Раздраженный, напуганный этой молчаливой неподвижностью, я столько раз начинал говорить, произносить слова, без связи, без смысла, только для того, чтобы произвести шум! Но тогда самый мой голос казался мне таким странным, что я страшился и его. Говорить одному в пустом доме! Что может быть ужаснее? Голос кажется чужим, незнакомым, звучит неизвестно зачем, ни к кому не обращаясь, в пустом пространстве, где ничье ухо не внемлет ему, потому что слова, которые выйдут из твоих уст, тебе самому известны раньше, чем они вторгнутся в одиночество твоей комнаты. Мрачно раздаются они среди глубокого молчания и кажутся лишь отзвуком, странным эхом слов, тихо произнесенных мыслью.

Джейн ощутила кинжальный удар под шишкой на голове, от которого к горлу подступил ком. Появилась резь и слезы в глазах.

Я взял себе в любовницы молодую девушку, одну из тех девушек, которые живут в Париже на свой заработок, такой скудный, что не могут прокормиться. Она была кроткая, добрая, простая; родители ее жили в Пуасси. Время от времени она ездила к ним на несколько дней.

– Прекрасно, – пробормотала она, смыкая веки.

Затем сделала глубокий судорожный вздох и размазала тыльной стороной свободной руки слезы по щекам.

Целый год я жил с нею довольно спокойно, твердо решив покинуть ее, как только встречу молодую девицу, которая мне понравится настолько, что я на ней женюсь. А своей подруге я намеревался оставить небольшую ренту, так как в нашем обществе принято, чтобы любовь женщины оплачивалась деньгами, если женщина бедна, и подарками, если она богата.

«Без труда не выловишь и рыбку из пруда», – подумала она и чихнула.

За четыре сотни баксов можно и потерпеть.

Но вот однажды она объявила мне, что беременна. Я был поражен и сразу, в одно мгновение, осознал полное крушение своей жизни. Я увидел ту цепь, которую мне придется влачить до самой смерти, всегда, повсюду, в моей будущей семье и в дни старости; цепь — женщину, связанную с моей жизнью ребенком, цепь — ребенка, которого придется воспитывать, беречь, опекать, все время скрываясь от него и скрывая его от света. Эта весть привела мой ум в полное замешательство, и я почувствовал, что в моем сердце, в глубине души моей скрыто преступное желание, желание смутное, но готовое обнаружиться, подобно человеку, который притаился за занавесью и ждет лишь знака, чтобы показаться! Что если бы произошел какой-нибудь несчастный случай? Сколько таких маленьких существ погибает, еще не родившись!

Затем Джейн почувствовала, как трусы пропитываются холодной влагой.

С трудом поднявшись на ноги, она оттянула зад джинсов, балансируя на сыром от росы крутом склоне. Затем снова потянула за материю, нащупала трусы и отлепила их.

О, я не желал смерти моей любовницы! Бедная девушка, я искренне любил ее! Но, может быть, я желал, чтобы умер ребенок раньше, чем я увижу его?

Никакого толку.

Он родился. В моей небольшой холостяцкой квартирке появилась семья, побочная семья с ребенком, а это ужасно. Он был, как все дети. Я совсем не любил его. Дело в том, что отцы начинают любить лишь позднее. У них нет инстинктивной и пылкой нежности, свойственной матерям; любовь к ребенку пробуждается у них постепенно, душу их привязывают те узы, которые изо дня в день закрепляет близость между существами, живущими совместно.

Они вновь прилипли при первом же шаге.

Прошел еще год; я стал убегать из своей квартиры, — она сделалась слишком мала, и повсюду там валялись тряпки, пеленки, чулки длиной с перчатку, множество всевозможных вещей, брошенных на стуле, на ручке кресла, повсюду. Но, главное, я убегал для того, чтобы не слышать, как он кричит: а кричал он по всякому поводу — и когда его пеленали, и когда его купали, и когда его трогали, и когда его укладывали в колыбель, и когда его подымали, — словом, беспрестанно.

– Могло быть и хуже, – успокаивала она себя. – Могла сесть на острый камень, или разбитую бутылку, или доску с торчащим гвоздем.

У меня завелись кое-какие знакомства, и в одной гостиной я встретил ту, которая стала впоследствии вашей матерью. Я в нее влюбился, во мне пробудилось желание жениться на ней. Я стал за нею ухаживать, сделал предложение, и оно было принято.

Не будем об этом.

