Аннемари покачала головой.

— Васко... Вы знаете Васко?

— Джино.

— Да, слышал, хотя и никогда его не видел. Мы должны были сегодня здесь встретиться. Я думал, что он придет вместе с вами.

— Чем вы занимаетесь? — спросила я.

— Я тоже так думала. Мы собирались встретиться в кафе неподалеку почти час назад. Я там была, но не обнаружила никаких признаков Васко, что совершенно на него не похоже.

— Я коммерсант, — не задумываясь ответил он.

— Этот ваш друг, он что, настоящий кракер?

— И эта машина ваша собственная?

— Ну, он похож на кракера, но может им и не быть, не правда ли? У кракеров есть свои лидеры — люди не лишенные характера и обаяния. Есть у них и свой совет. Васко является членом такого совета или близок с одним из его членов. Сам Васко говорит, что он против кракеров, и я ему верю. В конце концов, он ведь работает на вас, не так ли?

— Ну, а что вы оба думаете о нем? — спросил полковник.

Он презрительно оглядел машину и сказал:

— У меня двойственное отношение к нему, во всяком случае, так подсказывает мне мой ум. Мои инстинкты велят мне доверять ему, — ответила девушка.

— Да, моя.

— А что думаешь ты, Питер?

— А я вам не верю, — откровенно заявила я.

— Ее инстинкты подсказывают правильно. Васко полицейский. Сержант-детектив.

— Не верите… вот так да, а почему? — спросил он удивленным и шутливым тоном, нисколько не смутившись.

— Полицейский? — Аннемари поджала губки, глаза ее сердито вспыхнули. — Ну спасибо! Большое

— Вы шофер.

спасибо!

Он еще более насмешливо и недоуменно спросил:

— Нечего обижаться, ты не дитя! Разве ты сказала ему о том, что ты работаешь в полиции?

— Вы говорите удивительные вещи… смотрите-ка… шофер… а почему вы так думаете?

Девушка не ответила, и де Грааф поспешно объяснил:

— Моя дорогая, здесь действует принцип — «знать только то, что нужно для дела». Он ведь и мне не сказал. Лейтенант говорит мне только то, что мне нужно знать. И я воспринимаю это как должное. Вы собирались сказать что-то по поводу Васко?

— Вижу по вашим рукам.

— Кто знает, может быть, это важно: вчера ночью он сообщил мне, что у него, похоже, появилась какая-то зацепка. Его приблизил к себе один из членов совета.

Он спокойно, без смущения посмотрел на свои руки и сказал:

Этот человек знает, что Васко много ездит, а для этих людей все, что лежит дальше пригородов Амстердама, это край света. Васко сказал, что его пригласили на встречу с какой-то важной персоной и что эта встреча должна была состояться в полночь. Я не знаю, что это за важная персона. Ван Эффен спросил:

— От синьорины, видно, ничего не скроешь… какой у вас, однако, острый глаз… правильно, я шофер… Ну что, довольны?

— А кто же этот человек, который приблизил к себе Васко? Ты можешь его описать?

— Нет, не довольна, — сухо ответила я, — прошу вас сейчас же отвезти меня в город.

— Конечно, могу. Невысокий, лысеющий, бородка с проседью, очень сильно косит на правый глаз. Де Грааф посмотрел на ван Эффена.

— Но в чем дело? Вы рассердились на меня за то, что я сказал вам неправду?

— Еще один преступник, у которого есть проблемы с глазами. Как его зовут?

В эту минуту, сама не знаю почему, я невольно обозлилась на него.

— Не будем говорить об этом… Отвезите меня, пожалуйста.

— Юлий.

— Но это же шутка… что тут такого… разве уж и пошутить нельзя?

— Я не люблю подобных шуток.

— Юлий как?

— А вы с характером… я-то подумал, а вдруг эта синьорина какая-нибудь принцесса… и, если она узнает, что я всего-навсего бедный шофер, она и смотреть на меня не захочет… Скажу-ка ей, что я коммерсант.

— Просто... Юлий Цезарь. Я знаю, это звучит ужасно, но они там все сумасшедшие. Там никто не пользуется настоящим именем. Сейчас у них пошла мода на историю. Все берут пример с лидеров. Поэтому там у нас есть Александр Великий, Чингисхан, лорд Нельсон, Елена Троянская, Клеопатра... Этот список можно продолжить. Люди берут себе имена великих людей, то есть тех, кем они не являются. Так или иначе, но его зовут Юлий Цезарь.

Он очень ловко вывернулся, польстив мне и в то же время давая понять, что питает ко мне определенные чувства. А кроме того, он сказал эти слова с такой обольстительной улыбкой, что совсем покорил меня.

Ван Эффен спросил:

— Я не принцесса… я работаю натурщицей и этим живу. Так же как вы работаете шофером.

— Это все, что ты знаешь? И никаких намеков на то, что за зацепку Васко имел в виду? Девушка поджала губы.

— А что значит «натурщица»?

— Но это не значит, что этого не знает Васко.

— Я хожу в студии художников, раздеваюсь, и художники меня рисуют.

— Что вы имеете в виду?

— А мать у вас есть? — возмущенно спросил он.

— Ничего. Мне просто неизвестно, что именно он знает.

— Конечно, а почему вы спрашиваете?

— Моя дорогая. — Де Грааф удивленно посмотрел на нее. — Вы что же, не доверяете своему товарищу-офицеру?

— И мать разрешает вам раздеваться перед мужчинами?

Но оп же мне не доверяет!

Я никогда не думала, что в моей профессии есть нечто постыдное, ведь и в самом деле в ней нет ничего плохого, но мне было приятно, что он именно так смотрит на вещи, это говорит о его серьезном отношении к жизни и его нравственности. Как я уже говорила, мне очень хотелось жить по-человечески, и он, несмотря на свою фальшивость, понял (я до сих пор не знаю, как это ему удалось), чтó он должен был мне говорить и чего не следовало. Другой на его месте, думала я, узнав, что я позирую обнаженной, поднял бы меня на смех либо повел себя нескромно. Так первое неприятное впечатление от его обмана рассеялось незаметно для меня самой, и я подумала, что он все-таки, должно быть, серьезный и честный парень, именно таким я в мечтах представляла себе человека, который станет моим мужем.

