Элмер Мендоса

Любовник Дженис Джоплин

Глава 1

Пусть холодно — никому до этого нет дела. Плохая погода не помеха парам, что танцуют далеко в горной сьерре под волшебным светом луны у ворот сарая, где в полумраке играет магнитола с единственной кассетой. «А что еще нужно для счастья?» — размышляла Карлота Амалия Басайне, наблюдая за парнями, которые дурачились в сторонке, поскольку им не досталось девушек для танцев. Она подумала, не пойти ли позабавиться вместе с ними, но потом решила, что сегодня хочет чего-то другого. Танцевать ей нельзя, это все знали: Карлота помолвлена с Рохелио Кастро, а значит, она теперь отрезанный ломоть. Посему никто из парней не осмеливался и близко к ней подойти, даже эти ребята, которые предпочитали развлекаться тем, что издевались над Давидом Валенсуэлой, награждая его подзатыльниками и тычками в спину с криками: «Закрой хлебало, каброн, а то муха залетит!» Они лишь недавно вернулись с побережья или из Соединенных Штатов, куда ездили на заработки, а те, кто оставался здесь, неплохо получали на сборе урожая индийской конопли и опиумного мака, а как же иначе — «золотой треугольник» день ото дня становился все могущественнее! Только простофиля Давид по-прежнему ходил в деревенских дурачках. Однако не такой уж он и дурачок, думала Карлота, не тащит же в рот букашек, не несет всякую чушь! Просто немножко заторможенный, не от мира сего — в общем, простофиля, но зато простодушный и милый в отличие от всех остальных. Давид размышлял, как поступить — ему всегда не хватало решительности, — а парни тем временем не переставали отвешивать ему тумаки и портить настроение. Спасаясь от издевательств, он приблизился к танцующим, но столкнулся с невестой Рохелио Кастро и зарделся под ее лукавым взглядом.

— Привет! — поздоровался Давид и хотел было пройти мимо, но, услышав голос Карлоты: «Давид!», встал как вкопанный. — Чего тебе? — спросил он испуганно, разинув рот, и девушка ответила:

— Пойдем танцевать! Началась новая песня, а Давид подумал о Рохелио Кастро; по слухам, он прикончил шестерых в Санта-Аполонии — или больше, чем шестерых? — во всяком случае, в Вердуго трупов было четыре. И тогда Давид сказал себе: «Лучше б ты вообще ее не замечал». Но отказываться от заманчивого приглашения не хотелось — да и кто из парней, обитающих в окрестной сьерре, отказал бы ей? Однако это означало бы посягательство на права жениха, что грозило большими неприятностями! Давид смущенно замялся. Девушка заглянула ему в глаза:

— Не хочешь? — И Давид увидел, как она облизнула губы розовым языком.

«О господи, одно дело, если бы ты сам ее пригласил, и совсем другое, когда она тебя чуть ли не силком тянет!» Но ведь отец наставлял его, что любовь опасна, смертельно опасна! Давид не раз слышал пение Карлоты в доме по соседству: «Как слиток с формой — я и мой Хуан!»; охотясь в горах — мама велела поймать броненосца, ей нужен жир, чтобы вылечить сестренку от кашля, — он часто представлял себе, как Карлота раздевается у него на глазах; многие годы мечтал о ее бархатистых зеленых глазах, о белизне стройного красивого тела! Девушка, похоже, знала об этом, а если не знала, то догадывалась: женщины всегда чувствуют, когда нравятся мужчине. Давид понурился, пробормотал:

— Ладно, — и покорно пошел вслед за ней к слившимся в танце парам — молодежь у них в деревне изысканным манерам не обучена.

Карлота расстегнула свою красную курточку, и они начали танцевать. Давид вел неловко, не решаясь прижать ее к себе, и девушка подзадорила его:

— Ну же, Давид, не будь таким застенчивым! Обними меня, иначе что это за танец!

