Джей Болтон

Бог долины

(АСТ, «Северо-Запад Пресс», 2001 г., том 62 «Конан и Всадники бури»)

Степь дышала зноем и пылью. Звенящий воздух дрожал под лучами немилосердного солнца, мерцая маревом у кромки горизонта, там, где белесое полуденное небо обнимало раскаленную землю. Куда ни кинь взгляд, всюду расстилалась бескрайняя туранская степь, еще несколько дней назад — величественный зеленый простор, сейчас же выжженный солнцем ковер с пожелтевшей и ломкой травой, хрустевшей под копытами лошадей.

Притомившиеся от зноя кони брели неторопливым шагом, глубоко вздыхая чуткими ноздрями горьковатый аромат степных трав, и с тоской косились на бурдюки с водой, притороченные к седлам своих седоков. Всадники обливались потом, негромко ругались на разных языках и мечтали об освежающем ветре и прохладном дожде. Но пышущее жаром небо над их головами оставалось пронзительно синим, и ни один колосок, ни одна метелка травы не колыхнулась под напором внезапного порыва ветерка. Только пыль, проклятая вездесущая пыль, проникающая повсюду, лезла в нос, разъедала глаза и широким шлейфом тянулась за отрядом верховых.

«Что ж такова, видно, доля наемника, — равнодушно размышлял Конан, находясь впереди отряда, — черноволосый загорелый киммериец, выделявшийся среди остальных воинов гигантским ростом и могучей статью. — Но зачем, иссуши ее Сет, боги создали эту земли, если за три дня езды мы не встретили ни одного кочевья?! Живого человека и то не видели! Будь ты проклят, Саван, пославший нас в это пекло! Чтоб тебе навеки остаться лишь сотником!»

К проклятиям своего командира охотно бы присоединился каждый воин в отряде.

Степь измотала и сломила дух людей: зной высушил кожу, от солнца негде было скрыться, а въедливая пыль, казалось, пропитала все насквозь. Но тем не менее они упрямо ехали вперед, выполняя глупый приказ.

Не первый год шли пограничные войны между Тураном и Вендией. И вот, наконец, терпению туранского владыки Илдиза пришел конец, и он стал готовиться к большой войне, которая раз и! навсегда должна решить столетний спор о землях юго-восточных провинций. Полтора года назад двадцатипятилетний Конан, уже успевший посмотреть на мир, ведомый по жизни капризной судьбой, вошел в благословенный Султанапур, где жизнь была прекрасна и ослепительна, правда, только для тех, кто имел к этому достаточно средств. А так как золото, отнюдь не отягощало карманы киммерийца, то вскоре ему пришлось задуматься, что же делать дальше. Но думал он недолго и, сделав свой выбор, вступил на службу в армию Илдиза.

Потом были мятеж Мунтасем-Хана, бесчисленные стычки с ягами и хвонгами, а за одно деликатное дело, связанное с туранской принцессой, его повысили по службе и назначили десятником — не слишком щедрая награда за неустанный ратный труд. Поэтому пронесшийся среди наемников слух о войне был с радостью воспринят в их кругу; война — это добыча, нелишняя прибавка к скудному жалованию солдата.

Вся армия ожила и пришла в движение. Не остались не у дел и наемники. Волею мудрою и проницательностью Илдиза их разослали по всей стране обирать его верных подданных: коней, фураж и продовольствие для предстоящего похода. Прозорливый владыка весьма справедливо полагал, что равнодушные к нуждам населения наемники лучше справятся с этой задачей, чем собственные его солдаты.

Вот так Конан и попал сюда, в самые отдаленные южные земли Турана на границе с Иранистаном, куда, похоже, даже сборщики налогов добирались лишь раз в десять лет. Где-то на востоке за невидимыми горами лежала легендарная Вендия — извечный, жестокий враг. Оттуда из недоступных долин, прячущихся в горах, словно орлиные гнезда, спускались свирепые орды хвонгов и хозяйничали по всему приграничью. Малочисленные гарнизоны по пальцам считанных туранских крепостей не могли их сдержать своими силами и забрасывали посланиями столицу умоляя о помощи. Наконец, сиятельный Илдиз внял их настойчивым мольбам, и теперь он собирался покарать не только зловредных хвонгов, но и ненасытного своего соседа в лице вендийского владыки.

Еще пол-луны назад сотня Савана, в которой служил десятником Конан, шла по зеленой, ласкающей взгляд степи, перебираясь от кочевья к кочевью с огромным тысячным табуном лошадей. Они шли по известным местам, не минуя ни одного землевладельца, что значились в налоговых свитках. И вот, когда в списке осталось всего лишь несколько имен, — пришла засуха. Дальнейшее движение вперед было бессмысленно. Кочевники, конечно, уведут табуны в долину реки Ильбарс на новые пастбища, и надо поворачивать отряд за ними, но сотник Саван решил по-иному. Недолюбливая киммерийца и в тайне завидуя его стремительным успехам на воинском поприще, он бросил его десяток в раскаленный котел степи на поиски оставшихся кочевий, разумеется, давно уже покинутых, с приказом прочесать степь до самой границы. А тем временем сам погнал табун в Хоарезм.

Конан со злобой сплюнул в траву и окинул взглядом своих людей: хмурые загорелые лица, обветренные губы, воспаленные глаза. И хоть все они были выходцами из разных племен и народов, степь их перекроила на собственный лад, и сейчас они стали похожи один на другого больше, чем единоутробные братья. Все в стеганых халатах и кожаных доспехах и шлемах с нашитыми медными бляхами, полотняных штанах и высоких сапогах с загнутыми носками.