— Ну вот, все сначала! Это не способствует хорошим отношениям на службе.

— Мама как раз и нашла мне эту работу, — откровенно призналась я.

— Нельзя сказать, чтобы сержант Вестенбринк ей не доверял. Просто он три года работал в подполье, и от этого стал очень скрытным.

— Тогда она, видно, не любит вас.

— Значит, Вестенбринк. А я-то думал, что знаю всех своих сержантов!

— Он из Утрехта, сэр.

— Нет, — возразила я, — мама меня любит… но она сама в девушках тоже была натурщицей… и потом, уверяю вас, в этом нет ничего дурного… я знаю многих девушек, которые этим занимаются, и все они очень серьезные.

— Ты забросил широкую сеть. Аннемари, лейтенант в своей работе основывается на тех же принципах, что и Васко, чье имя, скорее всего, не Васко. Принцип простой: знать только то, что нужно. Кстати сказать, вас не задевает, что ко мне тут относятся, как к турецкому султану?

Он с сомнением покачал головой и, прикоснувшись к моей руке, сказал:

В это время вошел Джордж, извинился, взял со столика у стены телефонный аппарат и поставил его перед Аннемари. Девушка подняла трубку и некоторое время слушала хриплый голос, потом сказала:

— Знаете, мне приятно, что я с вами познакомился… очень-очень приятно.

— Спасибо. Пять минут. — И повесила трубку. Ван Эффен спросил:

— И мне тоже, — ответила я просто.

В эту минуту я ощутила вдруг влечение к нему, я почти хотела, чтоб он меня поцеловал. И конечно, поцелуй он меня тогда, я не стала бы противиться. Но он сказал серьезным и покровительственным тоном:

— \"Охотничий рог\", я полагаю. Это сообщение от Васко?

— Будь на то моя воля, вы не стали бы натурщицей. — Я почувствовала себя несчастной и была благодарна ему за эти слова. — Такая девушка, как вы, — продолжал он, — должна сидеть дома, в крайнем случае работать… но заниматься честным трудом, не принося в жертву свою репутацию… Такая девушка, как вы, должна выйти замуж, вести хозяйство, иметь детей, любить мужа.

— \"Охотничий рог\", — нахмурился де Грааф. — Я полагаю, что это не тот «Охотничий рог», который...

Как раз то, о чем я мечтала! Я была очень довольна, что и он думает или делает вид, что думает так же. Я сказала:

— В Амстердаме только одно заведение с таким названием. Нищие не выбирают. Кроме «Ла Карачи» это единственное безопасное место в городе. Личные связи, полковник. Светлое имя амстердамской полиции останется незапятнанным.

— Вы правы… но все равно вы не должны плохо говорить о маме… она хотела, чтобы я стала натурщицей, как раз потому, что любит меня.

— Не знаю, — пробормотал де Грааф, — не знаю.

— Ты почти угадал. Это действительно «Охотничий Рог», но звонил не Васко.

— Я бы этого не сказал, — безжалостно отрезал он, и в голосе его послышалось возмущение.

— Я этого и не утверждал. Я только спросил, не от Васко ли это сообщение. Сэр, это звонил Генри, владелец заведения. Это значит, что Васко находится под наблюдением, но тот, кто за ним следит, не знает, что невозможно следить за Васко так, чтобы он этого не заметил. Значит, наш друг сюда не придет. Люди, которые за ним следят, очень удивились бы, если бы увидели здесь вас. Их бы шокировало и мое присутствие, и это было бы не так страшно, но Васко стал бы для нас бесполезен. Поэтому у Васко оставался только «Охотничий рог». Но даже там он не мог позвонить, потому что за ним следили. Поэтому он написал записочку Генри, который нам позвонил. Ты должна задать мне вопрос и через пять минут передать Генри мой ответ.

— Нет, она меня любит… только она некоторых вещей не понимает.

Аннемари вздохнула.

Так мы разговаривали, устроившись на переднем сиденье машины. Как сейчас помню, стоял май, воздух был теплый, причудливые тени от платанов застилали дорогу. Изредка мимо нас с бешеной скоростью проносились машины. На зеленом, залитом солнцем поле не было ни души. Наконец он посмотрел на часы и сказал, что пора возвращаться в город. Он только один раз прикоснулся к моей руке. Я ждала, что он хотя бы попытается поцеловать меня, но этого не произошло, потому я была одновременно и разочарована и довольна его сдержанностью. Разочарована потому, что он мне нравился, и я невольно глядела на его красные пухлые губы; а довольна потому, что мое мнение о нем как о человеке серьезном подтверждалось, таким именно я и хотела его видеть.

— Но ты ведь все узнал, не правда ли?

— Мне не трудно сделать очевидные выводы, но я не ясновидящий. То, чего я еще не узнал, может подождать, пока Васко сам не сможет позвонить.

Он довез меня до мастерской и сказал, что с нынешнего дня он всегда сможет провожать меня на работу, если только я в определенный час буду приходить на трамвайную остановку, так как он в это время свободен. Я охотно приняла его предложение, и в тот день долгие часы, проведенные в мастерских художников, не были для меня такими тяжкими, как обычно. Мне казалось, что жизнь моя приобрела новый смысл. Я радовалась, что могу думать о нем спокойно, без всяких угрызений совести, как о мужчине, который нравится мне не только своей внешностью, но и обладает теми достоинствами, которые я считаю необходимыми в человеке.

— Я ведь, кажется, этого не сказала?

