восхищался, оказался совсем не тем человеком. Просто очередной лжец. Очередной обманщик. Очередной нечестный полицейский.

— Неправда, Том. Мы имеем значение, — возразила Элизабет. Она почувствовала, что сейчас расплачется, впервые за много-много лет. — Видит Бог, мы важны друг для друга.

Его взгляд был полон боли — я помню такой же взгляд у своей матери.

— Нет, — вздохнул Том Адамсон. — Кто-то знает о Гедеоне. И потому ничего не имеет значения.

— Моя жена тоже во мне разочаровалась, — сказал он.

В комнате стало тихо. Извне, от окна, не доносилось никаких звуков. Словно остальной мир исчез.

— Вернись в постель, — позвала она его.

Он постарел на глазах.

Том Адамсон устало кивнул. Бросил последний взгляд на ее сад, просыпающийся под первыми лучами восходящего солнца.

— Наверное, больнее всего падать, если когда-то стоял на пьедестале, — добавил он.

— Иду, — ответил он.

— Но мой отец не…

Но, даже произнося это, думая обо всем, что они делили на двоих, о том, чего достигли, а потом потеряли, он знал, что время ухода близко.

Девайн взмахом руки оборвал меня.



— Что толку ворошить прошлое. Забудь об этом.

— Забыть? Как? Она уничтожила его! Это нельзя забыть. Или простить.

Они проснулись в объятиях друг друга. Аманда первой открыла глаза и минуту или две смотрела на спящего Карла. Солнце изо всех сил пыталось пробраться через окно мотеля, занавешенное плотными шторами. Его лучам удалось проникнуть ровно настолько, чтобы слабым светом озарить клочок заляпанного коричневого коврика в ногах большой кровати.

Девайн пожал плечами.

Карл заворочался. Аманда увидела, как он открыл глаза, обвел недоуменным взглядом комнату, на миг растерявшись. Затем заметил ее. Карл улыбнулся, и замешательство в его глазах сменилось нежностью. Он обрадовался, увидев Аманду, и ей это было приятно.

Она знала: им нужно многое сказать друг другу. Очень многое. Но с этим можно не спешить. Что сказал герой Хамфри Богарта героине Ингрид Бергман в фильме «Касабланка»? «Проблемы двух людей в этом мире гроша ломаного не стоят». Правильно. Выяснение отношений может подождать. Сперва необходимо решить проблемы поважнее. Они с Карлом подобрались к Гедеону. Так близко, что чувствуют его присутствие.

— Она представляла опасность. Указывала пальцем. Заявляла, что у нее есть доказательства.

Прошло всего лишь полчаса с момента пробуждения, а они уже успели одеться, выпить крепкого черного кофе, забраться в обшарпанный украденный грузовичок и отправиться дальше.

— Она не говорила, что у нее есть доказательства, — сказала я.

Карл и Аманда медленно ехали по улицам Уоррена, впитывая его атмосферу, стараясь запомнить планировку города и все мало-мальски стоящие достопримечательности. Время от времени Карл что-то бормотал вполголоса, когда ему казалось, что он узнает место, о котором упоминалось в дневнике. Иногда горожане смотрели на них с любопытством, но недолго, не слишком интересуясь незнакомцами. Карл не обращал внимания на досужие взгляды. Его целиком поглотило необычное ощущение — возможность видеть воочию город, созданный им на бумаге.

— Еще как говорила, — ответил Девайн.

Лукавая улыбка и убийственно серьезный тон.

В первый раз они остановились у редакции городской газеты. Аманда вошла внутрь без Карла — уж там бы его точно узнали! — и сказала служащему, что разыскивает материал для книги по истории Юга. Девушке потребовалось совсем немного времени, чтобы разузнать все о местной фабрике. Ее построили примерно в середине периода промышленной революции для производства резиновых изделий. К тридцатым годам двадцатого столетия фабрика в основном выпускала шины. Важным фактом, по мнению Аманды, было то, что в пятидесятых годах предприятие процветало. Девушка поняла, что идет по верному следу, когда узнала, что в 1969 году против фабрики возбудили судебное дело. Несколько горожан подали иск, заявив, что производитель сливает в реку отравленные отходы. За пять лет, с 1964 года, в этом городишке родилось семеро детей с тяжелыми физическими отклонениями. У одного младенца не было рук, другой родился без правой ступни. Эти случаи оказались самыми тяжелыми, но другие пять были ненамного легче. Кроме семи несчастных малышей-уродов двое младенцев появились на свет умственно отсталыми. У нескольких граждан посообразительнее хватило ума понять, что виной всему фабрика, и они начали действовать. Аманда читала до тех пор, пока не узнала, что дело закрыли в 1977 году. Оно тянулось так долго, что несколько семей, вовлеченных в разбирательство, к тому времени покинули город. Остальные истцы удовлетворились суммой в размере двенадцати с половиной тысяч долларов на каждого в обмен на отказ от всех претензий. Двое из адвокатов, защищающих интересы семей, стали работать на фабрику, которая прекратила существование в 1979 году.

— Она собиралась показать их Гарри Григгсу.

Аманда торопливо выбежала из редакции и сообщила Карлу новости.

— Гарри Григгсу?

— Мы попали, куда нужно, — сказал он. — Футбольное поле, фабрика, местоположение — всего лишь в нескольких милях от концертного зала, где выступал Элвис, — все сходится.

— Гарри был тогда главой отдела внутренней безопасности, — пояснил Девайн. — Он всегда носил белые льняные костюмы и шляпу в тон. Поэтому его прозвали Гарри — белый рыцарь.