Конан поморщился и отвернулся — раньше он хоть по цвету одежды мог отличить их друг от друга. Но что еще не выжгло солнце, то надежно укрыла пыль. На серых лицах воинов читалось недовольство, но никто из них не роптал, зубами скрипел, но молчал, ехал вслед за своим командиром, понимая, что не по его прихоти они оказались в этих гиблых местах. Конан по праву гордился своими людьми, не раз проверенными в боях и мог поручиться в отряде за каждого. Он не раз отстаивал их права перед начальством и армейским казначеем — вторым вором во всем Туране, как прозвали его солдаты. Первым, разумеется, был сам владыка Илдиз, урезавший и без того скудное солдатское жалование за малейший проступок. Поэтому среди наемников Конана уважали и как опытного храброго воина, и как справедливого командира. Если прикажет он, за ним они пойдут хоть к самому Сету в пасть без страха и с улыбкой на губах.

«Ну, погоди. Саван! С тобой мы еще сочтемся! — твердо пообещал себе Конан, хотел сплюнуть, да нечем было — во рту, как в печи, пересохло.»

Весь день отряд двигался степью, порою замечая следы перемещений кочевников. Но все следы были трех-четырехдневной давности и вели на север, а им приказано было двигаться на восток. Чем дальше забирался отряд вглубь выжженной солнцем степи тем больше мрачнел киммериец. В нем креп и рос дух неповиновения.

«Зачем напрасно истязать людей и животных, выполняя глупейший приказ? — этот крамольный вопрос вот уже целый день неотвязно преследовал Конана. — Разве гибель от жажды в горячей степи достойная — смерть для воина?»

Когда в третий раз остановились на отдых, чтобы напоить измученных лошадей, Конан подозвал к себе Бабака — единственного туранца в его отряде.

Невысокий, но плотный Бабак медленно поднялся с земли и неуклюжей походкой непривыкшего к ходьбе степняка, словно бы нехотя, подошел к киммерийцу. Конан посмотрел на туранца, пытаясь заглянуть ему в глаза и понять его мысли, но кочевник упорно отводил взгляд в сторону. Эту привычку Бабак приобрел будучи рабом у своего родного дядьки, к которому угодил в кабалу за долги. Его табун выкосил мор, рассчитываться было нечем вот и пришлось надевать ярмо.

Огромная семья Бабака осталась без кормильца а это верная гибель в степи. По туранским законам, он мог оставить жену и детей в рабстве вместо себя, что и сделал, а сам нанялся в армию. Бывший раб мог быть только наемником, пусть он даже туранец, и не мог рассчитывать попасть в гвардию на прибыльную службу. Жену и старших сыновей Бабак уже выкупил, и еще десять лошадей в придачу, чтобы было, чем семье прокормиться, но остались младшие и еще три дочери…

Вспомнив горькую историю Бабака, Конан оставил свои попытки проникнуть в душу степняка и на ломаном туранском спросил:

— Ты, кажется, родом из этих мест, Бабак?

— Да, командир. Мой лус в трех дневных поприщах к югу отсюда, — четко ответил туранец и замолчал, с безразличием относясь к тому, спросят ли его еще о чем или отпустят с миром.

Но Конан остался равнодушен к манерам кочевника и прямо задал свои. вопросы:

— Нам нужна вода, мы сможем ее здесь найти?

— Впереди воды нигде нет, — как бы извиняясь, пожал плечами Бабак.

— Приятно слышать, — хитро улыбнулся киммериец. — Но ведь где-то она должна быть?

Туранец украдкой решился кинуть на него удивленный взгляд.

— Я знаю озеро к северу, вода там даже в засуху держится долго. Если повернем прямо сейчас, вечером у нас будет много хорошей воды. — Кочевник не преминул сделать ударение на том, что им придется нарушить приказ и изменить свой маршрут. А это преступление, за которое Конан, как старший, будет отвечать перед начальством. Киммериец хоть и плохо еще разбирался в тонкостях туранского языка, все же этот акцент уловил и решил подлить масла в огонь.

— Сколько поприщ еще до гор, если мы продолжим путь на восток?

Бабак не заметил в вопросе лукавых ноток и ответил в присущей себе манере:

— Без воды… с нашими лошадьми… пять или шесть, если вообще дойдем.

— Значит, на востоке нам делать нечего. Передай остальным, мы возвращаемся в Хоарезм, — Конан рассмеялся, глядя как от удивления вытянулось лицо степняка и в раскосых глазах вспыхнули радостные искры. — Веди нас к своему озеру, Бабак. Эй, все в седло! Выступаем немедленно!..

Отряд шел легкой рысью. Люди заметно оживились и повеселели, даже стали перебрасываться шутками на ходу. Ничто так не радует сердце воина, как дорога домой после трудного и утомительного похода. Да сохранят справедливые боги премудрую голову их десятника! А уж они его начальству не выдадут.

Ночь настигла отряд в пути. Еще мгновение назад над западом полыхало багровое пламя заката, а через миг их окутал мрак, такой густой и липкий, что они сразу же потеряли друг друга из виду.

И только лошади, привыкшие к строю и своему табуну, продолжали бег плотной группой, и всадники, бросив поводья, всецело доверились их чутью.

Небо усыпали россыпи звезд, но сегодня был день новолуния, и рассчитывать на помощь ночного светила не приходилось.

Неожиданно с каурым киммерийца поравнялся Бабак.

— Уже скоро, Конан, — бодро доложил туранец, и хотя Конан не видел его лица, но мог чем угодно поклясться, что оно расплывалось в широкой улыбке, и варвар невольно улыбнулся в ответ, повинуясь своим чувствам.

С приходом ночной прохлады, казавшаяся вымершей степь ожила: застрекотали букашки в траве, где-то совсем рядом плаксиво прокричал вылетевший на охоту канюк, испугав лошадей.

Озеро появилось внезапно — ровное округлое блюдце посреди степи, с тихой серебристой водой, в которой словно в зеркале отражалось звездное небо. Клочки чахлого кустарника по берегам и широкая полоса тростников. Кони рванулись к воде, и людям пришлось сдерживать разгоряченных животных.