Маме я ничего не сказала, так как боялась, и не без оснований, что она не допустит моего брака с бедным шофером, не имеющим блестящих видов на будущее. На другое утро он, как и обещал, приехал за мной и отвез прямо в мастерскую. В последующие дни, когда стояла хорошая погода, он увозил меня на какую-нибудь пустынную пригородную аллею или на шоссе, чтобы спокойно поболтать со мной. Разговоры мы вели на серьезные и пристойные темы, держался он по отношению ко мне почтительно, старался мне понравиться. Я в то время была очень сентиментальна, а все, что касалось отзывчивости, добродетели, нравственности, семейных отношений, в особенности волновало меня, ну прямо до слез, которые часто наворачивались мне на глаза, и душа моя наполнялась томным и упоительным покоем, сочувствием и доверием к людям. Так постепенно я стала считать Джино идеалом. Иногда я задумывалась: какие же у него недостатки? Он красив, молод, умен, честен, серьезен, его действительно нельзя упрекнуть ни в малейшем грехе. Размышляя так, я даже удивлялась: ведь не каждый день приходится встречать идеальных людей. Это почти пугало меня. Что он за человек, спрашивала я себя, сколько его ни испытывай, в нем не проявляется ни одной плохой черты, ни одного недостатка? Я и не заметила, как влюбилась в него. А ведь известно, что любовь смотрит сквозь розовые очки, так что и урод может показаться привлекательным.

— Генри сказал. В сообщении.

Я была так влюблена, что, когда он впервые поцеловал меня на том самом шоссе, где мы вели наш первый разговор, я испытала какое-то облегчение: это был естественный переход от давно созревшего желания к его осуществлению. Однако та непреодолимая страстность, с которой встретились наши губы, немного испугала меня. Я поняла, что отныне мои поступки уже зависели не от меня, а от той сладкой и могучей силы, которая настойчиво толкала меня к нему. Но я совершенно успокоилась, когда сразу же после поцелуя он сказал, что теперь мы жених и невеста. И на этот раз он угадал мои сокровенные мысли и сказал именно то, что полагалось. Так рассеялся мой страх, вызванный первым поцелуем, и все время, пока машина стояла на шоссе, я целовала его, уже не сдерживая себя, с чувством полной, страстной и естественной отрешенности.

Девушка поморщилась. В сообщении было сказано следующее:

«Дело такое. Два хвоста. Не могу отделаться. Встретить двоих...»

Впоследствии я получила и ответила на много поцелуев, однако, бог тому свидетель, я не участвовала в них ни душой, ни телом — так получают и отдают старую монету, прошедшую через тысячи рук, — но я навсегда запомню тот первый поцелуй за его почти скорбную силу, в него, казалось, я вложила не только свою любовь к Джино, но и все свои надежды, Помню, как я почувствовала, что перед глазами все закружилось, небо и земля поменялись своими местами. В самом же деле я только запрокинула голову немного назад, чтобы продлить поцелуй. Что-то живое и прохладное ударялось и давило на мои зубы, и, когда я их разжала, я почувствовала, что его язык, столько раз ласкавший мой слух нежными словами, теперь, проникая в мой рот, доставляет мне иное, до сих пор еще не изведанное удовольствие. Я не знала, что можно так целоваться и что поцелуй может быть таким продолжительным, поэтому я очень скоро задохнулась и как будто бы опьянела. Когда мы поцеловались, я откинулась на спинку сиденья с закрытыми глазами и затуманенным сознанием, готовая вот-вот упасть в обморок. Так в этот день я поняла, что на свете существуют и другие радости, кроме спокойной семейной жизни. И мне не казалось, что эти радости лишат меня той самой жизни, о которой я до сих пор мечтала. А после обещания Джино жениться на мне я почувствовала, что в будущем смогу наслаждаться и тем и другим, не считая себя грешницей и не испытывая угрызений совести.

Де Грааф прервал ее.

Я была уверена, что поступаю правильно и честно, поэтому в тот же вечер, только, пожалуй, с излишним трепетом и радостью, рассказала обо всем маме. Она сидела за швейной машиной возле окна при ослепительном свете лампочки без абажура. Покраснев, я сказала:

— Что все это значит?

— Мама, у меня есть жених.

— Думаю, это у Вестенбринка своя стенография, — сказал ван Эффен. — У него было две возможности избавиться от слежки. Он мог сбросить преследователей в канал либо потерять их. Васко вполне мог сделать и то, и другое. Но тогда были бьг нарушены связи, которые ему только что удалось установить. Аннемари продолжила:

Я увидела, как мамино лицо исказилось, будто ее окатили с головы до ног ледяной водой.

— Встретить двоих мужчин в четыре тридцать, в «Охотничьем роге». — Она передала через стол клочок бумаги.

— Кто он?

— Стефан Данилов, — прочитал ван Эффен. — Поляк. Радом. Эксперт по взрывам. Пожары на нефтяных буровых. Техас, — вполне понятно, не правда ли?

— Один юноша, я с ним недавно познакомилась.

— Вполне. Как тебе нравится взрывать банки?

— А чем он занимается?

— Должно быть, интересно посмотреть на закон с обратной стороны. Друзья Васко, конечно, приведут с собой человека, который умеет говорить по-польски.

— Он шофер.

Аннемари спросила:

Я хотела еще что-то сказать, но не успела. Мама бросила шить, вскочила со стула и схватила меня за волосы.

— Ты думаешь, что это польская преступная группа?

— У тебя жених… и меня не спросилась… да еще шофер… о, несчастная… ты меня уморить хочешь! — вопила она, пытаясь ударить меня по щеке.

— Нет. Это они просто меня проверяют,

Я изо всех сил закрывала лицо руками, потом вырвалась, но она погналась за мной. Я бегала вокруг стола, стоящего посредине комнаты, она преследовала меня с криком и руганью. Меня страшно испугало выражение болезненного исступления на ее худом лице.

— Но если эти люди заговорят с тобой по-польски?

— Я тебя убью, — кричала она, — сейчас я тебя убью!

— Бели они заговорят с ним по-польски, — заметил де Грааф, — то он им по-польски и ответит. Лейтенант бегло говорит на этом языке. Питер, твой друг из Утрехта, конечно, это знает.

И казалось, что чем упорнее она твердила слова «я тебя убью», тем больше росло ее бешенство и тем реальнее становилась угроза. Я задержалась у стола и внимательно следила за каждым ее жестом, потому что она действительно была способна если не убить, то, во всяком случае, покалечить первым же подвернувшимся под руку предметом. И в самом деле, она схватила большие портновские ножницы и швырнула их в меня, я едва успела отскочить в сторону. Ножницы с размаху ударились в стену. Мама, испугавшись сама своего поступка, внезапно рухнула на стул, закрыла лицо руками и разразилась нервными и хриплыми рыданиями, в которых, казалось, было больше злобы, чем обиды. Сквозь слезы она произнесла:

Аннемари сказала:

— А я-то возлагала на тебя такие надежды… мечтала увидеть тебя богатой… с твоей-то красотой… и нате вам — невеста нищего.

