– Как необычно, – наконец произнесла Хелен, сообразив, что невежливо совсем уж промолчать. Сердце у нее колотилось. Она уповала лишь на то, что Бат-Шева не подметит неловкости в ее голосе и не запишет ее в безнадежно старомодные особы.

Бат-Шева рассмеялась.

– Да уж, подозреваю, здесь такое не принято.

И тут в примерочную вошла Джослин Шанцер. Хелен подскочила к ней и чмокнула в щеку. Джослин и Хелен не были лучшими подругами. Много лет назад они обе претендовали на президентство в Женской группе помощи, и, когда победила Джослин, Хелен еще долго залечивала обиду. На самом деле у нее не было шансов выиграть, у Джослин родственников куда больше, чем у Хелен, и все эти бесконечные кузены обеспечили ей большинство голосов. Что еще неприятнее, Джослин была из тех, кто уже родился популярным. Хелен приняла поражение как знак того, что ее положение в общине ненадежно, что ей требуются постоянное покровительство и поддержка миссис Леви. И если обычно Хелен старалась любыми способами избегать Джослин, в нынешней ситуации надо было работать с тем, что есть.

– Надо же, как удивительно мы встретились. Смотри, и Бат-Шева тут, – заговорила Хелен.

– Хелен как раз любовалась моей татуировкой, – сказала Бат-Шева и подмигнула Хелен, которая густо покраснела, почти в тон обоям. Теперь Джослин доложит всем, что Хелен одобряет или в лучшем случае делает вид, что одобряет подобные вещи.

Джослин повесила платья, которые несла примерить, и подошла поглядеть поближе.

– Ну, это хотя бы роза, не что-нибудь. Красиво. Где ты ее сделала?

Хелен пихнула Джослин в бок. Нехорошо вот так прямо выспрашивать. Лучше исподволь подвести, чтобы Бат-Шева сама все рассказала. Джослин послала ей взгляд, говоривший: «Не волнуйся, я знаю, что делаю». Когда нужно что-то выяснить, правильнее забыть о вежливости.

– Она у меня со школы, – ответила Бат-Шева. – У одной подруги уже была, и мне казалось, это красиво. Мне нравилась идея тела как материала для творчества.

– А родители? Что они на это сказали?

Даже если бы Тора не запрещала, Джослин ни за что бы не позволила дочери сделать татуировку.

– Они разрешали мне все, что заблагорассудится. Считали, что со временем я сама начну разбираться, что к чему.

Не слишком разумная идея, подумала Хелен, но в последнюю секунду решила не произносить это вслух.

– А как они отреагировали на то, что ты решила перейти в иудаизм? – спросила Джослин.

– Думали, что я спятила. Но когда я стала иудейкой, пришлось в некоторой степени разорвать прежние связи. Мне кажется, Тора про это говорит, что обращенный сродни новорожденному. Приходится выстраивать новые отношения.

– Но вы же все-таки общаетесь с ними? – спросила Хелен. При мысли о ребенке, отрезанном от родителей, ею овладевало беспокойство.

– Время от времени звоню матери и сообщаю, что жива. Она один раз видела Аялу, сразу после рождения. Было чувство, будто я навестила кого-то, кого знала в далеком прошлом. Ортодоксальный еврей – последнее, что могла себе вообразить моя мать. А вот мне это всегда казалось не таким уж невероятным.

Это напомнило Джослин – и в куда большей степени, чем ей бы хотелось, – ее собственную историю. Она росла безо всякой связи с еврейством. Ее родители были эмигрантами, которые изо всех сил старались стать настоящими американцами. Джослин еще подростком сама пришла к иудаизму. Надо было, в конце концов, разузнать, что это такое, раз уж она столько лет терпела в школе издевки и насмешки над произношением родителей и их манерой одеваться. Как-то субботним утром Джослин зашла в синагогу и поняла, что она дома.

Сделав этот шаг, она уже не возвращалась назад. Соблюдение законов далась ей легко и естественно. Ей нравилось ощущать, что ее жизнь мало чем отличается от жизни предков. Но кое с чем Джослин все же не смогла расстаться: с креветочным салатом. Она поедала его втайне всякий раз, как появлялось непреодолимое желание. У нее для этого случая имелись особые трефные миска с ножом, и готовый салат она хранила в специальном контейнере, в морозилке, за телячьими отбивными и брокколи. Никто ничего не подозревал. Даже муж. Он всегда был религиозным, и Джослин боялась, как бы он не подумал, что она скатывается к своему прежнему образу жизни, как в детстве. Но у нее была договоренность с Богом: на одно-единственное нарушение Он смотрит сквозь пальцы, а все остальное она соблюдает как положено.

Вместо того чтобы поддержать разговор с Джослин и Бат-Шевой, Хелен направилась к красным атласным платьям: посмотреть, есть ли ее размер – шестой, если самую малость втянуть живот. Пощупала материал. Может, когда Джослин уйдет, она решится померить. За ней водилась привычка купить что-то, что она ни разу не надевала, повесить это в шкаф на пару дней, а потом сдать обратно. Хелен уже представляла себя в этом платье, как вдруг ей подумалось, что будь у нее (по какой-то неведомой причине) татуировка, ее было бы видно с таким глубоким вырезом. Хелен глянула на Бат-Шеву: интересно, приходится ли ей, одеваясь, всякий раз об этом думать?

– А свести татуировку можно? – спросила она. – Я слышала, сейчас есть какие-то хирургические способы.

– Мне она не мешает. Скорее, напоминает о том, откуда я. Ведь не сотрешь то, каким был когда-то, – сказала Бат-Шева.

Хелен считала, что такой подход только осложняет жизнь. Чтобы куда-то встроиться, так или иначе идешь на компромиссы. Хелен-то уж точно: она всегда проглатывала то, что думала на самом деле, лишь бы не идти на конфликт. Отпустить свое прошлое – разве они многого просят? Если Бат-Шева собирается постоянно напоминать им, что она вышла из другого мира, им будет сложно воспринимать ее частью общины.

После этого обсуждать было особенно нечего. Джослин с Хелен мерили свои костюмы и юбки и вежливо попрощались с Бат-Шевой, когда та оделась и покинула комнату.

В другой раз, когда почти все мы уже укладывались спать, гасили свет, запирали двери, задергивали шторы, Бат-Шева вышла из дома и направилась вниз по улице к маленькому домику без окон, стоявшему за синагогой. Если бы не голая лампочка над входом, здания было бы и вовсе не различить. Это общинная миква, и каждую ночь кто-то из нас в строжайшей тайне наведывается туда, чтобы совершить ритуальное омовение. Нам предписано окунаться в нее через семь дней после месячных, и только после этого мы могли снова иметь близость с мужьями.

В ту ночь Ципора Ньюбергер сидела, ожидая своей очереди, на одном из розовых пластиковых стульев, подаренных семьей Леви по случаю шестидесятилетия миссис Леви. Без длинного каштанового шейтла, который она обычно носила (такой натуральный на вид, со спины и не скажешь, что парик; ну да не зря же она заплатила три тысячи долларов за настоящие волосы), Ципору было не узнать. Хотя сидела она в полном одиночестве, но волосы заколола булавками и убрала под платок. Она одна из немногих в общине покрывала голову – для большинства из нас эта мицва[7] потерялась где-то по дороге, но Ципора была решительно настроена не допустить, чтобы хоть один волосок оказался непокрытым.

Хотя она об этом никому не говорила – омовение полагалось совершать одному, – но Ципора терпеть не могла ходить в микву. Она читала рассказы женщин, которые это любили и чувствовали себя потом обновленными, заряженными духовно и физически. Конечно, и Ципора хотела так себя ощущать. Она стыдилась, что без радости думает о заповеди Всевышнего. И она непременно будет ее исполнять. Суть иудаизма – слушаться слова Господа, даже если не хочется. Раз Он всеведущ и всемогущ, уж конечно, Ему виднее, чем ей. И все же с миквой такая морока: хорошенько вымыться перед выходом, успеть уложить детей, нервничать, как бы не встретить по дороге кого знакомого. Если бы кто-то из общины увидел ее и догадался, куда она направляется, он бы мог представить, что произойдет потом между Ципорой и ее мужем.

А Ципора как раз очень даже предвкушала то, что произойдет, – оно почти что оправдывало всю эту мороку с миквой. Если дети спали, а муж возвращался после своих уроков для взрослых, и телефон не звонил, и в раковине не громоздилась гора грязной посуды, а на кровати не валялись бумаги и одежда, Ципора с мужем могли наконец побыть наедине. Долгих двенадцать дней и ночей они не прикасались друг к другу, не делили постель, не раздевались друг перед другом, не передавали тарелку или книгу, чтобы не вызвать сексуального желания. Этот период возвращал их к тем дням, когда они еще не были женаты и ни разу не касались друг друга, ни единого, ни разочка; им даже не разрешалось оставаться вдвоем в закрытой комнате. В ночь после миквы по телу Ципоры мурашки бежали, как от первого прикосновения. Ее охватывала дрожь, когда рука мужа скользила по ее коже. Просто невероятно, что такое наслаждение было дозволено и даже считалось мицвой и что сам Господь задумал это для них.