И тогда они плотно прильнули друг к другу. А поскольку куртка Карлоты была расстегнута, ее груди уперлись в Давида, и у него возникла эрекция. Тут ему стало чертовски обидно: боже милостивый, ну почему так происходит, вот женщина, которую он любит, каждый день видит или слышит ее голос со двора и из кухни своего дома, и именно в такую минуту он должен сдерживать себя! Давид отставил ногу в сторону наподобие известного комика Кантинфласа — разве не предупреждала его мать, что грешно касаться того места! — да только в молодой крови мудрость выкипает; в конце концов, Давиду и двадцати еще нет, а Карлоте только недавно исполнилось шестнадцать. И очень скоро он перестал сопротивляться желанию и всем телом прижался к девушке.

Холод стоял немилосердный, но собравшиеся либо пили, либо танцевали, и непогода им ничуть не мешала. Сквозь легкий туман Давид наблюдал, как многие пошатывались после долгого потребления мескаля местного производства. Тогда он закрыл глаза и погрузился в ощущения чуть влажного ушка Карлоты, ее притиснутых к нему ног, аромата волос. «Ах, как я хочу тебя в жены, — думал Давид, — давай уйдем сегодня вместе прямо ко мне домой, или сбежим в Дуранго, или в Кульякан, туда добираться ближе, можем полететь на самолете или даже уехать верхом!» Карлота Амалия полегоньку подогревала его пыл; нельзя сказать, чтобы сосед вызывал у нее восторг, но, во всяком случае, не был неприятен — довольно привлекательный, опрятный. Жалко только, что ненормальный. Опять же, помолвка с Рохелио Кастро лишила ее возможности заигрывать с другими парнями; два заезжих молодца, не пожелавшие считаться с местными обычаями, уже поплатились жизнью за это. Когда она была совсем маленькой, Давид ей очень нравился, но по мере взросления Карлота стала обращать внимание на его странности и недостатки, о которых говорили люди и которые делали юношу таким непохожим на всех остальных: постоянно открытый рот, слишком крупные передние зубы… Жаль, жаль! Однако сейчас Карлоте хорошо с ним; она не собиралась заходить так далеко, но поддалась упоительному танцу, который возбуждал ее все больше; в итоге ей даже пришлось начать разговор, чтобы сохранить хотя бы видимость соблюдения приличий.

— Я слышала от Дуке, что ты убил трех диких кроликов подряд тремя камнями. Ты в самом деле умеешь так метко бросать?

— В общем, да, более или менее. — Давид прикидывал в уме, сколько у них могло бы родиться детишек; пожалуй, четверо: две девочки и два мальчика.

— Аты любишь кроличье мясо? — не унималась Карлота.

— Люблю. — Лучше шесть девочек и шесть мальчиков. — А оно тебе больше нравится тушеное или жареное?

— Тушеное, а тебе?

— Жареное. А ты можешь попасть камнем в крысу с десяти метров?

— Не знаю, не пробовал.

— А в тарантула?

— Ну, этих тварей я просто давлю ногами!

Давид совсем потерял голову, все недавние сомнения и неуверенность куда-то улетучились. Он держал в своих объятиях неземное тело женщины и наслаждался ощущением приближающегося оргазма. Карлота, чувствуя его мужскую упругость, спохватилась — это уж слишком, всему есть предел, лучше продолжить беседу о кроликах, однако, с другой стороны, ей тоже стало невмоготу сдерживать себя, да их и не видит никто, они танцуют в темном уголке, а потому позволила ему вести себя все дальше, дальше, дальше… Внезапно Давид, достигнув кульминации, круто выгнулся у нее в руках, так, что, казалось, позвоночник вот-вот переломится. Сильно запахло спермой, и немного испуганная Карлота успокоительно погладила его по шее:

— Ну, что ты, что ты…

Давид замер на несколько мгновений, потом возобновил танец, механически переставляя ноги, тяжело дыша, без тени улыбки… В этот момент кассета закончилась, и Карлота чуть отстранилась. Ей следовало раньше остановить его, ведь они даже не дружат. Впрочем, никто ничего не заметит, кому есть дело до деревенского дурачка! Бедняга…

Времени было около восьми вечера. Двор едва освещался тремя качимбами на солярке. Давид все не отпускал Карлоту, хотя остальные пары разошлись на перерыв.