— Но он не нищий, — робко возразила я.

— Но... но тебя же узнают. В этом гетто тебя все знают. Я хочу сказать, что все знают, кто ты такой.

— Шофер, — пожала она плечами и еще раз повторила, — шофер… Несчастная, ты кончишь, как я.

Эти слова она произнесла нараспев, будто смаковала их горечь.

— Вовсе нет. Конечно, если бы я явился туда как лейтенант ван Эффен, то чувствовал бы себя не очень хорошо. Я буду действовать в лучших традициях сыска — я буду переодет и загримирован. Я надену на себя килограммов двадцать — у меня есть костюм и рубашка, которые прекрасно скроют лишний вес. Я сделаю свои щеки более плоскими, немного подкрашу волосы и усы. У меня будет зловещий шрам и чёрная перчатка на левой руке. Перчатка призвана скрыть жуткие шрамы от ожогов, которые я получил, когда гасил пожар на буровой в Саудовской Аравии или где-то еще. Просто удивительно, как много дает простая черная перчатка. Она служит людям для идентификации личности. Если вы без перчатки — это уже не вы. И не зовите район обитания кракеров «гетто» — вы обижаете порядочных евреев.

— Он женится на тебе, ты станешь его служанкой, а потом будешь служить своим детям, вот чем все кончится, — добавила она.

— Я не собиралась...

— Мы поженимся, когда он накопит достаточно денег и купит свою собственную машину, — сказала я, выдавая один из проектов Джино.

— Я знаю. Извини. Позвони Генри, скажи ему, что все в порядке. Попроси его подождать пару минут и потом кивнуть Васко.

Девушка позвонила, поговорила, повесила трубку.

— Это еще на воде вилами писано… Только сюда не смей его приводить! — закричала она вдруг, повернув ко мне свое заплаканное лицо. — Не смей сюда его приводить… Не желаю его видеть… делай что угодно, встречайся с ним где хочешь… Но сюда не смей приводить!

— Кажется, все в порядке. Несколько минут. — Она посмотрела на ван Эффена. — Теперь ты знаешь все нужные тебе подробности. Зачем Васко должен тебе звонить?

— Зачем Васко звонить? — терпеливо переспросил ван Эффен. — Каждый вечер Васко возвращается в пустой многоквартирный дом, который кракеры захватили как сквотеры. С тех пор как он встретился с членом совета, то есть со вчерашнего вечера, Васко находится под наблюдением. Ему лучше считать, что до встречи в «Охотничьем роге» он останется под наблюдением. Как же ему со мной связаться, чтобы организовать мою встречу с этими людьми? С помощью телепатии?

В тот вечер я легла спать без ужина, на душе у меня было грустно и тревожно. Но я понимала, что мама ведет себя так, потому что любит меня и возлагает на мое будущее бог знает какие надежды, а мои отношения с Джино разрушают все ее планы. И гораздо позднее, когда я узнала, чтó это были за планы, я все равно не могла ее осуждать. Ведь всю свою жизнь она честно трудилась, а видела одни лишь огорчения, заботы и бедность. Что же тут удивительного, если она желала своей дочери совсем другой участи? Должна добавить, что у мамы, скорей всего, не было определенных и точных планов, просто она тешила себя неясными и радужными мечтами, которые как раз за эту их неопределенность можно было лелеять без всяких угрызений совести. Таково мое предположение, но, возможно, мама в глубине души все-таки решила направить меня когда-нибудь по тому роковому пути, на который мне пришлось позднее ступить самой. Я не ставлю это ей в упрек, а говорю так, потому что до сих пор сама не разобралась, о чем же она тогда думала. Кроме того, я по собственному опыту знаю, что можно одновременно одинаково относиться к совершенно противоположным вещам и не замечать при этом противоречия, а выбирать то, что тебя больше всего устраивает в данный момент.

Де Грааф прочистил горло и посмотрел на Аннемари.

Мама заклинала меня не приводить в дом Джино, и я какое-то время выполняла ее просьбу. Но после наших первых поцелуев Джино, казалось, потерял покой, мы обязаны были, говорил он, поступать по всем правилам; каждый раз он настаивал, чтобы я познакомила его с мамой. Я боялась сказать ему, что мама и видеть его не желает, так как считает профессию шофера ничтожной, поэтому я под разными предлогами оттягивала их встречу. В конце концов Джино понял, что я что-то от него скрываю, и принялся так настойчиво допрашивать меня, что я вынуждена была сказать ему правду:

— Вы должны простить лейтенанту его старомодную галантность. Так вы сейчас возвращаетесь в это ужасное место?

— Мама не хочет видеть тебя, она считает, что я должна выйти замуж за благородного синьора, а не за простого шофера.

— Очень скоро.

Разговор наш происходил в машине все на том же загородном шоссе. Джино посмотрел на меня и печально вздохнул. Я была так влюблена, что не заметила фальши в его поведении.

— Вот что значит быть бедняком! — воскликнул он с пафосом.

— И вы там ночуете?

— Ты обиделся? — наконец решилась спросить я.

Девушка шутливо пожала плечами.

— Нет, но я оскорблен, — ответил он, качая головой, — другой на моем месте не просил бы представить его, не говорил бы о помолвке… а поступил бы так, как поступают все.

— Моя верность полиции имеет свои пределы, сэр. Нет, я там не сплю.

Я сказала:

— И братьев-крекеров это не удивляет?

— Какое это имеет значение? Я ведь тебя люблю. Этого вполне достаточно.

— Вовсе нет, сэр. У меня есть друг, джентльмен, который каждый вечер приезжает за мной. Кракеры понимают такие вещи.

— Если бы я пришел с кучей денег, — продолжал он, — и даже не заикнулся бы о браке… вот тогда твоя мать с радостью приняла бы меня.

— И утром вы возвращаетесь?

Я не осмелилась спорить, ведь он говорил чистую правду.

— Да, сэр, — она прикрыла рукою рот, чтобы скрыть улыбку, но де Грааф ее видел.