Конан спрыгнул на землю и повел своего скакуна вдоль кромки зарослей, пробуя ногой — не топкий ли берег. Но почва здесь высохла за дни засухи и растрескалась, обнажая белесые корни растений, да и само озеро сильно обмелело. Любое место подходило для лагеря.

— Спешиться! — приказал киммериец, и счастливые воины с довольным гомоном посыпались на землю, словно спелые лесные орехи.

— Завар и Фаруд, вы первые на страже.

Двое названных воинов под незлобные шутки своих более удачливых товарищей молча передали им поводья лошадей и без слов растворились во тьме.

Только тогда оставшиеся не спеша расседлали нетерпеливо стригущих ушами лошадей, долго поили и чистили их, нося воду в кожаных ведрах и бурдюках, затем стреножили и пустили пастись под присмотром Бабака. И лишь позаботившись о животных, люди занялись собой: умылись и кое-как очистились от пыли. Конан на время сменил сторожей, позволив им привести себя в порядок, перекусить, и снова отправил на свои посты. Для костра топлива не нашли. Вязали пучки из сухой травы и жгли их, чтобы хоть как-то устроить лагерь. Потом уселись тесным кружком и молча жевали черствые лепешки из грубо толченого ячменя и вяленную ломтиками конину, зато, не скупясь, запивали еду водой.

Конан распределил ночные смены часовых и приказал отдыхать остальным, а сам пошел проверять посты. И только после этого он лег сам.

Наемники уже мирно сопели, утомленные тяжелым дневным переходом, спали, не снимая доспехов и положив оружие рядом с собой. Седло под голову, конскую попону на землю — вот и готова солдатская походная постель.

«Гидарза слишком громко храпит, надо будет его отучить. Но не сегодня. Этот отдых они заработали честно», — успел еще подумать киммериец, прежде чем сон свалил его.

Спал он беспокойно и чутко, поэтому сразу проснулся, потянувшись к оружию, когда уловил какой-то шорох рядом.

— Конан, Конан, проснись. Беда! — раздался тревожный шепот из темноты.

Сон мгновенно исчез, и мозг киммерийца заработал с четкостью галерных гребцов.

— Я не сплю, Фаруд. В чем дело?

— Отряд! Большой отряд! И он идет прямо сюда! — Молочно-бледное в ночной тьме лицо гирканца Фаруда возникло совсем рядом с головой киммерийца.

— Как далеко и сколько их? — внешне Конан остался спокоен, но сердце варвара забилось сильнее.

— Трудно сказать… Идут с юга, как и мы. Послушай сам.

Фаруд припал ухом к земле, и Конан без колебаний последовал его примеру. Откуда-то издалека, будто из самых земных недр послышался тяжелый гул сотен конских копыт, медленно, но неумолимо накатывающийся на киммерийца волной.

Конан резко выпрямился и вскочил на ноги, поспешно пристегивая к поясу меч.

— Хвонги! Только они из степняков не подковывают лошадей, — бросил он оцепеневшему Фаруду.

Гирканец согласно кивнул в ответ.

— Сотни две… налегке идут.

— Буди остальных! Быстро и без шума. Седлайте лошадей! Я к Завару, — распорядился киммериец и, словно тень, растворился в ночи.

Фаруд по привычке прицокнул языком в восхищении, проводив Конана взглядом, подхватил его седло и со всех ног бросился выполнять приказ командира.

Конан бесшумно крался вперед, и казалось, будто трава сама расступается перед ним. Но даже ему подкрасться незамеченным к Завару не удалось. Еще бы, иначе бы молодой хауранец не служил в его десятке.

— Стой! Назови себя! — холодно предостерег Завар.

— Конан, — коротко бросил киммериец, не сбавляя шага. — Что тут у тебя?

Ги де Мопассан

Он сел на землю рядом с хауранцем и осторожно выглянул поверх трав. Размеренный топот конницы уже слышался довольно отчетливо.

Вечер

Вскоре к этим звукам присоединился натруженный конский храп, звон металлических частей сбруи и лязг оружия.

«Хорошо, — довольный услышанным, подумал варвар. — Лошади устали, наверное, тоже шли целый день. Наши свежее, и если придется удирать…»

Унтер-офицер Варажу выхлопотал недельный отпуск с тем, чтобы провести его у своей сестры, г-жи Падуа. Варажу служил в гарнизоне Ренна и жил в свое удовольствие, но оказался без гроша, был не в ладах с родителями и написал сестре, что готов посвятить ей свободную неделю. Дело было не в том, что он очень любил г-жу Падуа, склонную к нравоучениям, набожную и вечно раздраженную мещанку, но ему были нужны, до крайности нужны деньги, и он вспомнил, что из всех своих родных он еще ни разу не обирал семейство Падуа.

— Вот они! — выдохнул Завар, ныряя в густой ковыль.

Отец Варажу, анжерский садовод, удалившийся от дел, закрыл кошелек для повесы-сына и не видался с ним уже два года. Дочь его вышла замуж за бывшего акцизного чиновника Падуа, недавно назначенного сборщиком налогов в Ванн.

Но Конан уже заметил первых всадников, словно призрачные посланцы смерти, вынырнувших из темноты. Расслабившись в седлах, уверенные в своих силах, они неторопливо направлялись к озеру, не подозревая, что могут здесь кого-нибудь встретить. Киммериец облегченно вздохнул, одно ему стало ясно — хвонги не шли по их следу.

Выйдя из поезда, Варажу отправился к зятю на дом. Он застал его в канцелярии, поглощенного спором с местными бретонскими крестьянами. Падуа приподнялся со стула, протянул ему руку через заваленный бумагами стол и пробурчал:

— Садитесь, через минуту я буду в вашем распоряжении.