Стараясь отвлечься на то, что ждало впереди, Ципора придумала, чем еще скрасить для себя ритуал миквы. Перед выходом она принимала ванну с пеной. Намечала себе маникюр на следующий день. Вызывала няню, хотя сама была целый день дома. Но все это не помогало. Как бы тщательно она ни мылась, Ципора понимала, что не исполняет сам дух заповеди. Выходило физическое очищение, но не духовное. Ее внутренний непокой пятнал чистые воды миквы.

Ципора листала случайные номера «Южной жизни» и «Женского журнала для дома», вскользь пробегая статьи о том, как выглядеть моложе, как ухаживать за проблемной кожей, как приготовить воскресный бранч за пятнадцать минут. Она уже с полчаса ждала своей очереди, когда послышался стук в дверь. Ципора понятия не имела, кто это мог быть, но знала, с кем у нее совпадает цикл, так что вариантов было не так уж много. Несколько лет у них с Леанной месячные шли один в один, и, когда случилось, что Леанна пропустила месяц, Ципора уже знала, что та беременна.

Ципора отворила дверь. На пороге стояла Бат-Шева, лицо отмыто до скрипа, щеки горят. Мокрая голова. Мы покрывались, чтобы случайный встречный не догадался, куда мы идем; Бат-Шева же была с распущенными волосами.

– Надеюсь, я не слишком поздно. Никак не удалось вырваться пораньше, – сказала Бат-Шева.

Она села, как будто прийти в микву было для нее самым обычным делом на свете. Но миква предназначена только для замужних женщин, поэтому Ципора не могла взять в толк, что здесь делает Бат-Шева. Ципора смолчала, надеясь, что по ее ошарашенному виду Бат-Шева сама догадается, до чего неподобающе ее поведение, и объяснится. Должна же она понимать, что ее появление нуждается в каком-то оправдании! Но такового не последовало, и пауза начала тяготить Ципору.

– Дождь уже пошел? – спросила она.

– Пока нет. Но, похоже, вот-вот начнется.

– Что ж, надеюсь, он подождет, пока я не дойду до дома.

Бат-Шева скинула сандалии и достала из вязаной сумочки пемзу.

– Забыла про ступни, – сказала она и, закинув ногу на ногу, принялась тереть пятку, роняя мертвую кожу на пол. – Люблю ходить босиком, но это убивает ноги. – Она убрала пемзу обратно. – Как вы считаете, ногти достаточно короткие? Законы такие дотошные, я всегда напрягаюсь, все ли сделано правильно.

Не очень того желая, Ципора все же наклонилась взглянуть на пальцы.

– По-моему, вполне нормально, – сказала она.

Ногти могли быть и покороче, почти всю белую часть положено срезать. Но Ципору не сбить с вопроса, что вообще здесь делала Бат-Шева. Миква – один из краеугольных камней иудаизма, столь же важных, как соблюдение шабата и кашрута. Стоит только начать попирать законы, подгонять их так и сяк под свои прихоти, и они утратят свою законность – и превратятся из слова Божьего в слово людское. Ципора подумала о сыновьях первосвященника Аарона. Они так самозабвенно бросились служить Всевышнему, что позабыли о точном следовании законам. И Господь, разгневанный их чрезмерным рвением, сжег их в Небесном огне. Ситуация с Бат-Шевой была не лучше. Ципора закипала все сильнее. И что дальше, возмущалась она, религиозная анархия?

Наконец пришла очередь Ципоры. Дома она уже приняла ванну, так что теперь оставалось лишь ополоснуться в душе. Она секунду постояла под горячей водой, подставив под струю уставшую спину и ноги. Завернулась в махровый халат и мысленно пробежалась по списку, чтобы убедиться, не забыла ли она чего: кутикулы подстригла, зубной нитью воспользовалась, локти оттерла, почистила пупок, уши и между пальцами ног. Довольная тем, как тщательно она подготовила тело, Ципора произнесла молитву, написанную на карточке возле душа: И как я очищаю тело своё от нечистоты в воде, так Ты по великой милости Своей и великому милосердию Своему очисть мою душу от всякой нечистоты и скверны.

Войдя в комнату с миквой, Ципора сняла халат. Смущенно опустила глаза, по-прежнему чувствуя себя неловко голой в присутствии другого человека. Она напряженно ждала, пока служительница, Бесси Киммель, проверяла, не осталась ли у нее вдруг грязь под ногтями или лишняя кожица на пальцах ног.

– Что нового, дорогая? – поинтересовалась Бесси, снимая с Ципоры волоски, приставшие к спине.

– Ах, да ничего, – вздохнула Ципора.

К обязанностям служительницы Бесси относилась со всей серьезностью. «Это вовсе не так легко, как вам кажется, – говаривала она. – Думаете, мне только и требуется, что следить, есть ли чистые халаты и полотенца? Это-то несложно. А вот ответственность – другое дело. Надо проследить, чтобы вы окунулись целиком и не касаясь руками и ногами стены. И вы даже не представляете, какие тайны приходится хранить: кто забеременел, кто набрал вес, есть ли шрам от кесарева. Все, что у нас случается, проходит перед моими глазами».

Мы помнили первый раз, когда оказались в микве, за день-другой перед свадьбами. Мы нервничали, прекрасно сознавая, что вступаем во взрослый мир наших матерей. Мы оглядывали маленькую комнату, чувствуя себя слишком юными, чтобы находиться в ней, и Бесси ободряюще сжимала каждой плечо и говорила, что из нас получится красивая кала: она повидала на своем веку столько невест, и уж Бесси ли не знать, когда перед ней настоящая красавица.

Ципора спустилась по ступеням в воду, окунулась и произнесла благословение: Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, Который освятил нас Своими заповедями и заповедал нам окунание. И погрузилась еще дважды, пока Бесси стояла над ней, как маяк, ведущий корабли, заплывшие в ее воды. Затем Ципора вышла из воды и глубоко вдохнула, надеясь ощутить обновление, хоть малую тень, хоть слабую искру. Но ничего не почувствовала. Она осталась в точности той же Ципорой, что и прежде.

Пока Ципора обсыхала, Бат-Шева зашла в душ. Бесси недоуменно проводила ее взглядом.

– Что это значит? – обратилась она к Ципоре.

Та помотала головой.

– Понятия не имею. Будь моя воля, отправила бы ее домой.

– Пусть окунется пару раз, – решила Бесси. – Самую малость.

Она не видела большой беды в том, чтобы Бат-Шева совершила погружение, хотя вроде как и не должна бы. Вот если бы она не пришла в день, когда следовало, это другое дело.

Бат-Шева вошла в комнату с миквой и сняла халат, ничуть не смущаясь своей наготы. Можно было не осматривать ее так уж внимательно на предмет случайного волоска или заусенцев. Ведь Бат-Шева не выполняла религиозного предписания, так что для Всевышнего не было большой разницы, полностью она окунется или нет. Конечно, Бесси слегка задержалась взглядом на татуировке, оказавшейся один в один как описывала Хелен Шайовиц: в микве такое, несомненно, наблюдалось впервые.

Бат-Шева зашла в воду и перевернулась на спину.

– Мне нравится подольше оставаться в воде, чтобы глубже все прочувствовать, – сообщила она.

Бесси сочла, что это допустимо. У всех свои отношения с миквой, и она давно пришла к выводу, что правильнее давать женщинам совершать омовение так, как они пожелают. Кому-то надо было минуту-другую попривыкнуть к воде, прежде чем погружаться. Кто-то опускался сразу, она едва успевала сделать осмотр. Кто-то раскидывал руки и ноги так, что они случайно касались стены. Когда, до наступления менопаузы, самой Бесси еще надо было приходить в микву, ей нравилось погружаться, свернувшись калачиком. Эти несколько секунд она испытывала полнейший душевный покой и преисполнялась уверенности, что все непременно образуется. Ночь за ночью наблюдая, как разные женщины окунаются в микву, Бесси понимала, что и сама стосковалась по ней, и порой, когда никто не видел, она снимала туфли и чулки и опускала ноги в теплую воду, чтобы вспомнить былые ощущения.

Казалось, Бат-Шева уснула – волосы растеклись за головой, руки свободно повисли. Одно дело, когда привыкаешь к воде, но это уже больше походило на полноценное купание. Бесси откашлялась, пытаясь привлечь ее внимание. Бат-Шева не отозвалась, но, справедливости ради, ее уши были под водой, так что, может, она и не слышала.