— Знаешь, что мы устроим? — начала я. — В ближайшие дни я просто приведу тебя к нам, мама поневоле должна будет познакомиться с тобой, не станет же она отворачиваться от тебя.

— Вас это забавляет, юная леди? — голос его стал более прохладным.

В условленный день я ввела Джино в нашу комнату. Мама только что кончила работу и освобождала один конец большого стола для ужина. Я подошла к ней и сказала:

— Да, сэр. Меня немного забавляет выражение неодобрения и разочарования на вашем лице. Мой друг — очень галантный джентльмен. Особенно если учесть, что он женат.

— Мама, это Джино.

— Ну, конечно! — Де Граафа это все совсем не позабавило.

Я ожидала какой-нибудь выходки с ее стороны, поэтому на всякий случай предупредила Джино. Но, к величайшему моему удивлению, мама окинула его взглядом с головы до ног и сухо произнесла:

— Он отвозит меня в дом своих родственников, оставляет меня там и возвращается за мной утром. Он оттого так галантен, что влюблен в свою жену. Его родственница — леди. Она его кузина.

— Очень приятно.

— Как всегда, шеф полиции осведомлен обо всем очень поверхностно. — Чувствовалось, что полковник испытал облегчение. — Питер, ты, конечно, проверишь эту кузину?

И вышла из комнаты.

— Нет, сэр, — выразительно произнес ван Эффен. — Я не посмею.

— Вот увидишь, все будет хорошо, — сказала я, приблизившись к Джино, и, подставив губы, попросила: — Поцелуй меня.

Де Грааф ненадолго нахмурился, потом откинулся назад и рассмеялся.

— Нет, нет, — произнес он шепотом, отталкивая меня. — Твоя мать тогда будет вправе думать обо мне плохо…

— Вы уж простите нашего бравого лейтенанта, Аннемари. Он ужасно боится своей младшей сестры. Так вы остановились у Жюли?

Он всегда знал, что надо делать и чего не надо. В глубине души я не могла не признать справедливости его слов. Вошла мама и сказала, не глядя на Джино:

— Вы ее знаете, сэр?

— Откровенно говоря, я приготовила ужин только на двоих… ты меня не предупредила… но сейчас я схожу и…

Ей не удалось договорить. Джино шагнул вперед и перебил ее:

— Моя самая любимая женщина во всем Амстердаме. Конечно, за исключением моей жены и двух моих дочерей. Я ее крестный отец. Ну-ну!

— Ради бога… ведь я пришел сюда не есть, разрешите пригласить вас и Адриану отужинать со мной.

Он держался чинно, как вполне благопристойный человек. Мама не привыкла к такому тону и приглашениям, поэтому с минуту она колебалась, потом, взглянув на меня, сказала:

Зазвонил телефон. Ван Эффен взял трубку, с полминуты послушал, потом спросил:

— Мне все равно, как Адриана.

— Кто-нибудь может меня сейчас подслушать? Явно никто не мог его подслушать, поэтому он сказал:

— Мы можем пойти в ближайшую остерию, — предложила я.

— Скажи, что ты даешь мне минуту на размышление.

По истечении минуты ван Эффен снова заговорил:

— Как вам будет угодно, — ответил Джино.

— Сейчас скажи мне: \"Стефан, я клянусь, что это не полицейская ловушка. Жизнью ручаюсь. Если бы это была полицейская ловушка, чего бы стоила моя жизнь? Не дури \".

Мама сказала, что пойдет переоденется. Мы остались одни. На душе у меня было радостно, мне казалось, что я одержала величайшую победу, тогда как в действительности это была лишь комедия, в которой только одна я не принимала участия. Я подошла к Джино и порывисто поцеловала его, так что он даже не успел оттолкнуть меня. Этим поцелуем я хотела выразить свою радость освобождения от того тревожного состояния, в котором я пребывала много дней, уверенность, что теперь наша свадьба наверняка состоится, и благодарность Джино за то, что он так мило разговаривал с мамой.

Немного погодя, ван Эффен сказал:

У меня не было никаких затаенных мыслей, я вся была как на ладони: я хотела выйти замуж, я любила Джино и маму. Я была искренна, доверчива, беззащитна, какой бывает девушка в восемнадцать лет, когда разочарование еще не затронуло ее душу. Только гораздо позднее я поняла, что такая наивность волнует и нравится очень немногим, а большинству людей она кажется просто смешной и толкает их на подлые поступки.

— Это хорошо. Ты придешь вместе с ними? Кто бы с тобой ни пошел, не забудь им сказать, что в Польше в полиции на меня заведено дело, а в Соединенных Штатах есть ордер на мой арест. И что я ношу черную кожаную перчатку. — Ван Эффен повесил трубку.

Мы все трое отправились в остерию, которая находилась недалеко от нашего дома, по ту сторону городской стены. За столом Джино даже не глядел в мою сторону, он направил все свое внимание только на маму с явным намерением завоевать ее симпатию. Его желание понравиться маме казалось мне закономерным, и поэтому я не придавала значения той неприкрытой лести, которую он щедро расточал. Он называл маму «синьора», что было для нее непривычно. Он старался повторять это слово как можно чаще, оно звучало как припев то в начале, то в середине фразы. Как бы невзначай он говорил: «Вы женщина умная и, конечно, поймете…» или «Вы знаете жизнь, поэтому вам не нужно объяснять такие вещи…» И еще более кратко: «С вашим умом…» Джино даже счел нужным сказать маме, что в моем возрасте она была, наверное, красивее меня.

— Это ты удачно добавил насчет дела и ордера, — одобрил де Грааф. — Уместный криминальный штрих. Оба утверждения они не смогут проверить. Я полагаю, ты возьмешь с собой оружие?

— Откуда ты знаешь? — спросила я, немного обидевшись.

— Конечно. От меня этого ожидают. У меня будет кобура под мышкой, так что даже самые близорукие смогут понять, что я вооружен.

— О, это само собой разумеется… есть вещи, которые понятны и так, — неопределенно ответил он вкрадчивым голосом.