Но тут я оказался в западне. Надо было либо скрыть, что у меня ребенок, и жениться на девушке, которую я обожал, либо сказать всю правду и отказаться от нее, от счастья, от будущности, от всего, потому что ее родители, люди строгих правил и очень щепетильные, не выдали бы ее за меня, если бы им все стало известно.

Джейн стала двигаться медленнее и осторожнее, но, когда спустилась вниз, мышцы ягодиц и ног дрожали от перенапряжения.

Я прожил месяц в страшной тоске и жестоких душевных муках; целый месяц тысячи ужасных мыслей навязчиво осаждали меня; и я чувствовал, как нарастает во мне ненависть к моему сыну, к этому кричащему, живому кусочку мяса, который встал мне поперек дороги, разрушил мою жизнь, обрек меня на существование, лишенное надежд, лишенное того неопределенного радостного ожидания, которое составляет всю прелесть молодости.

Но вот заболевает мать моей подруги, и я остаюсь с ребенком один.

Выбравшись, наконец, на горизонтальный участок, она прислонилась к дереву, растущему недалеко от берега речушки, и перевела дыхание.

Был декабрь месяц. Стояли жестокие холода. Что за ночь! Моя любовница только что уехала. Пообедав один в тесной столовой, я тихо вошел в ту комнату, где спал ребенок.

Надо набирать форму.

Я сел в кресло у камина. Ветер, сухой ледяной ветер, свистел, выл, сотрясая окна, а сквозь стекло я видел звезды, сверкавшие тем ярким блеском, какой у них бывает в морозные ночи.

«Если так и дальше пойдет, – подумала она, – то либо стану ловчее, либо сойду с дистанции».

И тут у меня снова возникла та назойливая мысль, которая не оставляла меня в покое целый месяц. Стоило мне посидеть неподвижно, задуматься, как она обуревала меня, впивалась в мой мозг и начинала его грызть. Она грызла меня, как грызет человека навязчивая идея, как рак разъедает его тело. Она как будто пробиралась в мой ум, в мое сердце, во всю мою плоть и пожирала меня, как зверь. Я хотел ее прогнать, оттолкнуть от себя, раскрыть свою душу для иных мыслей, для надежд, как раскрывают окно навстречу свежему утреннему ветру, чтобы прогнать затхлый ночной воздух; однако я не мог избавиться от этой мысли ни на один миг. Не знаю, как описать мою муку. Она терзала мне душу, и я со страшной болью, настоящей физической и душевной болью, ощущал каждый удар ее когтей.

Отдышавшись, Джейн почувствовала сухость во рту. Облизав запекшиеся губы, она обратила свой взор к речушке. Широкая черная полоска пестрела местами серебристыми блесками лунного света.

Жизнь моя кончена! Как выйти мне из этого положения? Как отступить или как сознаться?

Интересно, достаточно ли чиста вода, чтобы пить.

Ведь я любил ту, которая должна была стать вашей матерью, любил страстной любовью, и непреодолимое препятствие еще сильнее разжигало мою любовь.

По крайней мере звуки она издавала восхитительные – булькала и шипела, как ледяной горный источник.

Во мне нарастал ужасный гнев, от которого сжималось горло, гнев, граничивший с безумием. С безумием! Да, конечно, в тот вечер я сошел с ума.

Сделаю глоток и рухну замертво прямо на...

Ребенок спал. Я встал и поглядел, как он спит. Это он, этот уродец, этот зародыш, это ничтожество, осуждал меня на вечное несчастье.

–Джейн! – послышался скрипучий мужской голос.

Он спал с открытым ртом, закутанный одеялами, в колыбели рядом с моей кроватью, где я не в состоянии был заснуть!

Ее словно послали в нокаут. Оцепенев, она изо всех сил прижалась спиной к дереву.

Что делать? Он увидел меня!

Как я мог сделать то, что сделал? Не знаю! Какая сила подтолкнула меня, какое злое начало овладело мною? О, соблазн преступления подкрался ко мне так, что я и не почувствовал. Помню только, что сердце у меня страшно билось! Оно билось так сильно, что я слышал его стук, словно удары молотка за перегородкой. Я помню только это, только биение моего сердца. В голове было полное смятение, сумбур; рассудок и самообладание были парализованы. Я находился в том состоянии растерянности и лихорадочного бреда, когда человек не отдает себе отчета в своих действиях, теряет способность управлять своей волей.

Бежать?