— Уходим! — Конан дотронулся до плеча Завара, зачарованно наблюдавшего за приближающейся ордой хвонгов.

Затем он снова сел и продолжал спор.

Крестьяне не понимали его объяснений, сборщик не понимал их рассуждений; он говорил по-французски, те — по-бретонски, а конторщик, служивший переводчиком, видимо, никого не понимал.

Повинуясь своим инстинктам и безошибочно ориентируясь в темноте, Конан с Заваром вышли точно к поджидавшим их в седлах товарищам. Киммериец, не коснувшись стремени, вскочил в седло. Кони наемников слегка беспокоились, чувствуя близость своих собратьев. В полной тишине отряд направился на запад, в обход озера. Все были собраны, но не напряжены, двигаясь без спешки и суеты. Позади послышались радостные крики хвонгов — передовые достигли берега и предупреждали об этом остальных. Ехавший последним Конан встревожился.

Тянулось это долго, бесконечно долго. Варажу, разглядывая своего зятя, думал: «Какой кретин!» Падуа на вид было около пятидесяти лет; он был высокий, тощий, костлявый, медлительный и волосатый; его густые дугообразные брови нависали над глазами, как два мохнатых свода. Он сидел в бархатной шапочке, расшитой золотыми фестонами, и в его взгляде была такая же вялость, как и во всех движениях. Его речь, жесты, мысли — все было вялым. «Какой кретин!» — повторял про себя Варажу.

Сам он был из тех крикливых озорников, для которых главные удовольствия в жизни — кофейня и публичная женщина. За пределами этих двух полюсов для него уже ничто не существовало. Хвастун, буян, полный пренебрежения ко всем на свете, он с высоты своего невежества презирал всю вселенную. Говоря: «Черт подери, какой кутеж!», он, конечно, выражал высшую степень восхищения.

Ударив пятками в бока жеребца, он направился к голове отряда. Киммериец хорошо знал порядки и обычаи хвонгов и. понимал, что они не стали бы кричать просто так, находясь в военном походе.

Удалив наконец крестьян, Падуа спросил:

— Как поживаете?

«Наверно, наткнулись на брошенный нами лагерь, — подумал он. — Но они ведь могли и не знать, где точно находиться озеро, и сейчас сзывают своих, а значит, в степи могут рыскать и другие отряды. Надо выслать вперед разведчика.»

— Как видите, неплохо. А вы?

— Благодарю вас, хорошо. Очень любезно с вашей стороны, что надумали нас навестить.

Киммериец уже открыл рот, собираясь отдать приказ Бабаку, считавшемуся лучшим степным следопытом во всей сотне Савана, но оказалось слишком поздно. Нос к носу они столкнулись с отрядом хвонгов, и лошади испуганно шарахнулись друг от друга. Первыми пришли в себя воины Конана, особых команд им и не требовалось. Звонко защелкали тетивы луков, и стрелы скосили передних врагов. Хвонги подняли отчаянный крик и, наставив копья, ринулись в атаку. Лук киммериец не любил — оружие женщин и слабаков, как считалось на родине варвара, а вот в игре с мечом ему не было равных. Конан бросил вперед каурого, управляя конем только пятками/ с мечом в одной руке и маленьким круглым щитом в другой. И если хвонги рвались в бой почти вслепую, то варвар ясно видел врагов, словно был кошкой, вышедшей на ночную охоту. Там, где отказывали глаза, помогали впитанные с материнским молоком инстинкты.

— Я давно уже собирался, да, знаете, на военной службе не очень-то бываешь свободен.

— Еще бы! Знаю, знаю. Все-таки это очень любезно.

Приняв удар на центр щита, Конан хладнокровно опустил меч на голову хвонга, разрубая череп вместе с бронзовым шлемом. Это заняло всего лишь миг, но за этот миг мимо киммерийца промчалось не меньше трех всадников.

— Здорова ли Жозефина?

— Да, да, благодарю, вы ее сейчас увидите.

— Где же она?

Конан выбил из седла очередного противника — и вдруг оказался совершенно один посреди ночи и пустоты. За спиной слышался слабеющий шум битвы и нарастающий яростный вой растекающейся по степи конной лавины — с озера на помощь своим торопилась подмога. Но не этот смертельный вал взволновал киммерийца.

— Делает визиты; у нас здесь много знакомых; это весьма порядочный город.

— Полагаю, что так.

По всей степи, со всех сторон на помощь завязавшему бой отряду спешили другие, и невозможно их было счесть. Похолодев сердцем, Конан сцепил зубы и резко повернув коня, галопом помчался к своим людям, где все еще звенело боевое железо. Наемники крепко сцепились с хвонгами, не уступавшими им числом, но появление киммерийца в неприятельском тылу в один миг решило исход боя.

Дверь отворилась. Появилась г-жа Падуа. Она, не торопясь, подошла к брату, подставила ему щеку и спросила:

— Ты давно уже здесь?

— Все живы? — хрипя спросил Конан.

— Нет, с полчаса.

— А я думала, что поезд опоздает. Не перейти ли нам в гостиную?

— Хосрова на копья взяли… я сам, лично, видел. Мобед ранен и, боюсь, до утра не дотянет, — ответил Фаруд, пытаясь удержать на месте танцующего жеребца.

Они направились в соседнюю комнату, оставив Падуа с его цифрами и налогоплательщиками.

Оставшись с братом наедине, она сказала:

Конан прикусил губу, но сейчас было время для решительных действий.

— Ну, и хорошие вещи рассказывают про тебя!

— Что такое?

— Хвонги повсюду. Их здесь целая армия… Попробуем прорваться… Завар от Мобеда ни на шаг, — коротко обрисовал обстановку Конан, попутно отдавая приказы. — Вперед! И да помогут нам боги!