Бедняжка мама только хлопала глазами от такого потока лести, лицо ее стало ласковым, приятным, нежным, она, как я заметила, беззвучно шевелила губами, точно повторяла про себя слащавые комплименты, на которые не скупился Джино. Я уверена, что впервые в жизни ей говорили такие слова, и ее изголодавшееся по ласке сердце никак не могло насытиться. А мне, как я уже сказала, это лицемерие казалось выражением искреннего уважения к маме и внимания ко мне, что явилось новым ярким дополнением ко всем достоинствам Джино.

Аннемари выразила сомнение:

Между тем за соседний столик уселась компания молодых парней. Один из них был явно навеселе, он уставился на меня и громко произнес по моему адресу довольно неприличный комплимент. Джино услышал эту фразу, тотчас же встал и подошел к молодому человеку:

— Возможно, они отберут у тебя оружие до начала переговоров. Я хочу сказать, просто из предосторожности,

— А ну-ка, повторите, что вы сейчас сказали!

— Придется рискнуть. Я должен выглядеть смелым.

— А тебе какое дело? — спросил парень, притворяясь совсем пьяным.

Де Грааф сухо заметил:

— Синьора и синьорина пришли со мной, — повысил голос Джино, — и, пока они со мной, все, что касается их, касается и меня… поняли?

— Питер хочет сказать, что всегда носит второй пистолет. Это из той же оперы, что и его теория об одной перчатке.

— Понял, успокойся… Ладно, ладно, — ответил тот, оробев.

В каждый отдельный момент времени люди сосредоточиваются на чем-то одном. Я уверен, что в его книге этого нет. Если человек находит у вас пистолет, он дол жен быть патологически подозрительным, чтобы искать второй.

Все остальные смотрели на Джино с неприязнью, но не осмеливались поддержать дружка. А тот, притворяясь еще более пьяным, чем был на самом деле, наполнил бокал вином и предложил его Джино. Но Джино решительно отказался.

— В книге этого действительно нет. Я не хочу вкладывать подобные мысли в преступные умы. Забавно, сэр. Мы оба вовлечены в интересную деятельность ровно в четыре тридцать. Вы — рядом с министром, со шнапсом в руке будете созерцать морскую плотину Тексела с сиденья вашего вертолета, в то время как я буду входить в логово льва.

— Не хочешь выпить, тебе не нравится это вино? — заорал пьяный. — Не хочешь, как хочешь… вино — первый сорт… сам выпью.

— Я бы охотно с тобой поменялся, — мрачно заметил де Грааф, — мне нужно вернуться из Тексела к шести — все равно мне там нечего делать, черт побери! Давай встретимся в семь.

И он залпом выпил вино. Джино еще раз строго посмотрел на него и вернулся на свое место.

— При условии, что мы оба останемся в живых: вы — после встречи со шнапсом, я — после встречи со львом.

— Невоспитанные люди, — сказал он, садясь на стул и нервно одергивая пиджак.

— Зачем вы разговаривали с ними? — сказала польщенная вниманием мама. — Вы же знаете, что это за сброд…

Но Джино, очевидно, считал, что он еще не до конца показал свою галантность, поэтому ответил:

— Как это зачем? Я стерпел бы, если бы находился здесь с какой-нибудь… надеюсь, вы меня понимаете, синьора, — стерпел бы, говорю я… Но быть в таком месте, в ресторане с синьорой и синьориной… В конце концов этот тип понял, что я шутить не намерен, и, как вы видели, сразу притих.

Это происшествие окончательно покорило маму. А кроме того, Джино уговаривал ее пить вино, которое опьяняло ее не меньше, чем все его комплименты. И как бывает с подвыпившими людьми, она, несмотря на невольную симпатию к Джино, все-таки не сумела скрыть своего огорчения из-за того, что он стал моим женихом. При первом же удобном случае она решила намекнуть ему, что все равно останется при своем мнении.

Такой случай представился, когда начался разговор о моем занятии. Не помню, почему зашла речь о новом художнике, которому я в то утро позировала. И вот тогда Джино сказал:

— Можете считать меня глупцом, несовременным, как угодно… но я не могу примириться с тем, что Адриана каждый день раздевается перед всеми этими художниками.

— А почему? — спросила мама изменившимся голосом, который предвещал бурю, чего не мог знать Джино.

Глава 3

— Да хотя бы потому, что это неприлично.

Не буду воспроизводить полностью ответ мамы, потому что он весь был пересыпан бранными словами, к которым мама прибегала каждый раз, когда выпивала вина или сердилась. Но мамина речь даже без этих слов отражала ее взгляды и чувства.

Вертолет «чианук» — большая, скоростная экспериментальная модель, полученная от армии Соединенных Штатов для демонстрации, — имел тот же дефект, что и вертолеты поменьше и попроще: он был слишком шумным. Его моторы ревели, как ракеты, затрудняя разговор, а порой делая его просто невозможным. То, что у этой модели было два несущих винта вместо привычного одного, не меняло дела.

— Ах, неприлично! — начала она кричать что было силы, и все посетители, бросив есть, повернулись в нашу сторону. — Ах, неприлично… а что же тогда прилично? Может быть, прилично весь божий день гнуть спину, мыть посуду, шить, готовить обед, гладить, чистить, натирать полы и потом вечером встречать мужа, который еле ноги волочит от усталости и тотчас же после ужина ложится спать, повернувшись лицом к стене? Это прилично? Жертвовать собой, не иметь ни минуты отдыха, стареть, дурнеть, подохнуть, это прилично? Да знаете вы, что я вам скажу? Мы живем на свете только раз, а после смерти — царство небесное… и вы можете катиться ко всем чертям вместе с вашими приличиями, а Адриана правильно делает, что раздевается перед художниками, которые ей за это платят… и она поступала бы еще правильнее, если бы…

Компания пассажиров была очень разношерстной. Кроме де Граафа и министра юстиции Роберта Констела, было еще четыре представителя кабинета министров, из которых только министр обороны по праву мог быть на борту. Остальные трое, включая, как ни странно, министра образования, оказались на борту только благодаря своему влиянию и любопытству в отношении того, что их совершенно не касалось. Примерно то же можно было сказать о старшем офицере военно-воздушных сил, бригадире и адмирале, которые сидели все вместе позади де Граафа. Они утверждали, что должны оценить летные качества вертолета. На самом деле испытания закончились еще неделю назад, так что все трое здесь были обыкновенными зеваками. То же самое можно было сказать и о двух экспертах из Риджквотерстаата и о двоих из дельфтской гидравлической лаборатории. На первый взгляд могло показаться, что их присутствие более чем оправдано, но пилот решительно заявил, что не собирается сажать «чианук» на залитой территории. Эксперты же были людьми солидными и заявили, что не намерены спускаться по веревочной лестнице, опасаясь, что их снесет ветром. Так что присутствие этих людей было тоже трудно оправдать. Несколько журналистов и операторов могли бы сказать, что имеют право находиться в вертолете. Но даже они позднее признали, что их поездка была бесполезной.