Я осторожно приподнял одеяла, покрывавшие тело моего ребенка, откинул их на край колыбели и увидел, что он лежит совершенно голый. Он не проснулся. Тогда я тихо-тихо подошел к окну и открыл его.

– А?

В комнату ворвался, словно убийца, морозный воздух, такой холодный, что я попятился; пламя обеих свечей заколыхалось. Я стоял у окна, не смея оглянуться, не желая видеть того, что происходило за моей спиной, и беспрестанно ощущал, как, проникая в комнату, скользит по моему лбу, по щекам, по рукам струя смертоносного холода. Длилось это долго.

– Тут так написано. Джейн. Дэ-жэ-е-й-эн.

Я ни о чем не думал, ничего не соображал. Вдруг раздался слабый кашель, и ужасная дрожь пробежала у меня по телу, дрожь, которая и сейчас еще шевелит мне волосы. Я испуганно захлопнул обе створки окна, обернулся и бросился к колыбели.

Произносит по буквам. Читает. Читает с конверта!

Он все еще спал с открытым ртом, совершенно голенький. Я дотронулся до его ног; они заледенели, и я их снова укрыл.

Мое сердце вдруг смягчилось, дрогнуло, наполнилось жалостью, лаской, любовью к этому бедному невинному созданию, которое я хотел убить. Я долго целовал его шелковистые волосики, а затем снова сел у камина.

«Их двое, и у них мой конверт. Но, по крайней мере, они не знают, что я здесь, – успокаивала она себя. – Это я так думаю, что не знают, потому что он не позвал меня, а просто прочитал мое имя».

С недоумением, с ужасом думал я о том, что же такое я сделал, спрашивал себя, откуда налетают подобные душевные бури, когда человек теряет всякое представление о действительности, всякую власть над собой и совершает поступки в каком-то пьяном безумии, не сознавая, что он делает, не зная, куда его несет, как лодку, захваченную ураганом.

– Джейн, – повторил незнакомец. – Видишь? Буквы больше, чем твой нос.

– Чем тебе мой нос не нравится? – буркнул другой голос. – Распечатывай!

Ребенок кашлянул еще раз, и я почувствовал, что сердце у меня разрывается. А вдруг он умрет! Боже мой, боже мой, что тогда будет со мной?

– Уж не знаю, следует ли? Это для какой-то Джейн. А я не Джейн. Да и ты явно нет.

Я встал поглядеть на него и нагнулся над ним со свечой в руке. Услышав, что он дышит ровно, я успокоился, но тут он кашлянул в третий раз; я был потрясен, отшатнулся, словно увидел что-то ужасное, способное перевернуть всю душу, и свеча выпала у меня из рук.

– В гробу я видал Джейн. Открывай, тебе говорю.

Я поднял ее и, выпрямившись, заметил, что виски мои покрылись потом, тем горячим и в то же время ледяным потом, какой вызывают душевные страдания и тревога; сквозь кости черепа и кожу как будто просачивается частица тех страшных нравственных мучений и невыразимых терзаний, которые в самом деле жгут, как огонь, и холодят, как лед.

– Наверное, открытка с днем рождения или еще какое-то дерьмо.

И до самого утра я просидел у колыбели, склонившись над моим сыном, успокаиваясь, когда он спал спокойно, и испытывая острую боль, когда у него вырывался слабый кашель.

Джейн подогнула дрожащие коленки. Опускаясь на корточки, она больно поцарапала спину о жесткую кору дерева. Затем встала на четвереньки, развернулась и выглянула из-за дерева.

Проснулся он с воспаленными глазами, дышал тяжело, и личико было у него страдальческое.

Сначала она никого не увидела, но, приглядевшись, заметила две фигуры под мостом, черневшие на более светлом фоне. Один из мужчин на вид был высоким и худым, и голова его показалась огромной и неправильной формы. Другой был ниже и выглядел широким и крупным. Его голова тоже смотрелась странно, но Джейн приписала эту необычность формы шляпе. Они находились дальше, чем она предполагала. «Поэтому они не увидели и не услышали меня», – решила она.

Когда пришла женщина, помогавшая нам по хозяйству, я сразу отправил ее за врачом. Через час он пришел и, осмотрев ребенка, спросил:

Тогда почему их так хорошо слышно? Крикливые, надо полагать. Или голоса усиливались от того, что они стояли под мостом.

— Не простудился ли он?

– Совсем не похоже на открытку. Посвети спичкой.

Я задрожал, как дрожат глубокие старики, и пролепетал:

Через секунду вспыхнул огонек.