– Ну-ка. – Бесси пощелкала пальцами. – Здесь не ночуют.

Бат-Шева поняла намек и встала посреди миквы. Она погрузилась на дольше, чем кто-либо, и, поднявшись по ступеням, произнесла благословение вдумчиво, с упором на каждое слово.

Ципора еще не ушла, она сушила голову, чтобы на улице никто не догадался, где она была. Когда волосы полностью высохли, Ципора хорошенько их взбила. Она ощущала себя красивой, даже неотразимой. Она так привыкла видеть себя в парике, что порой забывала о собственных волосах. Глянув напоследок в зеркало, она заколола пучок и убрала его под шарф. Она представила, как дома муж вынимает шпильки, накручивает прядь волос на палец, и по телу у нее бегут мурашки. Ему нравилось смотреть на нее простоволосую и нравилось, что он единственный видит ее такой. Это делало его особенным и было еще одной из вещей, которые знал о ней только он.

Когда Бат-Шева вышла на улицу, Ципора как раз садилась в машину. Из окна она наблюдала за тем, как Бат-Шева идет вниз по улице. Ципора не знала, предложить ли ее подвезти – некоторым больше по душе пешие прогулки в ночной тиши. К тому же они совершенно безопасны – это же Мемфис, в конце концов. Но что, если Бат-Шева была не прочь доехать и сочла Ципору попросту невежливой? Ведь она так или иначе поедет мимо дома Бат-Шевы. Нельзя же промчаться мимо и не предложить.

– Вас подвезти? – окликнула ее Ципора.

Бат-Шева подошла поближе, вглядываясь в машину.

– Привет, Бат-Шева, это Ципора. Я спрашивала, не подкинуть ли вас?

– Я не видела, кто там, – подумала, какой-то незнакомец пытается меня подцепить, – ответила Бат-Шева.

Ципора рассмеялась: такого про нее еще не думали.

– Нет, это всего лишь я.

– Очень мило с вашей стороны, но я в порядке, – сказала Бат-Шева.

– Меня не затруднит. Вот-вот польет дождь. Мне будет не по себе, если вы пойдете пешком, когда у меня столько места, – она махнула в сторону пустых сидений минивэна.

– Хорошо, – согласилась Бат-Шева и села в машину. – Вы тоже любите ходить в микву? Я чувствую себя такой обновленной. Все мои тревоги смывает прочь, и я готова начинать сначала. После смерти Бенджамина не смогла отказаться, слишком важной частью жизни это стало.

У Ципоры перехватило дыхание. Неправильно, что незамужняя женщина ходит в микву. В Торе совершенно ясно говорилось, что она предназначена только для замужних женщин, чтобы сделать секс дозволенным. Наверное, Бат-Шева не сознавала, что поступает неподобающе. Может, никто ей не рассказал? Ципора помнила, что Тора велит предупреждать тех, кто совершает грех, если мы верим, что наши слова будут услышаны. И как же это понять, если не попытаться? Они уже почти приехали, и, если сейчас ничего не сказать, другого шанса не будет и ей придется жить с сознанием того, что она не использовала возможность исполнить мицву.

– Знаете, Бат-Шева, – волнуясь, начала она. – Не хотелось бы вас как-то смущать, но мне кажется, вам не следует ходить в микву. Это неправильно.

– Я понимаю, что обычно так не поступают, но не вижу проблемы. Как может быть плохо то, что лишь укрепляет мою веру?

– Весь смысл миквы в том, чтобы вы могли иметь… отношения с мужем. Поэтому непонятно, зачем вам туда ходить, – сказала Ципора.

– Но я хочу, даже если и не обязана. Когда надо мной смыкается вода, я чувствую, будто вся нечистота покидает мое тело. Если выполнять заповеди только потому, что так велено, из мицвы уйдет вся радость. А я думаю, нам нужно гораздо больше внимания уделять духовной стороне иудаизма. О ней так часто забывают, и в результате теряется столько важного, что составляет самую его суть.

Бат-Шева говорила очень уверенно и вела себя так, словно все сказанное совершенно естественно. Ее явно не беспокоило то, что Ципора откровенно не одобряла ее поведения. Может, там, где она жила раньше, подобные разговоры и были в порядке вещей, но для Ципоры все это, скорее, отдавало ересью. Иудаизм не про собственные трактовки; это не какая-то там религия нью-эйдж, где вы изобретаете свои смыслы. Это очень древняя традиция с очень древними законами. Бат-Шева перешла в иудаизм когда, лет пять назад? Кто она такая, чтобы рассуждать, что нужно или не нужно иудаизму?!

Ципора крепче сжала руль: пожалуй, подвозить Бат-Шеву было не такой уж хорошей идеей. Но она сдержалась и промолчала. Какой смысл вступать в споры? Лучше сохранить добрые отношения, тогда в другой раз можно будет при случае вернуться к этой теме. Они подъехали к дому Бат-Шевы, и Ципора, подождав, пока та войдет внутрь, поспешила домой к мужу.

Когда назавтра она проснулась, в душе свербило. Вчерашняя встреча все утро не давала покоя, и, говоря с миссис Леви, Ципора упомянула, что Бат-Шева по-прежнему ходит в микву.

– Интересно! – воскликнула миссис Леви. – Обычным это не назовешь. Это точно наделает шуму.

– Прошу тебя, не говори никому, – взмолилась Ципора. – А то все узнают, что я тоже была в микве вчера ночью. Это будет нескромно.

– Разумеется, дорогая, – согласилась миссис Леви. Совсем не обязательно упоминать ее имя в связи с этой новостью. Источник вполне может быть анонимным.

Известие о том, что Бат-Шева ходит в микву, облетело наши края. Всем было что сказать по этому поводу. Как необычно, как удивительно, что она хочет ходить в микву, даже если ей и не нужно. Бекки Фельдман интересовалась: может ли Бесси Киммель запретить ей? Арлина Зальцман полагала, что правильнее делать вид, будто мы ничего не знаем: если на это не обращать внимания, может, само как-то рассосется. И, конечно же, мы все поражались, как может ее настолько не заботить, что подумают люди, – что все это неприлично и даже таит намек на распутство.

Прослышав про Бат-Шеву и микву, Наоми Айзенберг вознамерилась сама во всем разобраться. Она жила в паре кварталов от Бат-Шевы, на улице, где, кроме них, других ортодоксальных семей не было. Может быть, именно поэтому, предположила Наоми, она не пересекалась с Бат-Шевой – в отличие от всех остальных, с кем это происходило на редкость регулярно. От постоянных упоминаний о встречах с Бат-Шевой она почувствовала себя за бортом общественной жизни и решила сама нанести визит.

– Хотела взглянуть, как вы тут, – сказала Наоми Бат-Шеве. – Знаю, что непросто переезжать туда, где все друг друга знают, и подумала, может, вы не прочь как-нибудь съесть йогурт.

Кафе с йогуртами прямо за углом поначалу было некошерным. Мы проезжали мимо и посматривали украдкой, мечтая о том, чтобы можно было туда наведаться. Тяжело держать кошерное заведение в такой маленькой общине, как наша. Каждые пару лет единственный на всю округу ресторан закрывался, через несколько месяцев на его месте появлялся новый с очередным хозяином, наивно преисполненным оптимизма, что именно у него-то все и получится. Сейчас ресторан звался «Шик перекус». Без официантов и меню. Но они и не были нужны: мы сами все знали наизусть. Жареная курица, кейл, драники и салат с салями – самое близкое к некошерной южной кухне, что мы могли себе позволить. И хоть это и вкусно, все же временами нам приедались однообразные стряпня и декор, и мы мечтали о поездке в Нью-Йорк, или Чикаго, или Лос-Анджелес: уж там в соблюдении кошера идти на жертвы не приходилось, столько там было всяких ресторанов – китайских, мексиканских, французских, даже кошерные суши имелись.

Чуть больше года назад раввин объявил, что у него важная новость, и мы навострили уши: он покидает синагогу? В школе случился скандал? Кто-то из учителей уволен? Но вместо этого раввин сообщил, что договорился с кафе, и теперь все их замороженные йогурты будут кошерные. Какая же это была прекрасная новость! Наконец-то появилось еще одно место, где можно поесть. Первые недели мы только и питались, что замороженными йогуртами. Оказавшись поблизости, непременно туда заскакивали, радуясь возможности быть как все.

Наоми предложила оставить Аялу со своими детьми, но, подъехав к дому Бат-Шевы, увидела ее одну: оказалось, Аяла приглашена к миссис Леви печь абрикосовый ругелах.

– Аяле нравится Мемфис, – призналась Бат-Шева. – Она чувствует себя здесь как дома.