Тут последовал целый поток непристойностей, которые мама выговорила все так же громко, а я, слушая их, заливалась краской.

«Чианук» летел в двухстах метрах от поверхности воды и в полукилометре от моря. В тот момент, когда раздался взрыв и плотина была прорвана, вертолет был напротив Остеренда. Зрелище нельзя было назвать эффектным: негромкий звук, немного дыма, немного камней, немного брызг. Однако взрыв достиг цели: воды Ваддензе устремились в узкую пробоину и затем на польдер. Менее чем в полукилометре от пробоины стоял океанский буксир, направлявшийся к бреши, которую он должен был заткнуть. Пилот повернул вертолет на запад, вероятно, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится польдер. Де Грааф наклонился к одному из экспертов Риджквотерстаата. Ему пришлось кричать, чтобы его услышали.

— И если бы Адриана занималась этим, — продолжала она, — я не только не мешала бы ей, а даже помогала бы… да, помогала бы… лишь бы, конечно, за это платили, — добавила она, подумав немного.

— Как дела, мистер Оккерсе? Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

— Я уверен, что вы на это не способны, — ничуть не смутившись, возразил Джино.

— Ну, черт бы их побрал, черт бы их добрал! Негодяи, дьяволы, монстры! — Оккерсе сцеплял и расцеплял руки. — Монстры, скажу я вам, сэр, монстры!

— Не способна? Вы так считаете?.. И что это вы себе думаете, а? Воображаете, будто я счастлива, что Адриана невеста шофера, невеста такого нищего, как вы? Да я бы все отдала за то, чтобы она жила в роскоши. Вы думаете, приятно видеть, как Адриана с ее красотой, за которую другие не пожалели бы отдать тысячи, готова на всю жизнь стать вашей служанкой? Ну, так вы ошибаетесь, глубоко ошибаетесь!

Огорчение мистера Оккерсе можно было понять. Строительство и поддержание дамб было смыслом его жизни.

Мама кричала, все на нас оглядывались, и мне было ужасно стыдно. Но Джино, как я уже сказала, нисколько не смутился. Он улучил минуту, когда мама, выбившись из сил, замолкла, взял графин и, наполнив ее бокал, предложил:

— Конечно, монстры! — согласился де Грааф. — Так сколько понадобится времени, чтобы починить дамбу?

— Не желаете ли еще немного вина?

— Одну минутку! — Оккерсе прошел вперед, поговорил с пилотом и так же быстро вернулся на место. — Сначала надо посмотреть. Пилот спустит вертолет пониже.

Бедной маме ничего не оставалось, как сказать: «Спасибо» и принять бокал, который ей протягивал Джино. Публика, видя, что мы, несмотря на ссору, продолжаем пить как ни в чем не бывало, занялась своими делами.

— Адриана так красива, что вполне заслуживает жизни, какую ведет моя хозяйка, — сказал Джино.

«Чианук» развернулся, прошел над водой, покрывшей часть польдера, и завис метрах в пятнадцати над водой и метрах в двадцати от дамбы. Оккерсе прижался носом к стеклу. Буквально через несколько секунд он отвернулся и подал знак пилоту. «Чианук» направился вглубь суши.

— А какую жизнь она ведет? — быстро спросила я, желая перевести разговор на другую тему.

— Умные, гады! — прокричал Оккерсе. — Очень умные. Пробоина совсем небольшая, и террористы очень точно выбрали время для взрыва.

— Утром, — ответил он с самодовольным, даже гордым видом, как будто богатство его хозяев отбрасывало частицу блеска на него самого, — она просыпается в одиннадцать, а то и в двенадцать часов… ей приносят завтрак прямо в постель на серебряном подносе и в серебряной посуде… после она принимает ванну, но сперва ее горничная растворяет в воде какие-то соли, отчего вода становится душистой. Потом я в автомобиле везу ее на прогулку… она заезжает в кафе выпить рюмочку вермута или же заходит в магазины… Вернувшись домой, обедает, спит и потом целых два часа одевается… если бы вы видели, сколько у нее платьев… шкафы битком набиты… потом опять едет на машине и наносит визиты знакомым… затем ужинает… вечером отправляется в театр или на бал… часто принимает у себя гостей… они играют в карты, пьют, слушают музыку… Это богатые люди, очень богатые. У моей хозяйки одних драгоценностей, я думаю, на несколько миллионов.

— Что, разве время суток имеет значение?

Словно ребенок, которого ничего не стоит отвлечь и у которого из-за любого пустяка меняется настроение, мама уже забыла обо мне, о том, как несправедливо обошлась со мной судьба, и слушала затаив дыхание рассказ об этой роскошной жизни.

— Даже очень. Точнее, имеет значение уровень прилива. Они не стали взрывать, когда прилив был высок, потому что тогда затопление было бы серьезным и вызвало бы серьезные разрушения.

— Миллионов? — жадно повторила она. — А ваша хозяйка красива?

— Значит, эти люди не такие уж негодяи? Казалось, Оккерсе его не слышал.

Джино, куривший сигарету, с презрением выплюнул табачную крошку:

— Какое там красива… самая настоящая уродина… худая, похожа, скорей, на ведьму.

— Они также не стали взрывать плотину в тот момент, когда прилив был низок. Мне кажется, злоумышленники знали — откуда, ума не приложу, — что мы собираемся заткнуть брешь носом буксира. Для этой цели мы приготовили океанский буксир. При низкой воде этот буксир, скорее всего, был бы не в состоянии подойти к дамбе достаточно близко. — Он покачал головой. — Не нравится мне все это.