Он приподнял бейсболку, сдвинул ее на затылок и предложил:

— Пойдем искать свидетелей.

Девайн был совершенно уверен, что мир — это мерзкое, злобное место, где никто ни во что не верит.

Городская ратуша находилась примерно в половине мили от редакции, и именно там они сделали вторую остановку. Кирпичное двухэтажное здание располагалось неподалеку от бездействующей железнодорожной станции. Молодые люди припарковались рядом с ратушей и решили отправиться туда вдвоем. Когда они входили в переднюю дверь, их руки соприкоснулись. Пальцы сжались и переплелись. В помещении Карл и Аманда, ошеломленные потоком ледяного, охлажденного кондиционером воздуха, оказались лицом к лицу с высоким седовласым негром, под два метра ростом, хотя из-за сильной сутулости он выглядел сантиметров на десять ниже. Словно сгорбился под гнетом тяжкого груза. Выражение лица мужчины говорило о том же. В глазах и печальных складках у рта таились боль и горе, настолько сильные, что смотреть на этого человека было невыносимо.

— И вот твоя мать надумала все разболтать Гарри.

— Здравствуйте, — поприветствовала его Аманда.

Он смял бычок.

— Могу ли я вам помочь? — осведомился негр. Он говорил с достоинством; глубокий, властный голос эхом отдавался в кабинете.

— Ну, ты знаешь, чем это кончилось.

— Да. Мы репортеры из «Нью-Орлеан таймс пикейун».

Девайн вытащил другую сигарету и закурил.

— Это правда?

— Твоему отцу это, конечно, было только на руку.

Его глаза многозначительно сузились.

В его голосе не звучало ни доверия, ни недоверия. Казалось, они не вызывают у него никаких чувств.

— Мы кое-кого ищем, — вмешался в разговор Карл, проявив чуть больше интереса, чем следовало. Аманда бросила на него предостерегающий взгляд.

Услышав слова молодого человека, негр явно насторожился. Аманда заметила, как сузились его глаза, а выражение лица стало напряженным.

— И кого же вы ищете?

— Одного человека, который жил здесь много лет назад. В пятидесятых. Женщину.

— Чернокожую женщину, — произнес негр уверенно.

— Совершенно верно, — подтвердил Карл, кивнув.

— Как ее зовут?

— Мы не знаем. У нас есть только ее описание.

— Здесь жило много темнокожих женщин.

— Думаю, не слишком много похожих на нее. Она отличалась своеобразным родимым пятном на поллица, которое словно кругом закрывало один глаз. Эта женщина была повитухой.

— Это нужно для вашей книги по экономике Юга?

Аманда вспыхнула.

— Новости здесь распространяются быстро.

— Даже быстрее, чем раньше.

— Я не пишу книгу.

— Знаю, — произнес темнокожий человек. — И вы не из «Нью-Орлеан таймс пикейун».

Аманда начала было протестовать, но он оборвал ее.

— Я здешний олдермен. Меня зовут Лютер Геллер. Вам это о чем-нибудь говорит?

Аманда покачала головой.

— Вы не знаете, кто я?

— Нет.

— Я читаю газеты, — сказал Лютер Геллер. — И смотрю телевизор. А главное, обращаю внимание на то, что читаю или вижу. Так что мне известно, кто вы. Не просто приезжие.

— Вы, должно быть, спутали нас с кем-то…

— Нет. Я знаю, кто вы и что вам здесь нужно. Уверен, полиция сильно удивится и обрадуется, когда обнаружит вас в этом городе, а не в Портленде, штат Орегон.

— Портленд? — переспросил Карл. Он растерянно и немного удивленно посмотрел на Аманду. Этот человек, вне сомнения, узнал их. Но Портленд?

Олдермен перехватил взгляд Карла. Он нагнулся, взял с ближайшего стола свежую утреннюю газету и протянул ее Карлу и Аманде.

— Можете почитать. Я пока не буду звонить в полицию.

— Очень даже на руку.

Аманда схватила газету и уткнулась в нее носом. Через несколько секунд девушка расхохоталась. Чуть помедлила и с сомнением взглянула на высокого темнокожего мужчину. Он раскусил их. Притворяться дальше бессмысленно.

Он улыбнулся, и я осознала весь ужас его недомолвок.

— Карл, они думают, что мы в Портленде. И не просто думают, а абсолютно в этом уверены. Нас опознали. И у них есть доказательства.

— Твоя мать была… неудобной женщиной.

— Не может быть!

Он подмигнул мне.

— От таких надо избавляться, — продолжил он, не делая ни малейшей попытки смягчить свои кошмарные предположения. — Если хочешь жить дальше.

— Нас там видели, в магазине «Гэп», — подтвердила она. — Ты купил две пары брюк цвета хаки и футболку. А я приобрела джинсовую рубашку и шорты. В общей сумме мы заплатили двести одиннадцать долларов восемнадцать центов. Нас опознала кассирша.

Вот теперь это был Ник Девайн во всей своей гнусности — мастер темных, отвратительных намеков.

Но я на это не купилась.

— Но как? — удивился Карл. — Как им это удалось?

— Полиция провела тщательное расследование, — напомнила я. — Моя мать совершила самоубийство. Все отчеты это подтверждают, от судмедэксперта и выше.

— Шаниза! Она влезла в их компьютер и ввела номера моей кредитки в тот кассовый аппарат и на то время, когда кто-то купил эти вещи. Вот зачем она спрашивала! Господи, иногда она меня пугает!