«Она любит меня, я отведу ее к себе домой и буду содержать на деньги, что зарабатываю на лесопилке, а если Рохелио Кастро воспротивится, мы уедем в Тамасул, куплю ей одежду, а жить пока будем у тети Альтаграсии!» Однако прежде, чем зазвучала обратная сторона кассеты, их разъединил не кто иной, как сам Рохелио Кастро.

— Это еще что за хренотень? Ты что себе позволяешь, козел, недоумок? Забыл, кому принадлежит эта телка? — Он оттолкнул Давида. — Или ты не знаешь, что ее никому, кроме меня, лапать не позволено? — Давид словно язык проглотил. Она вместе учились в начальной школе, и Рохелио уже тогда был порядочной скотиной.

— Перестань, ничего не было! — вмешалась Карлота.

— Тебя не спрашивают! — отрезал Рохелио; от него разило перегаром и марихуаной, и девушка отошла всторону — а что ей оставалось делать? Она понимала, что совершила ошибку; как бы ни хотелось, ей запрещено танцевать даже с деревенским дурачком. Давид словно окаменел, изо всех сил сдерживая внезапные позывы испражниться. Рохелио, наоборот, постепенно успокаивался.

— Всем известно, что эта девчонка принадлежит мне со всеми потрохами, я ее упаковал и опечатал! — В глубине души ему даже стало немного жаль Давида: придурок убогий, ну что он мог ей сделать!

Не тусклые качимбы, а предательница луна осветила давидовские штаны цвета хаки, на которых красноречиво выделялось темное пятно. Рохелио опустил взгляд, и тут словно бес в него вселился.

— Ах ты, ублюдок! — воскликнул он, вынимая из-за пояса револьвер. — Не хватало еще, чтобы дурак из дураков во всей деревне мозги мне пудрил! — Рохелио мог убить Давида сразу, без лишних слов, но ему хотелось прежде хорошенько унизить его. Он обернулся к своей невесте: — А тебе, значит, потрахаться приспичило, сучка недоношенная? Так я тебе мигом устрою, увидишь небо в алмазах! — Потом опять закричал на Давида: — Мужика из себя строишь, каброн? — и выстрелил ему под ноги, отчего тот подпрыгнул на месте. — Ишь, какой мачо вылупился! — Он снова выстрелил, и Давид упал рядом с качимбой; резь в животе стала невыносимой. Рохелио пнул его, метя в половые органы, но не попал. Воспользовавшись тем, что он опустил пистолет, Давид вскочил и бросился прочь со двора. — Ты куда, мать твою! — Рохелио догнал его, загородил дорогу и стал бить ногами. Охваченный ужасом, Давид искал спасения и не находил.

— Мне надо в уборную! — выкрикнул он. Рохелио выстрелил в воздух.

— Стой, пендехо безмозглый!

— Я хочу домой! — Хоть и дурачок, Давид понимал, что наступил его смертный час; в здешних краях, если спор из-за женщины решается посредством пистолета, пиши пропало! Тем более что пистолет находился в руке Рохелио Кастро; его семья славилась по всей округе богатством, нажитым на выращивании марихуаны, и звериной жестокостью. Из семи братьев Рохелио был самым кровожадным.

— Я тебя заставлю оттрахать собственную мать, каброн слабоумный!

Краем глаза Давид увидел, как Карлота Амалия в окружении подруг повернулась к ним спиной, чтоб не смотреть на издевательство. Остальные испуганно замерли на месте; насилие порождает всеобщую трусость. Тогда Давид перевел взгляд на своего врага; Рохелио, прежде чем убить его, картинно поднял к небу пистолет, затем начал медленно опускать. Давид кончиками пальцев нащупал крупный камень и, не раздумывая, движимый инстинктом самосохранения, неожиданно и сильно метнул его. «Пок!» — стукнулся камень о голову Рохелио.