Наоми улыбнулась, вспомнив, что и она когда-то чувствовала себя так же. В детстве она всегда ощущала себя в полной безопасности, частью большой-пребольшой семьи. И хотя теперь ее нередко переполняло беспокойство, все же было замечательно расти именно в такой обстановке.

Они сели за столик в углу. Ей о стольком хотелось расспросить Бат-Шеву! Про всех остальных здесь она знала все от и до.

– Почему вы уехали из Нью-Йорка? – начала Наоми. – Не бойтесь, мне вы можете рассказать, что произошло. Я знаю, каково это. Порой все начинает разваливаться, и самое правильное – начать все сначала.

– Нет, у меня было иначе, – ответила Бат-Шева в легком смущении. – Я хотела уехать из Нью-Йорка. Мне там было очень одиноко. Перед переездом в Мемфис мне приснился сон, будто я стою перед картой Штатов и, закрыв глаза, тыкаю в нее пальцем, куда попадет. И раз за разом выпадал Мемфис.

– И вы просто взяли и уехали?

– От решения до отъезда прошло две недели. Когда по-настоящему чего-то хочешь, все вокруг начинает складываться. Я узнала, что сдается дом, сложила вещи, загрузила в машину, и всё. Когда мы приехали, место показалось идеальным. Точно таким, как я представляла.

– И сейчас тоже?

– Нет, не совсем. Поначалу я так радовалась сплоченной общине, что не обращала внимания на все остальное. Хотела только, чтобы меня приняли. Я и сейчас хочу, но уже поняла, что это займет немало времени.

– После Нью-Йорка это серьезная перемена.

– В Нью-Йорке проще заниматься тем, что тебе интересно, – это во многих отношениях очень хорошо, но в чем-то и плохо. Я никогда не ощущала себя частью общины, а быть религиозным без поддержки людей вокруг очень непросто.

Наоми вспомнила, как не раз решала помолиться, потому что видела кого-то с открытым сидуром, произнести браху[8] перед едой, потому что кто-то еще это делал. У Наоми были кузены в маленьком городке, в штате Миссисипи. Они были там единственными евреями. Она с трудом представляла, каково это – выполнять все самостоятельно. С другой стороны, получаешь ведь и некоторую свободу. Ты знаешь, что выполняешь мицвот потому, что хочешь этого. А если решишь отказаться – тоже только твое дело. Но, похоже, Бат-Шева искала место, где это не было бы только ее делом, где община помогала бы быть религиозной.

– Не хочу вас разочаровывать, но в маленькой общине все не так просто, – сказала Наоми. – Может, не стоит вам этого говорить, но я вполне хлебнула здесь проблем.

И Наоми принялась рассказывать о том, как часто она ощущала себя здесь чужой, как легко можно почувствовать себя одиноким, даже зная всех вокруг… Вдруг она сообразила, что уже был случай, когда подобные речи стоили ей больших неприятностей. Как-то одна семья (Шайнберги? Райнберги? Кто ж теперь вспомнит?), подумывая о переезде из Филадельфии, приехала осмотреться в Мемфисе. Они всем понравились, и каждый постарался рассказать, какая здесь чудесная община: люди дружелюбные, дома недорогие, еврейская школа отменная.

Каждый – за исключением Наоми. Она пригласила жену из той пары на обед и честно ответила на все ее вопросы. Правда в том, что школа была недостаточно серьезной: оценки за экзамены в старших классах пугающе плохие. И никаких культурных развлечений здесь тоже не было, одно кино. А если среди местных нет родственников, очень сложно встроиться в общину. Неудивительно, что после этого семья предпочла переехать в Бостон. Выявить источник вредоносных сведений не составило труда, и мы были в бешенстве. Как смеет Наоми плохо отзываться о нашей школе и о нашей общине? Даже если это и правда, зачем выносить сор из избы?

Бат-Шева молчала, и Наоми подумала: может, она опять зашла слишком далеко?

– Конечно, не для всех оно так. Многие обожают Мемфис и другого места для жизни вообще не представляют, – добавила она.

– Надеюсь, – невесело усмехнулась Бат-Шева.

Она хорошо знала, что значит выделяться из толпы, но также и каково это – нуждаться в корнях. А Наоми разговор о других краях напомнил о том, что ведь она, в конце концов, может уехать из Мемфиса. Это пробудило томительное желание оказаться где-нибудь, где прошлое не привязывает ее к тому, что не она для себя выбирала. Когда, доев йогурты, они поднялись из-за стола, Наоми все еще пребывала в размышлениях о неведомом новом городе, который, возможно, ждет ее где-то впереди.

Неделей позже Рена Рейнхард разбирала шкафы, как было у нее всегда заведено в августе. Она гордилась своей четкостью и аккуратностью. Ей был важен полный порядок – тогда знаешь, где что и даже кто находится. В куче вещей, из которых выросла Браха, младшая дочка, лежало синее бархатное субботнее платье с белым кружевным воротником, темно-зеленое платье принцессы, розовая водолазка с юбкой в тон. Вся одежда в идеальном состоянии – девочки Рейнхард пошли в мать, такие же аккуратистки. Рена не хотела выбрасывать такие прекрасные вещи. Обычно она отдавала всё племянницам, но им не то чтобы нужно. У них шкафы ломились от собственной дорогой одежды. Найти бы кого-то, кому они на самом деле пригодятся, и Рену бы не мучила совесть.

И тут она вспомнила про Аялу. Рена всегда замечала и пятно на ее платье, и когда девочка ходила в одном и том же два дня подряд. Она не думала, что у Бат-Шевы много денег, и от этого чувствовала себя еще хуже, стыдилась большой зарплаты мужа, роскошного дома, дизайнерской одежды детей. Твердо решив помочь, она сложила вещи в пакет и отправилась к Бат-Шеве.

– Хорошо, что я вас застала. У меня Браха выросла из этих вещей, и я подумала, может, они подойдут Аяле, – сказала Рена, когда Бат-Шева открыла дверь. Она покраснела, волнуясь, что Бат-Шева смутится или обидится на предложение.

– Так мило, что вы подумали про нас, – ответила Бат-Шева, пропуская ее. Рена зашла в дом.

– Иди-ка сюда, солнышко, – позвала она Аялу. – Давай посмотрим, подойдет ли тебе. – Она достала бархатное платье и приложила к девочке. – Идеально. Как я рада, что Аяле они пригодятся! Браха так быстро растет, я за ней не поспеваю.

Аяла провела пальцем по бархату и потерлась о него щекой. Даже когда Рена прикинула остальные вещи и убрала их обратно в пакет, Аяла не отпускала платье.

– Хотите чаю? – предложила Бат-Шева. – У меня остался кусок пирога с субботы. Он, наверное, немножко подсох, но, думаю, все еще вполне хорош.

– Просто чаю, благодарю, – согласилась Рена.

Пока Бат-Шева ставила на кухне чайник, Аяла взяла пакет с одеждой и села на пол. Вынула вещи и разложила их на коленках, пробуя на ощупь разные материалы. Воспользовавшись моментом, Рена осмотрелась. «Дом человека – как его собственная фотография», – любила повторять она. Пусть это и было написано в каком-то женском журнале, Рена все равно считала, что это на сто процентов верно. Ей хватало и пяти минут в гостиной, чтобы многое понять про хозяев. Например, в доме Хелен Шайовиц мебель была покрыта чехлами, а на деревянных столах лежали толстые пластиковые подставки. Это указывало на нервный характер Хелен. Гостиная Бесси Киммель уставлена крохотными стеклянными макетами всех мест, где она побывала. Рена полагала, что Бесси боялась забыть, где путешествовала, и покупала сувениры, чтобы прошлое не ускользнуло от нее.

Рена начала осмотр дома Бат-Шевы с прихожей. По стенам в ней выстроились книжные полки, набитые книгами, о которых Рена слыхом не слыхивала. Она пробежалась по названиям. Там были книги по еврейской духовности, иудаизм для начинающих, сравнительная религия, книги по самопознанию, медитации, по искусству как средству для исцеления души. Рена не имела дела с такого рода литературой и, сочтя, что все равно ничего не поймет, двинулась дальше.

Следующим пунктом была гостиная, обставленная более чем скупо: один лишь красный диван с лоснящейся от времени бархатистой обивкой да журнальный столик из стекла, положенного на белый ящик из-под молока. Хотя Бат-Шева жила здесь уже месяц, она так до конца и не распаковалась. В каждом углу стояли коробки, из которых торчали башмаки, пледы и маленькие картинки в рамках. Комнате явно не помешала бы хорошая уборка: мало того что повсюду громоздились коробки, так еще посреди комнаты красовались сандалии Бат-Шевы, были раскиданы игрушки Аялы, а пол и столешницу давненько не протирали.