— Оказывается, ты повесничаешь, пьянствуешь, делаешь долги.

Он прикинулся удивленным.

Лошади рванулись с места и плотной группой пошли на север, расстилаясь по степи в безудержном галопе. Воинственный клич хвонгов летел отовсюду.

— Я? Никогда в жизни!

— Не пробуй отрицать, я знаю все!

Он сделал попытку защищаться, но получил от нее такой жестокий нагоняй, что должен был умолкнуть. Потом она добавила:

Лучшие стрелки в отряде, Бабак и Фаруд не упускали случая пустить стрелу на звук, внося сумятицу в ряды врага. Незамеченным, отряд проскакал уже больше полулиги, пока неожиданно не налетел на потерявшийся в степи обоз, охраняемый толпой конных воинов. Приближающийся топот хвонги услышали еще издалека, но в темноте приняли отряд за своих. Конан, не раздумывая, направил коня в самую гущу врагов; даже не оглянувшись, он знал, что его люди следуют за ним по пятам. С громким лязгом отряд киммерийца сшибся с растерявшейся охраной, и кони наемников заплясали в сбившихся толпой рядах хвонгов в каком-то неистовом танце. Рубились яростно, почти вслепую, доверяя лишь холодной стали и собственному чутью. Кони хрипели и кусали друг друга, а опьяненные схваткой люди иступлено иссекали врага на куски. Конан впереди остальных прокладывал путь отряду. Он давно потерял разлетевшийся в щепки щит, но взамен приобрел кривой вендийский меч и теперь дрался двумя клинками, кроша врагов, словно заправский аграпурский мясник. Сперва хвонги храбро набрасывались на него, словно спущенные с цепи псы, но, по мере того, как быстро таяли их ряды, желающих помериться с ним силой становилось все меньше, и вскоре Конану самому пришлось искать себе противников. Конан вырвался на степной простор, за ним, словно демоны войны, — его люди. Но победа далась им кровавой ценой. Из всего десятка уцелело лишь пятеро, включая самого киммерийца и раненого Мобеда. Все были изранены, в иссеченных, лохмотьями развевающихся на скаку доспехах. К месту схватки стекались свежие подкрепления хвонгов. Узнав, что дерзким лазутчикам удалось вырваться из их рук, они тут же пустились в погоню.

— Мы обедаем в шесть. До обеда ты свободен. Я не могу составить тебе компании, так как у меня по горло всяких дел.

Оставшись один, он колебался — вздремнуть ему или прогуляться? Он посматривал то на дверь, ведущую в его комнату, то на дверь, выходящую на улицу. Наконец решил пройтись.

Конан пристально оглядел оставшихся в живых. Хауранец За вар: если придется, он будет, как зверь, драться за раненого Мобеда, пока сам не падет под ударами вражеских сабель. Но он слишком молод, моложе самого киммериеца… Бабак — кровь заливала туранцу лицо, но он улыбнулся, поймав внимательный взгляд командира; этот зубами будет рвать до последнего вздоха — но тогда его родные навсегда останутся в рабстве… Афрасиб, он родом из Иранистана — угрюмый, неразговорчивый воин, прекрасный мечник Его киммериец всегда брал себе в пару в тренировочных боях. Конан вдруг поймал себя на мысли, что ничего больше не знает об этом человеке.

И он пошел бродить медленным шагом, волоча саблю, по улицам унылого, словно вымершего бретонского городка, который тихо дремал на берегу закрытой бухты, называемой Морбиган. Глядя на редких прохожих, на серые домишки, на пустые лавки, он бормотал:

— Ну и городишко этот Ванн, — ни повеселиться, ни почудить. Дернуло же меня сюда приехать!

Варвар оглянулся через плечо:

Он добрел до пристани, весьма угрюмой, и направился обратно по запущенному, пустынному бульвару; не было и пяти часов, как он вернулся домой и бросился в постель, чтобы подремать до обеда.

«С Мобедом не уйти», — хладнокровно подумал он

Служанка разбудила его, постучав в дверь.

— Скачите в Хоарезм! — стараясь перекричать хлещущий в лицо ветер, прокричал киммериец. Я постараюсь их задержать. Скачите! Это мой последний приказ.

— Обед подан, сударь.

Он спустился вниз.

— Но если мы тебя оставим, то нарушим заповедь великого Гишштабса и навеки покроем себя позором! — горячо возразил Завар — Одно из первых правил воина — не бросать командира в бою.

В сырой комнате, с отстающими у пола обоями, на круглом столе без скатерти сиротливо стояли суповая миска и три тарелки.

Супруги Падуа вошли одновременно с Варажу.

— Пока я жив — приказываю я! — рявкнул Конан, теряя терпение — Скачите!

Уселись; муж и жена мелким крестиком перекрестили себе живот, после чего Падуа стал разливать жирный суп. День был скоромный.

После супа подали говядину, передержанную, разваренную, жирную, превратившуюся в какое-то месиво. Унтер-офицер жевал ее медленно, с отвращением, ожесточенно, через силу.

Дико гикнул Бабак, подхлестывая своего скакуна и вырываясь вперед, и тем подавая пример остальным

Г-жа Падуа обратилась к мужу:

— Ты пойдешь вечером к старшему председателю суда?

— Да, дорогая.

Киммериец резко осадил каурого и, пока могли видеть его глаза, провожал взглядом уносящихся вскачь товарищей. Он повернул коня и с невозмутимым видом поехал навстречу приближающейся орде хвонгов, скрестив клинки на луке седла.

— Смотри, не засиживайся. Ты всегда утомляешься в гостях. С твоим слабым здоровьем тебе не до светской жизни.

И она заговорила о ваннском обществе, о том прекрасном обществе, в котором супруги Падуа были приняты с почетом благодаря своим религиозным убеждениям.