Тот упал замертво. Все произошло так внезапно, что время будто остановилось на мгновение, качимбы на какой-то миг засияли лунным светом, а их тусклые огоньки улетучились неведомо куда. Давид в изумлении посмотрел на окружающих:

— Это я бросил в него камнем? — В ответ на него молча уставились физиономии, вытянутые, как циферблаты часов на картине Дали. — Я попал ему в голову? — Давиду вдруг померещилось, что из ночной тьмы на него глядит лицо отца, окруженное разными зверями. — Папа, я не понимаю, что произошло! — Но воображение уже играло с ним новую шутку; теперь ему привиделись мать и сестры. Давид поискал глазами Млечный Путь, желая убедиться, что не грезит, но не увидел неба из-за тумана, и это окончательно сбило его с толку. А где же Карлота? С ней так хорошо танцевать…

Внезапно в голове Давида словно кто-то проснулся, и он услышал внутренний голос: «Какие испытания меня ожидают? Хоть бы они продлились не слишком долго! В чем дело?» — спросил самого себя Давид, глядя, как люди молча толпятся вокруг трупа Рохелио Кастро, чья рука все еще сжимала пистолет… Потом все разом зашевелились и начали говорить, говорить…

— Кто известит дона Педро Кастро?

— Надо куда-то спрятать дурака, прежде чем сюда явятся братья!

— Позовите его отца!

— Да, не хотел бы я оказаться на его месте!

— Бедняга, что они теперь с ним сделают? Карлота с ужасом взирала на страшную картину. Давид оставался в растерянности. «Я убил его камнем?» Рохелио относился к нему не так уж плохо, а Давид убил его с одного броска камнем по голове, как оленя, однажды встреченного им в горах. «В малой деревне грехи велики!» — заверил его внутренний голос. «Я должен отделаться от этого чертова наваждения!» И уже весь двор заволокло туманом.

— Это все Карлота виновата, — говорили те, кто пил мескаль-чакаленьо. — С какой стати она принялась танцевать, если знает, что помолвлена?

«Надеюсь, он не будет слишком пугаться, ощущая мое присутствие, — прошептал в голове Давида внутренний голос с каким-то механическим отзвуком. — Привыкать всегда трудно».

— Надо вызвать команданте Насарио, — предложил кто-то, и Давид опять почувствовал, как кишечник сжался от позыва опорожниться. Он вспомнил, что несколько дней назад, когда охотился на броненосцев в горном ущелье, у него на глазах команданте Насарио со своими подчиненными расстрелял трех человек, приняв их за партизан. Тюрьма в Чакале была грязной до омерзения, в ней невыносимо смердело дерьмом, которое никто не убирал.

— Команданте Насарио арестует меня? — задал Давид вопрос самому себе, и все тот же голос ответил: «Давид, ты слышишь меня?» — Голос походил на женский, только грубоватый, словно простуженный, либо на высокий мужской, и заполнял голову до отказа, просто распирал ее; Давид теперь слышал только его и ничего не понимал. — «Вижу, это тот случай, когда на правосудие полагаться нельзя!» — Давид в испуге разинул рот.

— Что это, кто говорит?

«Как хорошо, что ты слышишь меня», — заметил голос, а Давида сковал страх. Он стал вглядываться в туман, но не увидел никого, кто хотя бы смотрел на него, все были заняты покойником.

«Не ищи меня, все равно не увидишь, я нахожусь у тебя внутри».

— Внутри?

«Ты только что отправил этого несчастного на тот свет».

— Где ты, кто ты есть?

«Сказано тебе, я внутри, перестань спрашивать одно и то же!»

— Не может быть, чтобы ты находился у меня в голове! «Еще как может! Успокойся, я тебе все объясню!»

— Ты дьявол?

«Нет, я твоя бессмертная часть».

— Что?

«Я карма — то, что возродится к жизни, когда ты умрешь».