Так они продолжали разговаривать о богатстве хозяйки Джино, вернее, он продолжал хвастаться этим богатством, будто оно было его собственным. А мама, любопытство которой скоро иссякло, впала в мрачное настроение и за весь вечер не произнесла больше ни слова. Возможно, она стыдилась, что вела себя бестактно, а может быть, завидовала этому богатству и с досадой думала, что мой жених — нищий.

— Вы полагаете, что злоумышленники получили информацию из Риджквотерстаата?

— Я этого не говорил.

На следующий день я с беспокойством спросила у Джино, не обиделся ли он на маму, но Джино ответил, что, хотя он и не разделяет ее точку зрения, зато прекрасно понимает, что все объясняется жизнью мамы, полной несчастья и лишений. «Можно только пожалеть ее», — сказал он. Я была уверена, что говорит он так потому, что любит меня. Таково было мое мнение на этот счет, поэтому я была благодарна Джино, проявившему необыкновенную чуткость. По правде, я боялась, что мамина выходка испортит наши отношения. Да, я была благодарна Джино за его тактичность и еще раз подумала, что он — само совершенство. Если бы я была не так ослеплена и более опытна, я бы поняла, что такое впечатление может производить только человек бессовестный и лживый, а искренний выказывает вместе с достоинствами свои слабости и недостатки.

— Я высказал подобное предположение вашему другу Йону де Йонгу. Я сказал, что у террористов есть информатор в Риджквотерстаате.

Короче говоря, я стала чувствовать себя ничтожеством рядом с Джино, мне постоянно казалось, что я ничем не вознаградила его за долготерпение и такт. И если через несколько дней я уже не противилась его все более смелым ласкам, то это, вероятно, происходило от моей мягкости и доброты, ибо я смутно чувствовала, что в жизни нужно за все так или иначе платить. А кроме того, как я уже говорила о нашем первом поцелуе, меня влекла к нему неодолимая и притягательная сила, которую можно сравнить лишь с силой сна; ведь именно сон, желая сломить наше сопротивление, заставляет нас думать, что мы бодрствуем, так мы и засыпаем, убежденные, что не сдались.

— Чушь! Это невозможно! В нашей организации? Невероятно!

Я прекрасно помню все ступени моего грехопадения, потому что каждая победа Джино была для меня и желанной и нежеланной, вызывала во мне и радость и угрызения совести. Объяснялось это тем, что каждую победу он одерживал не спеша, даже с умышленной медлительностью, не выражал нетерпения. Джино вел себя не как влюбленный, снедаемый страстью, а как полководец, который осаждает крепость, и мое послушное тело покорялось ему постепенно. Однако впоследствии Джино по-настоящему влюбился в меня, хитрость и расчет уступили место если не глубокой любви, то сильной и ненасытной страсти.

— Де Йонг сказал примерно то же самое. Но ничего невозможного тут нет. Почему вы думаете, что в Риджквотерстаат нельзя проникнуть? Возьмите, например, британскую секретную службу. Вот уж где секретность возведена в ранг религии. И, тем не менее, к ним просачиваются информаторы, причем не так уж редко. Если уж это случается с ними, при их-то возможностях, то вероятность того, что это может произойти с вами, гораздо выше. Тут не о чем говорить. Сколько понадобится времени, чтобы заделать брешь?

Во время наших прогулок на машине он ограничивался поцелуями в губы и шею. Но как-то утром, целуясь с ним, я почувствовала, что его пальцы теребят пуговицы моей кофточки. Потом я ощутила холод и, взглянув из-за его плеча в зеркальце над ветровым стеклом машины, увидела, что грудь у меня наполовину обнажена. Мне стало стыдно, но я не осмелилась прикрыться. Джино сам пришел мне на выручку, торопливым движением он натянул на меня кофточку и застегнул пуговицы. Я была ему благодарна за этот поступок. Но потом, дома, вспоминая об этом случае, я испытала приятное волнение. На следующий день он повторил то же самое, на сей раз мне это доставило удовольствие и не было уже так стыдно. Постепенно я привыкла к таким доказательствам его страсти, и думаю, что, если бы он не прибегал к ним вновь в вновь, я испугалась бы, что он меня разлюбил.

— Буксир должен блокировать примерно восемьдесят процентов потока воды. Начался отлив. У нас все приготовлено, все под рукой: бетонные блоки, маты, ныряльщики, стальные пластины, быстро схватывающийся бетон. Значит, несколько часов. С технической точки зрения, это несложная работа. Не это меня беспокоит.

Де Грааф кивнул, поблагодарил его и вернулся на свое место рядом с Констелом.

Между тем он все чаще говорил, как мы будем жить, когда поженимся. Он рассказывал и о своих родителях, которые жили в провинции и которые, собственно, не были уж такими бедняками: они владели небольшим участком земли. Я думаю, что с Джино случилось то, что случается со многими лгунами: они сами начинают верить в свои выдумки. Конечно, его сильно влекло ко мне, это влечение, по мере того как росла наша близость, становилось все более искренним. Что касается меня, то наши разговоры заглушали угрызения совести и давали мне ощущение полного безмятежного счастья, какого я никогда после уже не испытывала. Я любила, была любима, рассчитывала скоро выйти замуж, и мне казалось, что бóльшего и желать нечего.

— Оккерсе говорит, что заделать брешь — не проблема. Не сложнее обычных ремонтных работ.

Мама прекрасно понимала, что наши утренние прогулки носят не совсем невинный характер, и часто давала мне это понять, заявляя: «Я не знаю и знать не желаю, чем вы занимаетесь во время ваших поездок на машине» или «Ты и Джино затеяли глупость… тебе же будет хуже» и тому подобное. Однако я не могла не заметить, что теперь ее упреки звучали как-то неубедительно, спокойно и безразлично. Казалось, что она не только смирилась с мыслью, что мы с Джино будем любовниками, но как будто даже желала этого. Теперь-то я знаю точно; она ждала случая, чтобы расстроить нашу свадьбу.

— Я и не думал, что с этим будут какие-то проблемы. Эти негодяи сказали, что ущерб будет минимальным, а у, них слово не расходится с делом. Не это меня беспокоит.