Они, как вихрь, налетели на одинокого всадника, заступившего им дорогу, намереваясь опрокинуть, смять, раздавить наглеца, но… Вихрь животной и человеческой силы натолкнулся на настоящий ураган разящей смертоносной стали. Кто-то еще пытался продолжить преследование, но, слыша за спиной звуки боя, поворачивал вспять, недоумевая, чем может быть вызвана эта задержка. Конан вертелся в кольце врагов, отбивая и нанося удары, словно стремительный водоворот, в который то и дело падали поверженные им враги.

Затем, в честь новоприбывшего, подали жареную колбасу с картофельным пюре.

Потом — сыр. И все. Кофе не полагалось.

Когда Варажу понял, что ему предстоит провести вечер вдвоем с сестрой, сносить ее упреки, выслушивать проповеди, не опрокинув при этом ни одной рюмки, чтобы запить все эти нравоучения, он почувствовал, что не выдержит такой пытки, и заявил, что ему надо сходить в жандармское управление по поводу своего отпуска.

Бой длился уже бесконечно долго. Хвонги были удивлены и напуганы. Еще никогда они не встречали человека такой потрясающей силы и стойкости. Они умели ценить мужество врагов и предлагали ему сдаться на почетных условиях. Но этот грозный великан, с головы до ног забрызганный своей и чужой кровью, лишь смеялся в ответ и страшно ругался на непонятном языке, наводя на суеверных кочевников благоговейный ужас. Усталости он не знал, а подставлять свою шею под безжалостные клинки гиганта больше уже никто не желал.

Он удрал уже в семь часов.

Едва очутившись на улице, он стал отряхиваться, как собака после купания, бормоча:

Все разрешилось само собой. Каурый Конана пал от полученных ран, и хвонги всей сворой набросились на киммерийца, чуть не задавив его своими телами, скрутили кожаными ремнями по рукам и ногам.

— Ах, чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! Какое наказание!

И он пустился на поиски кафе, самого лучшего в городе. Он нашел его на площади; два газовых рожка горели у входа. В зале пять — шесть не слишком шумных посетителей средней руки пили и тихо разговаривали, облокотясь на столики, а двое игроков ходили вокруг бильярда, где, сталкиваясь, перекатывались по зеленому сукну шары.

Было слышно, как игроки считали:

Конан медленно и мучительно приходил в себя, но был благодарен богам, по воле которых с небес на него обрушились целые потоки живительной воды, приносящие облегчение израненному, натруженному телу. Он приоткрыл глаза и увидел предрассветное небо, парящего в вышине сокола, скользящего по невидимым небесным волнам, и… озабоченные лица хвонгов склонившиеся над ним. Новый поток воды хлынул ему на лицо. И тут он разом вспомнил все. Напрягая мышцы, Конан резко сел, бросая по сторонам злобные неприязненные взгляды. Руки его были накрепко связаны. Хвонги от неожиданности шарахнулись прочь. Прошедшая ночь их многому научила — даже скрутившие пленника путы не придавали им смелости.

— Восемнадцать, девятнадцать. Вот не везет. Красивый удар! Здорово сыграно! Одиннадцать. А почему не с красного? Двадцать. Прямым, прямым ударом. Двенадцать. Ну, что! Разве я не прав?

Варажу заказал:

— Чашечку кофе и графинчик самого лучшего коньяка.

Соблюдая крайнюю осторожность и оставаясь вне досягаемости киммерийца, вперед выступил один из воинов, одетый побогаче остальных. Он был в добротном пластинчатом доспехе и железном островерхом шлеме, вокруг которого обвязал кусок белого полотна; цветной вендийский халат свободно накинут на плечи. Приложив правую руку к груди, хвонг почтительно заговорил на вполне сносном туранском:

Потом сел, ожидая заказанного.

Он привык проводить свободные вечера с товарищами среди шума и табачного дыма. Эта тишина, это спокойствие раздражали его. Он выпил сначала кофе, затем графинчик коньяка, потом второй. Теперь ему хотелось смеяться, петь, кричать, поколотить кого-нибудь.

— Ты должен идти со мной, чужеземец. Если обещаешь вести себя тихо, я прикажу развязать тебе ноги. Иначе этим воинам придется тащить тебя силой. — Хвонг выдержал короткую паузу и задал явно мучивший его вопрос. — Ты обещаешь мне это?

Он сказал себе: «Черт побери, вот я и зарядился. Теперь недурно бы кутнуть». И ему пришла мысль разыскать девиц и повеселиться. Он позвал официанта:

— Эй, малый!

— Что прикажете, сударь?

Стойкости киммерийца могли позавидовать мраморные статуи в храме Митры: ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице, ни одно движение не выдало внутреннего накала. Уже вчера он был готов заглянуть в глаза смерти. Что ж, боги дали ему день отсрочки. Единственное в чем сейчас сомневался Конан — стоит ли их за это благодарить?

— Скажи-ка, малый, где бы тут у вас покутить?

Слуга был ошеломлен этим вопросом.

Не обращая внимания на боль в разбитых губах, он сплюнул в траву скопившийся во рту грязный комок земли вперемешку с кровью.

— Не знаю, сударь. Да вот здесь.

— Как здесь? Что же ты тогда называешь кутежом?

— Слово воина.

— Да не знаю, сударь. Ну там — пить хорошее пиво или вино.

— Ах ты, дуралей, а девицы? Ты о них позабыл?

Незнакомец сделал вид, будто иного ответа и не ждал, но незаметно с облегчением вздохнул. По его знаку, двое воинов быстро разрезали ремни на ногах киммерийца и помогли ему подняться.

— Ах, девицы!

— Ну да, девицы, где их здесь найти?

— Девиц-то?