— Когда я… Не понимаю. «Ничего, придет время, поймешь!»

— Я не хочу умирать!

«Да не бойся ты, я не причиню тебе зла!»

— Не хочу слышать тебя, ты нечистая сила, оставь меня в покое!

Привлеченные криками, Давида окружили люди.

«Не затевай скандала, — наставительно произнес голос. — Со мной не обязательно разговаривать вслух, я прекрасно слышу твои мысли».

Давид затряс головой:

— Изыди, анафема, я не хочу отправляться в ад! — Он тяжело и часто дышал, затыкал пальцами уши и кричал: — Уходи! Уходи!

Давид даже не замечал, что все остальные столпились вокруг него с выпученными глазами.

— Позвольте пройти! — сказал кто-то, и Давид узнал отцовский голос.

— Папа, я не хочу в тюрьму!

— В тюрьму? Да если они тебя схватят, то сразу убьют! — Отец взял его под руку.

— У меня в голове поселился дьявол!

— Успокойся! Пойдем отсюда! — Они вышли на узкую деревенскую улицу, где стояла приведенная отцом лошадь.

Проскакав верхом с километр, они наконец очутились на проложенной среди низких холмов взлетной полосе. Отец Давида стал всматриваться сквозь туман, пока не разглядел небольшой самолетик; в метре от него под навесом сидел летчик и пил. Отец сразу перешел к делу, но летчик решительно отказался:

— Нет, сеньор, погода паршивая, слишком опасно, сами видите — мы друг друга-то едва различаем. Кроме того, у меня нет лицензии на пилотирование в ночное время.

Ги де Мопассан

— Я все понимаю, а потому плачу тебе двойную цену.

Приключение Вальтера Шнафса

— Да в чем дело, сеньор? — насмешливо спросил летчик. — Я и сам люблю иногда побезобразничать, но не до такой степени, жизнь у меня только одна!

— Хорошо, пять песо, чтобы покрыть все твои издержки!

Роберу Пеншону[1]
Давид слушал отца и ничего не понимал, слишком много всего свалилось на его голову за короткий срок, так что мозг уже не справлялся с новой информацией.

— Я что, должен уехать? Но куда?

С того дня, как Вальтер Шнафс вместе с немецкой армией вторгся во Францию, он мнил себя несчастнейшим из людей. Он был тучен, одышлив, плохой ходок; у него жестоко болели ноги по причине непомерной их толщины и плоскостопия. К тому же, человек мирный, благодушный, чуждый всякого честолюбия и кровожадности, он был отцом четверых детей, в которых души не чаял, и мужем молодой блондинки, чьих забот, нежности и поцелуев ему не хватало по вечерам. Вставать он привык поздно, ложиться рано, любил неторопливо; вкусно поесть и посидеть за кружкой в пивной. Наконец, убежденный, что все приятности жизни кончаются вместе с нею, он искренне — и сердцем, и разумом — ненавидел пушки, винтовки, револьверы, сабли и, в особенности, штыки, сознавая полную свою неспособность управляться с этим стремительным оружием достаточно проворно, чтобы не пострадал его собственный объемистый живот.

«Конечно, ты должен уехать, — ответил ему внутренний голос. — Ты ведь убийца, от таких, как ты, одни неприятности!»

Ночами, завернувшись в шинель и лежа на земле рядом с храпевшими товарищами, он раздумывал об оставленной дома семье и подстерегающих его опасностях. Что будет с малышами, если его убьют? Кто их прокормит, кто поднимет? Они и сейчас-то еле перебиваются, хотя перед отправкой он влез в долги, чтобы обеспечить их на первое время. И Вальтера Шнафса прошибала слеза.

— Замолчи! — выкрикнул Давид, и отец с летчиком обернулись.

Когда начинался бой, ноги у него становились как ватные, и он не падал лишь потому, что понимал: по его телу пройдет вся армия.

— Это кому ж замолчать?

Так, в тоске и страхе, он жил уже много месяцев.