А стены, наоборот, больше походили на музей. Все они были увешаны огромными картинами. Чистые абстракции, ни людей, ни пейзажей, только смелые цветные мазки поперек холстов. Рена встала напротив и прищурилась. Может, если отойти подальше, будет понятнее. Она сделала шаг назад и все еще изучала картины, когда в комнату вошла Бат-Шева, неся две щербатые кружки с чаем.

– Что скажете? – спросила она.

– Не знаю, – честно призналась Рена. – Я не слишком разбираюсь в искусстве. Мне все они кажутся одинаковыми.

– Ну конечно, разбираетесь. Просто прислушайтесь, что вы чувствуете, глядя на них, – сказала Бат-Шева. Она опустила на стол кружки и встала позади, так близко, что Рена чувствовала тепло ее дыхания на своей шее.

– Они приводят меня в замешательство, – поняла Рена. – Столько цвета и полный хаос.

– Именно на такую реакцию я и рассчитывала. Это мой, как я его называю, растерянный период, – смеясь, сказала Бат-Шева.

Рена хлопнула себя по губам.

– О господи! Я не сообразила, что они ваши. Догадывалась, что вы вроде художница, потому что мы видели тюбики с краской и холсты, когда вы въезжали, но у меня и в мыслях не было… – Она осеклась, не зная, как закончить, чтобы сгладить неловкость.

– Я рада, что вы что-то почувствовали. Иногда я рисую, чтобы вызвать у людей реакцию. Не могу видеть, как они проживают жизнь, как будто напрочь позабыв, что у них есть эмоции. – Бат-Шева тихонько тронула Рену за руку. – Пойдемте, присядем, пока чай не остыл.

– Так значит, вы художница. Надо же!

В детстве учителя говорили Рене, что у нее есть художественные задатки, и она использовала свои умения, занимаясь отделкой дома, выпекая затейливые именинные торты для своих детей и придумывая флаеры для Женской группы помощи. Но она никогда не встречала настоящего художника. Большинство местных женщин не работало, а если они и трудились где-то, увлекательными эти занятия было не назвать. Рэйчел Энн Беркович – воспитательница в детском саду, Дорин Шейнберг – секретарь в школе, Джослин Шанцер занималась рассылкой приглашений из дома, а Норель Беккер продавала шляпы у себя в гостиной. Рена выполняла кое-какую волонтерскую работу, деля свое время между женской общиной при синагоге и Женской группой помощи. Вообще-то в прошлом месяце ее выбрали президентом группы на следующий учебный год.

– Совсем не знаю, что значит быть художником. Как вы к этому пришли? – поинтересовалась она.

– Я всегда любила рисовать. В детстве подолгу сидела в одиночестве, рисуя дома и города из моих фантазий. Но и потом по-прежнему любила переносить на бумагу все, что рождалось у меня в голове. В колледже походила на занятия рисованием, потом взяла академ на пару лет, поработала в художественной галерее в Калифорнии, вернулась и получила диплом магистра по искусству.

Рена чувствовала, что недостаточно подкованна для таких разговоров, и решила подыскать какую-то общую для них тему.

– Что вы думаете делать с домом? – спросила она. Вряд ли же Бат-Шева собирается оставить все как есть. – В смысле, отделать или слегка привести в порядок?

– Ой, не думаю. Мне нравится, как сейчас. Кавардак меня успокаивает. Не хотела бы дом, в котором мне боязно жить, – сказала Бат-Шева и откинулась на спинку дивана. – Перед переездом мы с Аялой гуляли и наткнулись на этот диван на обочине. Поверить не могла, что кто-то мог его просто выкинуть. Позвала приятеля, он приехал, и мы вместе притащили диван ко мне. Было так весело – он всю дорогу пел, чтобы отвлечь нас от тяжести, и все на улице смотрели и смеялись.

Рена кивнула и тихонько передвинулась на краешек, чтобы не запачкать юбку. Она старалась вести себя так, будто взять диван с улицы – обычное для нас дело.

– Это какой-то особенный ваш приятель?

– Да нет, – ответила Бат-Шева, отводя взгляд. – Просто хороший приятель. Он был близким другом Бенджамина.

– Простите, надеюсь, я вас не расстроила, – сказала Рена, не упустив отсутствующего выражения, застывшего на лице Бат-Шевы.

– Нет, все в порядке. Мне очень не хватает Бенджамина, но когда я говорю о нем, делается не так одиноко. Вечерами мы с Аялой выходим во двор, смотрим на звезды и разговариваем с ним. Я приучила Аялу рассказывать ему, как прошел ее день, а потом я говорю о том, как мы устраиваем здесь нашу новую жизнь, – произнесла Бат-Шева и поджала колени к груди.

У Рены навернулись слезы. Слушая про Бенджамина, она невольно задумалась о собственном муже. Рена закрыла глаза руками и попыталась подумать о чем-нибудь хорошем, но все же не сдержалась и расплакалась.

– Не стоит мне на вас обрушиваться, но я так больше не могу, – проговорила Рена сквозь рыдания.

– Все в порядке, можете мне все рассказать.

Рена сама не знала, почему вдруг решилась довериться Бат-Шеве. У нее ведь здесь были давнишние подруги. Но то, что Бат-Шева жила особняком, вселяло спокойствие. Что бы Рена ей ни рассказала, было больше шансов, что это останется между ними.

– У меня твердое ощущение, что, понимаете, он делает то, чего не должен бы. Мне-то он ничего не говорит, – с горечью признала Рена, – потому что мы вообще едва ли общаемся последнее время.

Бат-Шева слушала, и Рена поведала о том, что они с Марти неделями живут молча, с перерывами на ссоры, когда орут друг на друга, выплескивая накопившуюся злобу. Но это еще не самое плохое. Имелись подозрения, что у Марти завелась подруга. Никто не хотел этого обсуждать, потому что Марти – очень уважаемая фигура, член совета школы и синагоги и даже бывший вице-президент, и невозможно вообразить, чтобы один из наших был способен на такое. Но он уже не раз был замечен в отеле «Пибоди» за бокалом вина с неизвестной рыжеволосой женщиной.

Рена вспомнила времена свадьбы. Теперь она уже не та невинная невеста, запечатленная на видеопленке, светящаяся от счастья и полнейшего довольства, которые ей, конечно же, принесет замужество. Она повстречала Марти в девятнадцать. Он был красив, интересен и обаятелен. Он знал, чего хочет от жизни: уже два года он работал в банке. Ровно через год после знакомства они поженились.

– Если мы разведемся, об этом будут судачить везде и всюду. Мне невыносима мысль, что я стану предметом обсуждений за каждым субботним столом, – призналась Рена.

Бат-Шева обняла ее.

– Знаю, каково это, когда о тебе говорят, но я поняла одну вещь: иногда надо пускать все на самотек. Бессмысленно пытаться угодить всем вокруг.

Рена всхлипнула. Если бы только она могла вот так запросто перестать тревожиться о том, что скажут о ней люди. Но ей надо было держать марку: идеальная дочь и идеальная жена. Она обязана хорошо выглядеть, не раскисать и улыбаться, несмотря ни на что.

Бат-Шева поставила кружку и поднялась с дивана.

– Хочу показать вам одну вещь, которую я написала после смерти Бенджамина. Я повесила ее у кровати, чтоб, просыпаясь, помнить о том, что, как бы мне ни было грустно, все непременно будет хорошо.

Она взяла Рену за руку и повела в спальню. Кровать со скомканными простынями и одеялом занимала почти всю комнату. На туалетном столике валялись маленькие стеклянные бутылочки, сухие цветы и легкие полупрозрачные шарфики. Но Бат-Шеву нисколько не смущал этот бардак. Она не стала оправдываться, что как раз собиралась прибраться, когда позвонила Рена, что Аяла перевернула все вверх дном в поисках игрушки. Она не попыталась быстренько все оправить, запихнуть под кровать колготки, сунуть под подушку нижнее белье.

– Вот она, – объявила Бат-Шева. – Это моя любимая картина.

Рене показалось, что она выглядит в точности как остальные. По огромному холсту без рамы бежали волнистые синие и зеленые линии – цвета моря. Вихрем свивались яростные плотные мазки. В центре среди линий возвышалась размытая фигура в белом.

– После смерти Бенджамина мы с Аялой ездили на океан. Больше всего люблю его зимой, когда мы там одни. Я заходила в воду, совершенно ледяную, но почему-то мне становилось легче: под ударами волн я чувствовала, что есть в этом мире сила несравнимо мощнее меня. И это я хотела передать в картине, – пояснила Бат-Шева.

Рена всматривалась в линии, пытаясь углядеть то, что описывала Бат-Шева. Но видела лишь синие и зеленые завитки. Не желая обидеть Бат-Шеву, она выдавила улыбку.