Конан огляделся по сторонам. Солнце едва показалось над горизонтом, но уже начинало припекать, и все живое спешило укрыться от его палящих лучей. Они стояли у озера, недалеко от места, где прошлой ночью разбили свой лагерь наемники. Весь берег был усыпан походными шатрами и палатками армии хвонгов, вокруг которых суетились сотни людей. Коневоды гнали к озеру огромные табуны, гуртовщики вели к водопою отары овец. Люди собирали палатки и нехитрый походный скарб, укладывая в цветные кибитки с высокими скрипучими колесами. По всему было видно, что армия готовилась к выступлению.

— Ну да, девиц.

Официант подошел поближе и понизил голос.

— Сюда. — Хвонг приглашающе повел рукой, указывая в сторону большого, словно царский дворец, шатра из дорогого кхитайского шелка.

— Вы спрашиваете, где ихнее заведение?

— Ну да, черт побери!

— Вторая улица налево, а потом первая направо. Номер пятнадцать.

Конан удивленно вскинул бровь.

— Спасибо, старина. Вот тебе за это.

«Неужто их вождь хочет меня увидеть? Тут, если вести себя умно — смерть может и подождать.»

— Благодарю, сударь.

И Варажу вышел, повторяя про себя:

Он уверенно зашагал вперед, насколько позволяли ему затекшие за ночь ноги. Правда, киммериец ждал, что говоривший с ним хвонг пойдет первым, но тот предпочел идти рядом с варваром, стараясь не оказаться к нему спиной. Повсюду на их пути трудилось и бездельничало множество воинов, и все они долгими взглядами провожали могучую фигуру киммерийца, с гордо поднятой головой ступавшего сквозь расступающуюся перед ним толпу. Он оставался равнодушен к враждебным или исполненным восхищения взглядам и той немой почтительности и уважению, с которым его встречали и провожали солдаты, — одинокий волк среди стаи псов. У входа в шатер процессия ненадолго остановилась. Хвонг-переводчик исчез за богато расшитым пологом, а Конан в окружении дюжины охранников остался за порогом, обмениваясь оценивающими взглядами с могучими стражниками, неподвижно застывшими у входа в покои вождя.

— Вторая налево, первая направо, пятнадцать.

«Эти бы не побежали, поджав хвост», — с уважением подумал киммериец.

Но через несколько секунд он подумал: «Вторая налево, это так. Но, выйдя из кафе, куда надо было взять, направо или налево? Ба! Все равно, там видно будет».

Когда его ввели в шатер, Конан даже зажмурился от блеска и роскоши внутреннего убранства: дорогие хауранские ковры, высокие серебряные светильники, золотые курильницы, богатое в самоцветах оружие на стенах…

«Зачем им возить с собой столько добра?» — удивленно подумал киммериец.

Он пошел прямо, свернул во вторую улицу налево, потом в первую направо и стал разыскивать номер пятнадцатый. Снаружи это был довольно красивый дом; во втором этаже сквозь щели закрытых ставен светились окна. Входная дверь была полуоткрыта, а в прихожей горела лампа. Унтер-офицер подумал: «Наверное, здесь».

— Освободите ему руки, — услышал он повелительный голос и только тогда обратил свой взор на собравшихся в шатре людей.

Он вошел и, так как никто не появлялся, крикнул:

Их было человек десять, одетых более чем скромно, но в доспехах и при оружии, которым мог позавидовать всякий уважающий себя воин.

— Эй, эй!

Наверняка над ними трудились руки лучших оружейников Хайбории, как древних мастеров, так и умельцев нынешней эпохи.

Вошла служанка и остановилась в недоумении при виде солдата.

Он сказал ей:

Большинство присутствующих были уже далеко не молодыми людьми, исполненными чувства собственной значимости и достоинства, с убеленными сединами бородами, и шрамами на хмурых лицах. Но встречались и юноши, чьи смуглые щеки еще не знали прикосновения бритвы, с горящими вызовом взорами пронзительно карих глаз. К числу последних принадлежал и вождь хвонгов, сидевший, скрестив ноги, в центре группы на небольшом, застеленном коврами помосте — могучий богатырь с широкими плечами, высоким лбом и открытым благородным лицом.

— Здравствуй, детка. Дамы наверху?

Его простая, с виду неброская кольчуга не привлекла бы глаз непосвященных, но Конан сразу узнал боссонскую работу, славившуюся на весь мир, и едва удержал завистливый вздох. Это его властный голос повелел снять с Конана путы. Было удивительно видеть этих суровых, равнодушных к изыску и лоску воителей среди вычурной пышности шатра.

— Да, сударь.

— В гостиной?

Освободившись от ремней, Конан с удовольствием расправил плечи, гордо выпрямился и твердо встретил устремленный на него проницательный взгляд вождя.

— Да, сударь.

— Нужно подняться по лестнице?

Хвонг величественно взмахнул рукой, и переводчик заговорил, поклонившись владыке.

— Да, сударь.

— Дверь прямо?

— Знай, чужеземец, что тебе неслыханно повезло. Ты стал пленником благородного Ракшаша — первого среди хвонгских вождей. Благородный Ракшаш — величайший воитель, он восхищен твоим мужеством и доблестью, чужеземец. Поэтому он пожелал говорить с тобой.

— Да, сударь.

— Воистину, ты храбро сражался, — перебил велеречивого переводчика вождь. — Я сам бы почел за честь встретиться с тобой в честном бою. Назови свое имя, чужеземец.

— Все называют меня Конан-киммериец, — спокойно ответил варвар. — Я сожалею, храбрый вождь, что случай не позволил нам скрестить клинки в эту ночь, и мы оба были лишены удовольствия.

Варажу поднялся по лестнице и открыл дверь; в комнате, ярко освещенной люстрой, двумя лампами и двумя канделябрами, он увидел четырех декольтированных дам, по-видимому, кого-то ожидавших.