— Он немного не в себе, — пояснил отец. — Ему надо в больницу.

Корпус шел на Нормандию, и однажды роту Шнафса послали в разведку с несложной задачей — произвести рекогносцировку и отойти. Вокруг все было спокойно, никаких признаков организованного сопротивления не обнаруживалось.

— Так покажите его врачу дона Педро Кастро!

Пруссаки неторопливо спускались в небольшую долину, пересеченную глубокими оврагами, как вдруг их остановил сильный ружейный огонь, разом скосивший человек двадцать, и отряд франтиреров ударил на них в штыки из крохотной, размером в ладонь рощицы.

— Нет, я хочу отправить его в одну частную клинику.

— Мне очень жаль, но я не смогу доставить его, — упрямился летчик. Издалека сквозь туман стали доноситься невнятные возгласы. — Я совсем недавно привез Рохелио Кастро, и он велел мне ночевать здесь.

В первый момент Вальтер Шнафс прирос к земле: он так растерялся и перетрусил, что даже не подумал о бегстве. Затем им овладело безумное желание удрать, но он мигом сообразил, что бегает не быстрее черепахи в сравнении с тощими французами, которые прыжками, словно стадо коз, приближались к нему. Углядев шагах в десяти от себя широкий ров, заросший кустами с сухой листвою, и не задумываясь, глубоко ли там, он прыгнул вниз, ногами вперед, как прыгают с моста в реку.

— А, так ты пилот Рохелио? — Мужчина утвердительно поджал губы. — Тогда тебе лучше поскорее уносить ноги. Рохелио только что убили и, похоже, за тобой тоже сейчас явятся. Слышишь, кричат?

Немец стрелою пролетел сквозь чащу перепутавшихся веток с острыми колючками и, расцарапав о них лицо и руки, грохнулся задом на каменистое дно.

— Не пытайтесь мне мозги пудрить, нашли сопляка!

Он поднял глаза и сквозь просвет, образовавшийся при его падении, увидел небо. Этот предательский просвет грозил его выдать, и солдат осторожно, на четвереньках пополз по оврагу под прикрытием переплетенных ветвей, торопясь убраться подальше от места схватки. Потом он остановился и снова присел, затаясь, как заяц, в высокой сухой траве.

— Да с какой стати мне тебя обманывать! Разве не твой самолет приземлился меньше часа тому назад? Ты привез Рохелио на танцы, он там с кем-то девку не поделил, и его убили!

Выстрелы, крики и стоны слышались еще несколько минут. Потом шум боя ослабел и умолк. Вокруг опять воцарились тишина и спокойствие.

— Ни черта себе! — заинтересовался летчик.

— Женщину зовут Карлота, и Рохелио прилетел за ней, правильно? Ну вот, там он и остался, а теперь тебя ищут.

Вдруг рядом что-то шевельнулось. Немец в ужасе подскочил. Это оказалась птичка: она села на ветку, и сухая листва зашуршала. Чуть ли не час после этого Вальтер Шнафс не мог унять сердцебиение.

— Да меня-то за что же?

Спустились сумерки, и мгла затопила овраг. Солдат задумался. Что делать? Что с ним будет? Догнать своих? Но как? Где они?.. И снова начать ту же проклятую жизнь, которой он живет с начала войны, — вечный страх, тревога, усталость, лишения. Нет! На это у него не хватит духа. Он слишком устал от бесконечных маршей и ежеминутной опасности.

— Отец девушки считает, что ты сообщник. — Издалека опять послышался едва различимый крик:

Но что же тогда? Оставаться в овраге нельзя — до конца войны все равно не отсидишься. Конечно, нет. Он не испугался бы даже такой перспективы, если бы мог обойтись без еды; но есть нужно, и притом каждый день.

— Сдавайся!

И вот он один на вражеской земле, с оружием, в форме, вдали от всех, кто способен его защитить. По коже у него побежали мурашки.