– Спасибо, что поделились со мной. Мне стало много лучше, правда.

Она собралась было поблагодарить Бат-Шеву за гостеприимство и распрощаться, как вдруг поняла, что́ все время не давало ей покоя. В доме не было ни единой фотографии, ни семейных портретов у кровати, ни Аялы, ни даже Бенджамина. Рена вроде бы видела несколько альбомов на книжной полке, но они явно были заткнуты подальше и вряд ли Бат-Шева пересматривала их каждый день. Так не похоже на ее собственный дом, где все поверхности были заставлены фотографиями улыбающихся членов семьи, как будто можно сохранить только счастливые моменты и вымарать остальное. Бат-Шева появилась здесь без прошлого, без свидетельств прежней жизни. Может, фотографии напоминали о вещах, которые она предпочитала оставить позади; следы прошлого могли омрачить будущее.

Рена выглянула из окна напротив кровати и сквозь почти прозрачные белые занавески увидела знакомый лабиринт улиц, разбегающихся в обе стороны. Ей показалось, это больше походило не на реальное место, где реальные люди заняты своими непростыми жизнями, а на город кукольных домиков, где все ярко, жизнерадостно и очень основательно устроено. Дома и садики в полном порядке, хозяева надежные и безмятежные. Рена представила Бат-Шеву, которая лежит в одиночестве на этой кровати и смотрит в окно, и наконец поняла, почему она приехала в Мемфис.

4

В следующий четверг многие из нас прогуливались по рядам кошерной лавки Кана, изучая новинки, заказанные мистером Каном. Магазинчик был небольшой, высокие полки ломились от кошерных продуктов: казалось, они вот-вот выплеснутся на улицу потоками мацы Штрайта, фаршированной рыбы Манишевица, сыра Миллера, кедемского вина и имперских цыплят. В обычных продуктовых водились кое-какие кошерные продукты, на них значилось O/U, O/K, Star-K – что-то вроде тайных кодов, понятных нам одним. Но многого там было не найти, поэтому мы всегда заходили в лавку за свежей курицей и кукурузной мукой для панировки, нежирной заправкой для салата, мукой из мацы, жарким из говядины и солеными помидорами.

– Такого я еще не видела! – воскликнула Рена Рейнхард. – Готовый паштет со вкусом печенки.

Она положила в корзину две упаковки. Муж обожал домашний печеночный паштет, и раньше Рена часами возилась с готовкой, но теперь, когда они бесконечно ругались, она больше не собиралась горбатиться. Пусть сам делает, если так уж приспичит.

Ципора Ньюбергер пробежалась по списку покупок, вытащила из сумочки карандаш и принялась вычеркивать то, что уже лежало в корзине.

– Осталось только три пункта, – она покачала головой. – У них опять закончились железные мочалки.

– Разве в «Пигли Уигли» их нет? – спросила Рена. – Мне кажется, я видела вчера.

Ципора пожала плечами. Она не ходила в «Пигли Уигли». Хотя там и продавались кошерные продукты, она считала, что само название делает все мероприятие трефным. Разок она все же наведалась, и там оказалось в точности так, как она опасалась: огромные изображения улыбающихся красных свинок на стенах, на тележках, даже на пакетах молока. У Ципоры было ощущение, что ее пытаются соблазнить: отведай хоть немножко бекона, хоть ломтик ветчины! Сердце бешено заколотилось, и она выскочила на улицу.

Пока Ципора выясняла у мистера Кана, когда ожидается поставка кошерных железных мочалок из Бруклина, в лавку влетела Бат-Шева. Она схватила тележку и усадила в нее Аялу. Быстро объехала магазин, не остановившись сравнить меню для шабата, спросить рецепт новых закусок или особого десерта. Тележка наполнялась вещами, которые покупает только тот, кто сам не готовит: замороженные рыбные палочки, консервированная фасоль и ячменный суп, упаковка крекеров, виноградное желе и две халы.

– Кто-то явно очень спешит, – отметила Бесси Киммель.

– Она же из Нью-Йорка, чего вы хотите? – покачала головой Хелен Шайовиц.

– Не знала, что у нее есть куда так торопиться, – сказала Бесси.

– Хотела бы я, чтобы мне было куда, – произнесла Хелен. Она носилась весь день: от зубного через химчистку на занятия щадящей аэробикой, на которые записалась недавно, – и ничто из этого ее, прямо скажем, не манило.

Бесси потрепала Хелен по плечу.

– Что-то не так?

– Просто устала. Устала готовить на шабат. – Хелен потерла лоб, пытаясь унять головную боль.

Знакомое нам чувство. Неделя за неделей мы проводили половину четверга и всю пятницу за готовкой и уборкой, и хоть раз хотелось бы передышки. Стоило закончиться шабату, уже надо было думать о следующем: озаботиться новым меню, позвать новых гостей, снова чистить серебро и гладить скатерти.

– Купи готовую еду, – посоветовала Бесси. – Я так все время делаю. Покупаю в «Шик перекусе», сдабриваю солью-перцем и перекладываю на свои блюда.

– А что, если кто-то спросит рецепт?

– Придумай. Пара яиц, оливковое масло, ложкой муки больше или меньше – какая разница? – сказала Бесси. Чтобы подбодрить Хелен, она решила рассказать историю, которой ни с кем еще не делилась. – Как-то к нам на ужин были званы Леви, а у меня не осталось времени на картофельный кугель. У меня был какой-то очень замысловатый рецепт с яичными белками и ста разными приправами. Я только собралась затеяться, но смотрю – шабат уже через час. Схватила готовую смесь и быстренько все состряпала. Подала, не говоря ни слова. И представь, миссис Леви принялась нахваливать, сказала, что такого кугеля в жизни не ела, а ты ж понимаешь, ей есть с чем сравнивать. Она спросила рецепт, и я дала тот самый замысловатый. На следующей неделе она мне позвонила: ей не давался правильный вкус, что она сделала не так? Я велела дословно следовать рецепту, и тогда все получится. Она до сих пор думает, что что-то делает не так.

Хелен с Бесси засмеялись, и Хелен представила, до чего это приятно – провести миссис Леви. Хотя они и были лучшими подругами, слегка осадить ее совсем бы не помешало. Но Хелен не смогла бы провернуть такую штуку, как Бесси. Одно дело – сознательно утаивать один ингредиент в рецепте, но на откровенную ложь она не готова. Это подрывает всю систему обмена рецептами.

А Бат-Шева тем временем покончила с покупками и направилась к кассе. Она выкладывала продукты из тележки, когда в магазин вошла Мими Рубин, жена раввина. На ней были нежно-розовая блузка с жемчужными пуговками, длинная цветастая юбка и такой же шарф на голове; так она обычно и одевалась, и эти пастельные оттенки действовали на нас умиротворяюще, именно такой мы и хотели видеть нашу ребецн. Покрытая голова не добавляла ей строгости, как это часто бывало у других женщин, покрывавших голову. Напротив, только ярче горели ее карие глаза, а на лице светилась милая приветливая улыбка.

Бесси и Хелен радостно ей замахали: встретить Мими всегда было настоящим подарком. Сколько бы мы ни пересекались, каждый раз казалось, мы не виделись годами. Мими помахала в ответ, но не подошла, а заметила Бат-Шеву и направилась к ней.

– Я Мими Рубин. Мы говорили по телефону перед вашим приездом.

– Да, конечно! Очень приятно наконец познакомиться, – сказала Бат-Шева.

– А это, должно быть, Аяла?

Аяла сосала леденец на палочке, который стянула с полки (большой вопрос, собиралась ли Бат-Шева за него платить).

– Поздоровайся с Мими, – велела Бат-Шева, как будто не замечая, что все дети и даже подростки обращались к ней «миссис Рубин».

– Мне ужасно неловко, что я так и не поприветствовала вас в нашей общине, – сказала Мими. – Уже и печенье заготовила, чтобы к вам зайти, но дел было невпроворот. И все же нет мне оправдания. Надеюсь, я смогу это как-то исправить.

И то правда. Мими была занята больше обычного. Последние две недели она сильно недомогала, а до этого ездила в Бирмингем ухаживать за больным отцом. Не говоря о том, что и готовить с приездом Йосефа приходилось больше.

– Все в порядке, – заверила ее Бат-Шева. – Мне очень помогли ваши слова. Всё как вы и говорили; я легко могу представить, что мы здесь приживемся.

– Очень рада. Надеюсь, скоро вам будет казаться, что вы здесь были всегда.

– Да, будем надеяться. Но после смерти Бенджамина я поняла, что нет смысла загадывать далеко вперед.

– Потихоньку-помаленьку, – согласилась Мими.

– Точно! – подхватила Бат-Шева.