— Нет, не думаю.

Джейн вздрогнула.

Нет!

Затем я спросил:

Не может быть, чтобы это был он. Но, разумеется, это он – так ведь и должно было случиться, разве нет? В конце концов, разве трудно было догадаться?

— Что у него? Что-нибудь опасное?

В дрожащем ярко-красном свете спички стало видно, что причиной ужасного размера и формы головы высокого мужчины были волосы. Густые грязные космы, сбившиеся в кучу. Обильная растительность сливалась с бровями, усами и бородой, так что он казался совсем безликим.

Мой собственный персональный тролль.

Он ответил:

Но почему именно он?

— Пока еще не знаю. Зайду вечером.

Тролль стоял к ней боком, и между ними находился его товарищ, который почти полностью заслонял его. Оба были в длинных плотных пальто.

Вечером он пришел снова. Мой сын провел почти весь день в забытьи, время от времени покашливая.

– Должно быть, изнемогают от жары, – со злорадством подумала Джейн.

Ночью у него обнаружилось воспаление легких.

И прекрасно. Хоть бы окочурились от перегрева.

Длилось это десять дней. Не могу выразить, какие страдания испытал я в те бесконечные часы, которые отделяют утро от вечера и вечер от утра.

Хотя почти ничего не было видно, Джейн была абсолютно уверена, что именно ее личный тролль распечатывал конверт, а его кургузый приятель держал спичку.

Он умер...

– Блин, – произнес коротышка. – Эти штуки настоящие?

И с той поры... с того мгновения я не прожил спокойно ни часа, да, ни одного часа: на дне души моей шевелилось, как заключенный в ней дикий зверь, воспоминание — жестокое, страшное воспоминание, которое грызет и терзает мозг.

О, если бы я мог сойти с ума!..»

– Самые что ни на есть.



– Аж четыре?

Пуарель де ля Вульт привычным движением передвинул очки на лоб, как делал это всякий раз, когда заканчивал чтение какого-нибудь акта, и все три наследника покойного переглянулись, не проронив ни слова, бледные и неподвижные.

– Раз, два, три, четыре. Верно, Суимп.

Спустя минуту нотариус промолвил:

– Мать твою. А что письмо... Ой! – Суимп дернул рукой, и свет погас. Через пару секунд зажглась другая спичка. – Рэйл, прочти-ка.

— Надо это уничтожить.

– Сам читай, – отозвался высокий и безликий.

Дочь и сын наклонили голову в знак согласия. Он зажег свечу, старательно отделил страницы опасной исповеди от страниц завещания, потом поднес их к огню.

– Хо-хо.

Они смотрели, как горят белые страницы, от которых скоро осталась только черная кучка пепла. Но так как были еще видны отдельные буквы, белевшие на черном фоне, дочь носком ботинка осторожно раздавила хрупкую корочку пепла и смешала его со старой золой.

– Ладно. Слушай: «Дорогая Джейн, ягодка. Вот тебе стольники, как ты и просила. Мы все подписались».

Но еще несколько мгновений все трое глядели на эту золу, точно опасаясь, что сожженная тайна вылетит из камина через трубу.

\"Что? -изумилась Джейн. – Этого не может быть. Это он выдумывает\".

– \"Так что ты должна притаранить свой товар завтра вечером\".

– Они ее будут трахать? – спросил Суимп.

– Нет. Они покупают у нее товар.

– А разве я не это сказал?

– Кретин.

– Я не кретин, – Суимп стянул свой головной убор – соломенную ковбойскую шляпу с оборванными с одной стороны полями – и хлопнул им Рэйла по плечу, загасив при этом вторую спичку. В темноте он сказал: – Эта Джейн, похоже, не дешевка. Потому что, как ты сказал обо всех этих, которые подписываются, думаю, должна быть целая ватага парней. Может, она договорилась перетрахаться со всей бейсбольной командой. Как там они теперь называются? Раньше это были «Боевые Вожди», но...

– \"Надежные\", – уточнил Рэйл.

– Ага, – Суимп зажег еще одну спичку. – Что ж, – промолвил он, – считай, им крупно не повезло, зато подфартило тебе и мне. – Шляпа вновь оказалась у него на голове.

– Джейнушке тоже невезушка, – толкнул он Рэйла локтем в бок.

«Это точно», – согласилась Джейн. Хотя идиот и не понимал, о чем он говорил, однако он был прав.

Невезушка для Джейнушки.