Летчик посмотрел на Альфонсо Валенсуэлу и сказал:

Внезапно Шнафса озарило: «Если бы угодить в плен!..» И сердце его затрепетало от страстного, неудержимого желания сдаться французам. Плен! Он был бы спасен, сыт, избавлен от пуль и сабель. Чего бояться, когда сидишь в теплой тюрьме под надежной охраной! Плен! Какое счастье!

И он мгновенно принял решение:

— За десять песо!

«Пойду и сдамся».

— За пять, и отвезешь его вот по этому адресу.

— Эх, да что там, о чем разговор, сеньор Валенсуэла, наша жизнь и сентаво ломаного не стоит! Вы полетите?

Вальтер Шнафс поднялся с намерением, не теряя ни минуты, осуществить свой план. Но тут же остановился: его одолели сомнения и новые страхи.

— Нет, мне лучше побыть здесь.

Кому сдаться? Как? Где? И страшные картины, картины смерти, замелькали перед его глазами.

Давиду не давала покоя его бессмертная часть, решившая выступить в роли советчицы: «Когда кого-то убиваешь, самое верное — спасаться бегством. Немного движения пойдет тебе на пользу».

Бродить в одиночку по полям, когда на тебе остроконечная каска, значит подвергать себя огромному риску.

— Может быть, лучше на лошади? — обратился Давид к отцу.

Что, если он встретит крестьян? Они же, как бездомного пса, прикончат заблудившегося, беззащитного пруссака. Искромсают его вилами, мотыгами, косами, лопатами. С ожесточением побежденных превратят в месиво, крошево.

— Хочешь, чтобы тебя схватил Насарио? Нет, ты полетишь на самолете, и поторопись, пока сеньор не передумал, он отвезет тебя домой к твоим дяде и тете, поживешь несколько дней у них. — Летчик запустил моторы, и Давид захныкал:

А если он попадется франтирерам? Да эти партизаны-фанатики, не признающие ни закона, ни дисциплины, расстреляют его на месте ради забавы, от нечего делать, просто чтобы полюбоваться его муками. И он представил себе, как стоит у стены, а двенадцать винтовок смотрят на него своими круглыми воронеными дулами.

— А как же дьявол? Отец обнял его:

Пусть даже он натолкнется на регулярную французскую часть. Охранение примет его за разведчика, сочтет отчаянным ловким головорезом, в одиночку отправившимся на рекогносцировку, и начнет стрелять. И он уже видел залегших в кустах солдат, которые ведут по нему беглый огонь, а он падает на безлюдном поле, изрешеченный пулями, чувствуя, как свинец дырявит ему тело.

— Не обращай на него внимания, сынок, — и подтолкнул к самолету. — Знаю, как тебе тяжело, но лететь надо, ты же знаешь этих Кастро! Ну, попутного ветра! — Самолетик покатился, а папа остался стоять на взлетной полосе и, удаляясь, постепенно растворялся в тумане. Давно уже Давид так не плакал. Послышался выстрел, потом еще один.

В отчаянье он опять сел. Положение казалось безвыходным.

— Спокойно, — сказал летчик. — Еще немного, и мы в Кульякане!

Окончательно стемнело, наступила черная, глухая ночь. Немец не шевелился, но от малейшего невнятного шороха, которыми всегда полон мрак, его начинала бить дрожь. Кролик задел боком о край норки, и Вальтер Шнафс чуть не пустился бежать. Крики сов, надрывая ему душу, вселяли в него страх, безотчетный и саднящий, как рана. Он таращил круглые глаза, вглядываясь в темноту, и ему поминутно чудились неподалеку чьи-то шаги.

После нескончаемых часов этой адской пытки немец заметил сквозь покров ветвей, что небо светлеет. Он ощутил безграничное облегчение: тело разнежилось, как после отдыха, сердце успокоилось, глаза сомкнулись. Он заснул.

Глава 2

Когда он проснулся, солнце, как ему показалось, было уже почти в зените; видимо, приближался полдень. Ни один звук не нарушал мрачного безмолвия полей, и Вальтер Шнафс внезапно почувствовал острый голод.