Конан собрал всю выдержку в кулак. Он намеренно пошел по лезвию ножа, и речь его хоть и была почтительна, но слова легко можно было принять и за дерзость. Если он верно разобраться в этом человеке… Сейчас решалась его судьба…

Три из них, помоложе, с несколько принужденным видом сидели на стульях, обитых гранатовым бархатом, а четвертая, лет сорока пяти, поправляла цветы в вазе. На этой даме, очень полной, было зеленое шелковое платье, напоминавшее чашечку чудовищного цветка; из складок выступали ее непомерно толстые руки и огромный красноватый напудренный бюст.

— Ты хорошо сказал, киммериец! — Конан позволил себе немного расслабиться, услышав эти слова из уст Ракшаша, — Хоть я и никогда не слышал о твоей стране, но если все воины там такие же как ты, то твой народ достоин уважения.

Унтер-офицер поклонился:

— Благодарю тебя, вождь, за высокую похвалу. В краях откуда я пришел, есть много воинов, кто превзошел меня отвагой и знанием воинских искусств. В моей стране, как везде, встречаются и храбрые, и малодушные люди. Но воинская честь для киммерийца дороже всех земных богатств.

— Здравствуйте, сударыня.

В душе Конан порадовался, что, странствуя по свету и общаясь с людьми разных сословий и званий, научился чопорной речи, высоко почитавшейся жителями Востока. Ответ киммерийца был с явным удовольствием выслушан всеми присутствующими.

Пожилая дама повернулась; казалось, она была изумлена, однако поклонилась:

— Скромность украшает воина, — почти ласково молвил Ракшаш и дружески улыбнулся варвару.

— Здравствуйте, сударь.

— Позволь мне спросить, о великий, — подал голос один из седовласых воителей, сидевший с правой руки от вождя.

Он сел.

Ракшаш милостиво кивнул головой.

Но, увидав, что его не слишком радушно принимают, он подумал, что, вероятно, в этот дом имели доступ только офицеры. Эта мысль его смутила. Но затем он решил: «Ба! если кто из них придет сюда, — мы еще посмотрим!» Он спросил:

— Такой герой не может быть простым воином, — заговорил старик. — Он должен вести в бой не меньше тысячи храбрецов, если, конечно, у Илдиза совсем не заплыли глаза от лести придворных вельмож.

— Ну, как живете?

Хвонги дружно рассмеялись, и Конан до боли стиснул зубы.

Толстая дама, видимо хозяйка дома, отвечала:

Ему совсем не понравилось, что в его присутствии плохо отзываются о человеке, которому он поклялся служить верой и правдой. Пусть даже в этих словах старика и скрывалась горькая правда.

— Очень хорошо, спасибо.

Когда смех утих, седобородый закончил свою мысль:

Больше он ничего не мог придумать; некоторое время все молчали.

— Так вот, если он большой начальник в войске Илдиза, мы могли бы получить за такого пленника хороший выкуп.

Однако ему стало стыдно своей робости, и он принужденно засмеялся:

Присутствующие одобрительно загудели и закивали головами в знак согласия. Ракшаш поднял руку, требуя тишины.

— Разве так веселятся? Ставлю бутылку вина...

— Что скажешь на это, Конан?

Он не успел кончить фразу, как дверь открылась, и появился Падуа в черном фраке.

— Увы, великий вождь, боюсь, что разочарую тебя. Вряд ли во всем Туране найдется человек, кто дал бы за меня хотя бы медную монету. Я всего лишь десятник среди наемников, а скупость Илдиза уже вошла в поговорку в его войсках.

Варажу вскочил, с криком ликования бросился к зятю, обхватил его и пустился с ним в пляс вокруг гостиной, вопя во все горло:

Собравшиеся снова засмеялись. Но не все, как успел заметить Конан, и сердце его вновь застучало тревожно; половина улыбалась лишь ради приличия.

— Вот и Падуа!.. вот и Падуа!.. вот и Падуа!..

Заметил это и Ракшаш, который тут же решил покончить с этим делом.

Затем, отпустив растерявшегося сборщика налогов, он расхохотался ему в лицо:

— Служи мне, Конан. И ты сам увидишь, что не родился еще тот человек, чей лживый язык мог бы назвать меня скупцом.

— Ха-ха-ха! Ну и проказник. Ну и проказник... Так ты, значит, гуляешь? Ах ты, проказник... А моя сестра?.. Ты изменяешь ей, да?..

Конан из вежливости выждал какое-то время, будто обдумывая это щедрое предложение, и, не теряя достоинства, ответил:

И, представив себе все выгоды неожиданного положения — принудительный заем и верный шантаж, — он бросился врастяжку на диван и принялся так хохотать, что весь диван под ним трещал.

— Прости, вождь. Но плох тот солдат, кто за большую плату готов предать своего господина.

Три молодые дамы, разом поднявшись, обратились в бегство, а пожилая, близкая к обмороку, отступала к двери.

Ракшаш, с нетерпением ожидавший слов варвара, с сожалением вздохнул.

Вошли два господина, оба во фраках и в орденах. Падуа бросился к ним:

— Ответ достойный, киммериец. Другого я и не ждал от тебя, — слегка покривив душой, сказал он… Этот синеглазый великан с каждым мгновением нравился ему больше и больше.

— Ах, господин председатель... он сумасшедший!.. он сумасшедший!.. Его прислали к нам на поправку... Вы же видите, он сумасшедший.

Варажу сел, ничего не понимая; вдруг ему пришло в голову, что он совершил какую-то чудовищную глупость. Он встал и, подойдя к зятю, спросил:

— Слушайте все мое решение! Я отпускаю тебя, Конан, ты волен уйти хоть сейчас же. Но я прошу оказать мне честь — будь моим гостем и проводи нас до границы.

— Где же мы находимся?