Они улыбнулись друг другу, и Ципора, Рена, Хелен и Бесси почувствовали себя брошенными. Значит, как и предположила миссис Леви, прежде чем переезжать, Бат-Шева звонила Мими и расспрашивала про общину. И теперь между ними явно установилась некая связь. Увлеченная разговором с Бат-Шевой, Мими не замечала, как Хелен и Бесси украдкой подсматривают за ними из-за аккуратных пирамидок консервированного супа, как Ципора и Рена прислушиваются, притаившись в отделе замороженных продуктов, и стараются побороть ревность. Если раввин был нашей душой, Мими была нашим сердцем. Мы любили ее как сестру, мать или дочь. В ее сияющем лице мы видели доброту, напоминавшую о том, какими мы хотели бы быть.

– Почему бы вам с Аялой не прийти к нам в пятницу на ужин? Мы бы наконец получше познакомились, – предложила Мими.

– С удовольствием, – ответила Бат-Шева.

– Я пригласила Фельдманов. Вы уже встречались с Бекки? Ее муж в отъезде, но они с дочкой Широй придут.

Бат-Шева расплатилась за покупки наличными – кредит ей еще не открыли, – и, когда она уже выходила, Мими крикнула вслед: «До завтра! Я не хожу в синагогу в пятницу, так что приходите после зажигания свечей».

В пятницу днем мы позвонили Мими пожелать ей хорошей субботы. Мы попытались исподволь подвести разговор к Бат-Шеве. Разузнать напрямую было никак нельзя, так у нас не делалось. Правильнее было так закинуть удочку и задать нужные вопросы, чтобы тема Бат-Шевы всплыла как бы сама собой.

– Тебе сейчас, конечно, недосуг, но я хотела пожелать хорошей субботы. Ждешь вечером гостей? Ах, неужели? Как мило, – сказала Рэйчел Энн Беркович за час до зажигания свечей. – И как оно получилось? Я ведь и сама думала ее позвать.

– Видела тебя вчера у Кана. Заскочила за говяжьим фаршем детям на ужин, но ты была так занята разговором, не хотелось отвлекать, – сообщила Рена Рейнхард всего за двадцать минут до шабата.

Но ничего нового Мими не рассказала, и хотя говорила она мягко и терпеливо, мы уловили нотки упрека: в своей деликатной манере она настаивала, что Бат-Шеве надо дать шанс. Мими часто напоминала, что в наших силах менять мир, для начала исправляя хотя бы маленькую его часть вокруг себя. Никогда не знаешь, говаривала она, когда улыбка или доброе слово изменят кого-то на всю жизнь. Мими никогда ничего не высказывала резко и прямо, но ненавязчиво побуждала нас быть лучше.

Когда мужчины ушли в синагогу, миссис Леви надумала навестить Мими. Это хорошая возможность еще порасспросить Бат-Шеву, и ей бы очень хотелось еще повидаться с Аялой. Но чтобы ее не сочли уж слишком пронырливой, миссис Леви постаралась скрыть свои истинные намерения.

– Разумеется, я иду вовсе не для того, чтобы шпионить за Бат-Шевой, – заявила она. – Я сто лет не была у Мими, вот и все. И если там вдруг окажется Бат-Шева, что с того?

Она двинулась вниз по улице и свернула за угол, одетая в зеленый бархатный халат с золотой оторочкой, который носила всегда по пятницам, даже при гостях. «Он как платье», – говорила она всякий раз, когда кто-то из нас высказывал недоумение ее пусть даже и короткими вылазками за продуктами. Дочери критично отзывались об этом ее обыкновении, но муж всегда заверял, что она выглядит прекрасно в любом одеянии. По правде говоря, Ирвингу так нравилось, как она выглядит в этом халате, что он каждую Хануку покупал ей новый.

Миссис Леви прибыла к дому, как раз когда раввин и Йосеф отправлялись в синагогу.

– Мир вам, рабби. Здравствуй, Йосеф! Я с нежданным визитом к вашей чудесной жене, – заявила она.

– Прошу, заходите, – сказал раввин, и они с Йосефом поспешили по дорожке.

– Эй! – окликнула миссис Леви через сетчатую дверь. – Есть кто дома?

Мими, увидев, кто стоит на пороге, улыбнулась. Что уже было хорошим знаком, потому как не в очень далеком прошлом случились кое-какие обиды. Долгая история, но суть в том, что миссис Леви посчитала, что она, а не Мими сердце нашей общины. Миссис Леви полагала: тот факт, что Мими – жена раввина, не дает оснований претендовать на это звание; по ее мнению, это отдавало протекционизмом. Было непривычно, что кто-то не в ладах с Мими, и мы не понимали, что делать. В конце концов решили не замыкаться на раздоре, а подождать, пока все рассеется само собой.

– Какой приятный сюрприз! – сказала Мими.

– Чудесный вечер! Я вышла прогуляться и решила заодно вас повидать.

– Проходите, садитесь. С минуты на минуту придут Фельдманы и Бат-Шева.

Миссис Леви прошла в гостиную.

– Как мило. Не знала, что вы пригласили Бат-Шеву. Такая интересная женщина. И вполне себе история за плечами, верно?

– Думаю, как у всех нас, – ответила Мими. У Мими-то точно. Она была дочкой раввина из Бирмингема и младшей после пяти братьев. Отец обучал ее как сыновей – в те времена так никто не делал, мы всегда поражались, как много она знает. В старших классах Мими ходила в обычную среднюю школу, потому что в Бирмингеме не было дневной, а потом поступила в Барнард-колледж в Нью-Йорке. И она никогда не переставала быть религиозной – внешние силы не имели над ней власти.

А у нее самой какая история, задумалась миссис Леви. Она родилась в Мемфисе, выросла в Мемфисе, вышла замуж в Мемфисе и, скорее всего, умрет в Мемфисе. Маловато драмы, надо признать.

– Но такой необычной истории, как у Бат-Шевы, по-моему, ни у кого нет, – сказала миссис Леви. – Я на днях как раз думала, каково здесь будет такого рода человеку. Смею предположить, она привыкла совсем к другой жизни.

Миссис Леви уселась на диван и посмотрела на Мими в надежде, что та поделится недостающей информацией. В конце концов, она даже не поленилась дойти досюда, хотя еще надо приготовить салат и накрыть на стол. Но Мими не сдавалась. Только загадочно улыбнулась, отчего миссис Леви лишь утвердилась в мысли, что от нее скрывают какую-то грандиозную тайну. Пока она размышляла, как бы ее выведать, пришла Бекки Фельдман с шестнадцатилетней дочкой Широй. Они явно поругались по дороге. Щеки Ширы пылали от злости, и она старалась держаться подальше от матери. Но Бекки, желая произвести благоприятное впечатление, улыбалась и вела себя как ни в чем не бывало.

– Хорошей субботы, – бодро пожелала она.

Беседа возобновилась, но ушла так далеко от Бат-Шевы, что вернуться к интересующей ее теме миссис Леви уже не могла. Обсуждались привычные дела – результаты молодежной лотереи и одежда в «Goldsmith’s»: так мало длинных юбок, как же быть? Ну и, само собой, пришедший зной. Такой жары еще не случалось на нашей памяти, все были вялыми и едва вылезали из кондиционированных домов и машин.

Ширу разговор не интересовал. Она откинулась на спинку дивана и изучала потолок. В своей короткой юбке, грубых ботинках, супероблегающем свитере с коротким рукавом она словно сошла со страниц модного журнала. В этом году серьезные перемены коснулись хорошенького лица Ширы. Она по-прежнему училась на отлично, все по-прежнему только и говорили, какая она редкая умница, но у нее появилась новая манера разговаривать, почти не разжимая рта и отводя глаза.

– Как прошли каникулы? – спросила Ширу Мими. – Тяжело, наверное, когда лето заканчивается?

– Ага, – кисло ответила Шира.

– Шира, ты с каждой нашей встречей все краше и краше, – сказала миссис Леви, надеясь ее задобрить.

И тут появились Бат-Шева с Аялой. Вместо того чтобы робко и почтительно постучать, как поступили бы мы, будь мы новенькими в общине, они просто сразу зашли в дом. Мы не запирали двери, и тем не менее были некие негласные правила, куда можно или нельзя сразу заходить: к родственникам и друзьям – да, но в дом раввина – никогда.

– Есть кто дома? – послышалось из коридора.

Мими поспешила встретить Бат-Шеву.

– Я так рада, что вы все смогли прийти, – сказала она.

Бат-Шева вошла в гостиную и втиснулась на диван между миссис Леви и Бекки. Она уже собиралась посадить Аялу на колени, но миссис Леви помахала девочке рукой. Аяла отлепилась от Бат-Шевы и подошла обнять ее.

– Привет, милая. Не хочешь ли ко мне на коленки? У меня тут столько места, обидно, если оно зря пропадет без маленькой девочки, – промурлыкала она сладким голоском, которым всегда разговаривала с детьми.

Аяла кивнула и улыбнулась, и миссис Леви водрузила ее на колени.

– Ну разве не прелесть! – воскликнула миссис Леви. Она оправила на Аяле розовую водолазку, слегка замятую у воротничка. Это был один из даров Рены Рейнхард, и сидела она отлично.

– Кажется, у Аялы появился новый друг, – заметила Мими. Она повернулась к Бат-Шеве.

– Вы со всеми знакомы? – спросила она и, не дожидаясь ответа, представила гостей: – Это Бат-Шева и Аяла. А это Бекки Фельдман и ее дочь Шира, а с миссис Леви вы уже встречались.

– Как поживаете? – произнесла миссис Леви и кивнула.

Повисла небольшая пауза. Бекки занялась непослушными волосами Ширы, упрямо падавшими на лицо, миссис Леви откашлялась. Нельзя было возвращаться к прерванному разговору – о мелком ремонте Академии Торы, успеют ли его закончить к началу занятий, всего через две недели. Вряд ли стоило это обсуждать с Бат-Шевой, наверное, это чересчур провинциально для такой особы, как она. Но что ей было интересно, никто не знал.

– Расскажите еще про то, откуда вы, Бат-Шева, – попросила Мими.

– Мы жили в Нью-Йорке. Я только переехала и сразу встретила Бенджамина. – Бат-Шева обвела всех взглядом. – Вы, наверное, его знали.

– Конечно, знали. Я училась в старших классах с его матерью, его бабушка с дедушкой жили на одной улице с моими родителями. А его дядя был недолго женат на моей четвероюродной сестре. Но это уже другая история, – сообщила миссис Леви, легонько подбрасывая Аялу на коленках. – А откуда вы родом, Бат-Шева?

У новичков всегда это спрашивали; по ответу можно было много узнать о человеке. Если спрашивали миссис Леви, она с гордостью говорила: ее семья из Мемфиса. Не просто прожила здесь одно-два поколения, но издавна укоренилась в самом что ни на есть сердце города.

– Я только один раз была в Нью-Йорке и не понимаю, как можно там жить, – вставила Бекки. – Все куда-то несутся, столько народу, грязища.

Она уже собиралась поведать историю о том, как ее там чуть не обокрали, но миссис Леви бросила на нее многозначительный взгляд.

– Ш-ш, Бекки. Так откуда вы, Бат-Шева, будете?

– Я жила во многих местах, но родилась в Вирджинии, – ответила Бат-Шева.

– А где в Вирджинии? – поинтересовалась Бекки. – У меня кузен из Ньюпорт-Ньюс. Его отец был там раввином. Может, вы его знаете?

– Я выросла в Хэмптоне. Это совсем рядом с Ньюпорт-Ньюс, но я, скорее всего, не знала раввина.

Мы ни на минуту не забывали о том, что Бат-Шева перешла в иудаизм, но довольно усиленно делали вид, будто она всегда была еврейкой. Однако неудобная тема все равно всплыла. Само собой, Бат-Шева не знала раввина из ньюпортньюсовской синагоги. Когда доходило до сравнений, кого мы знаем и откуда, с какого юношеского слета, из какого летнего лагеря или колледжа, нам не было равных в еврейской географии.

Бекки готова была сквозь землю провалиться после своей оплошности. Она могла поклясться, что слышала, как Шира что-то пробормотала, то ли «отличный ход, ма» или, может, «так держать» – она теперь вечно отпускала саркастические ремарки. Просторная комната словно сжалась вокруг Бекки, мягкие диванные подушки стали ей тюрьмой, а повисшая тишина – напоминанием о ляпе. Однако опрометчивость Бекки позволила миссис Леви подобраться к кое-какой информации. Теперь, когда тема затронута, можно наконец задать вопрос вслух. Уже не одну неделю мы ходили вокруг да около, и, если Бат-Шева не собиралась давать прямой ответ, миссис Леви была намерена сама разоблачить ее.

– Могу ли я спросить, – начала миссис Леви, – что именно заставило вас перейти в иудаизм?

Вот так, вопрос прозвучал, и задать его оказалось проще, чем она думала. С небес не посыпались молнии, комнату не огласили изумленные охи и ахи. Даже Бат-Шева не выказала удивления. Напротив, она улыбнулась миссис Леви, довольная возможностью поговорить об этом.

– Меня всегда тянуло в иудаизм, словно Всевышний звал меня, – сказала она.

– Неужели? – бросила миссис Леви. Ее Всевышний никогда не звал, и вообще-то она четко помнила, как они учили, что в наше время Он больше не обращается к людям напрямую.

– Я гуляла по городу в пятницу вечером и проходила мимо синагоги, хотя тогда я еще не знала, что это. Двери были открыты, и я зашла. Никогда не видела ничего подобного. Зал был полон жизни. Люди пели, хлопали, раскачивались взад-вперед. Я тоже стала раскачиваться и петь. Я не знала слов и ничего не понимала, потому что они были на иврите. Но это не имело значения. Может, они всегда таились где-то глубоко во мне, может, были частью моей жизни в других временах и краях.

– Это не похоже ни на одну синагогу, в которых мне доводилось бывать. Вы уверены, что она была ортодоксальной? – спросила Бекки. – Насколько я слышала, в Нью-Йорке все синагоги снаружи одинаковые.

Бекки никогда не бывала в неортодоксальной синагоге, но ее четвероюродный брат принадлежал консервативной ветви иудаизма, что, полагала она, делало ее в некотором роде экспертом в этом вопросе.

Миссис Леви оборвала ее:

– Мы слушаем, Бат-Шева. Что же было дальше?

– Ко мне подошла женщина и протянула руку. Мы стали раскачиваться вместе. Слова закончились, все вновь и вновь пели только саму мелодию. И это уже не звучало как пение отдельных людей. Все голоса слились в один. Когда началась следующая молитва, женщина взяла меня за руку и отвела на место рядом с собой, в первом ряду женской стороны. Она дала мне сидур, и я стала читать на английском. Потом все принялись танцевать, меня тоже подхватили в хоровод женщин. Мне казалось, я делала это всю свою жизнь. И тогда-то я поняла, что нашла то, чего мне всегда не хватало.

– Вам всегда чего-то не хватало? – решила уточнить миссис Леви.

– Перед тем как перейти в иудаизм, я ощущала в жизни огромную дыру, как голод, только гораздо глубже.

– Но почему вы были уверены, что хотите стать еврейкой? – спросила миссис Леви. Она не могла взять в толк, зачем кому-то добровольно взваливать на себя выполнение стольких заповедей. Ей с трудом удавалось все их упомнить, а ведь она в этом с самого рождения.

– Просто показалось правильным. В юности я знала одну еврейскую семью. Их мать по пятницам зажигала свечи, и я заходила к ним посидеть. Она зажигала их для каждого из своих детей и как-то спросила, хочу ли я, чтобы и для меня зажгли одну. Мне нравилось смотреть, как моя свеча горит рядом с другими. Годы спустя, когда я очутилась в той синагоге, все стало на свои места. Я хочу верить, что некая рука всегда вела меня к иудаизму.

Слушая ее рассказ, миссис Леви словно заново вдруг ощутила, что иудаизм и в самом деле хорош. Если такие, как Бат-Шева, стремились стать евреями, в иудаизме определенно что-то есть. Не то чтобы у нее были сомнения (ну или, по крайней мере, она ни разу всерьез в этом не усомнилась), но получить подтверждение со стороны не лишне. Всякий раз, как миссис Леви слышала о людях, оставивших иудаизм, она испытывала укол беспокойства. Может, они знали что-то, о чем не догадывалась она? Были ли они умнее ее? Считали ли теперь ортодоксальных евреев недалекими, отсталыми и суеверными? Но если Бат-Шева выбрала иудаизм по своей воле, можно немного выдохнуть. Миссис Леви искренне улыбнулась ей. Как знать, может, эта новенькая здесь очень даже приживется.

– Давайте вернемся к вашей истории, – сказала миссис Леви, желая дослушать до конца. – Что было дальше?

– Когда служба закончилась, женщина поцеловала меня в щеку и пригласила к ним на субботний ужин. О стольком хотелось ее расспросить, но я решила, что лучше все прочувствовать, а волнующие темы отложить на потом. У нее в гостиной стоял огромный стол. Еще не рассаживались, потому что она никогда не знала, сколько человек придет. Гости были отовсюду. Некоторые, вроде меня, еще ни разу не отмечали шабат, другие делали это каждую неделю. Мне и в голову не пришло сказать, что я не еврейка. Никому не было дела, откуда я. Важно лишь, что я там и счастлива там быть.