В одиннадцать вечера такси доставило Давида к дому дяди и тети. В пути его бессмертная часть никак себя не проявляла, но, несомненно, никуда не девалась, а просто затаилась в какой-то мозговой извилине. Сначала такси мчалось по дороге, ведущей из аэропорта, затем свернуло на шоссе Кульякан-Наволато, потом по бульвару Сапа-ты доехало до самой Коль-Поп. Давид осунулся, у него бессильно отвисла челюсть, но по крайней мере его больше не трясло, как в лихорадке. Прошло три часа с той минуты, когда он убил Рохелио Кастро.

Он зевнул, проглотил слюну, набежавшую при мысли о колбасе, доброй солдатской колбасе, и в животе у него забурчало.

Пока самолетик рассекал ночную тьму, пилот говорил Давиду:

Немец встал, прошел несколько шагов, но понял, что ноги у него подкашиваются, и снова сел, чтобы хорошенько поразмыслить. Несколько часов подряд он взвешивал все за и против, подавленный, несчастный, разрываясь между противоречивыми решениями и поминутно меняя их.

— Судьба — агава, а жизнь — сентаво. Вот и Рохелио все веселился, предвкушал встречу со своей девушкой, а дело видишь как обернулось. А с тобой, земляк, что приключилось? Почему тебя хотят отправить в клинику?

Наконец у него возникла мысль, показавшаяся ему неглупой и дельной: высмотреть одинокого крестьянина, у которого не будет при себе ни оружия, ни опасных земледельческих инструментов, выскочить, подбежать к нему и знаками объяснить, что он, Вальтер Шнафс, хочет сдаться.

В ответ Давид сказал, что у него болит желудок и резь в животе такая — терпежу нет.

Он снял каску, шип которой мог его выдать, и с величайшими предосторожностями высунул голову из оврага.

— Да, вид у тебя затраханный, — посочувствовал ему летчик. Потом громко, чтобы перекричать рев моторов «сессны», начал рассказывать о том, какая у него восхитительная, полная риска жизнь: — В какие только переделки я не попадал, приятель, — перевозил наркоту в грозу, в самую нелетную погоду, попадал в плен к партизанам, похищал девушек, разбивался целых шесть раз, однажды сажал самолете заглохшими моторами, когда бензин кончился! Люблю опасность, адреналин в крови! Единственное, чего я еще не успел, — побывать в шкуре карающего ангела; надо иметь особую начинку, чтоб убить человека! — Услышав это, Давид вспомнил, как Рохелио повалился, будто мешок, рухнул замертво меж тремя зажженными качимбами. Он смотрел в иллюминатор, и перед его глазами время от времени возникала красная курточка Карлоты Амалии, ее улыбка, а еще дальше, как на декорации, висела луна в компании Млечного Пути, Венеры и Плеяд.

Кругом ни одной живой души. Вдалеке, справа, над крышами деревушки поднимался к небу дым, кухонный дым! Слева, в конце длинной аллеи, виднелся обширный замок с башенками по углам.

Водитель такси включил радио, и Давид услышал, как исполняют песню «Облади-облада».

Солдат прождал до самого вечера, невыносимо страдая, не видя никого, кроме пролетающих ворон, не слыша ничего, кроме жалобного бурчания у себя в брюхе.

«До чего же шумно! — пожаловалась его бессмертная часть. От неожиданности Давид испугался и снова ощутил желание испражниться. Карма, очевидно, догадалась об этом и шепнула успокоительно: — Тебе не надо меня бояться, я твоя неотъемлемая часть, ты же не боишься самого себя?»

И снова над ним простерлась ночь.

— Не понимаю, — сказал Давид.

Он растянулся на дне своего укрытия и уснул тревожным, полным кошмаров сном голодного человека.

— Так ведь они на английском поют, это же «Битлз»! — ответил ему таксист и добавил: — Ну, вот и приехали!

Потом над оврагом опять занялась заря. Немец вернулся на свой наблюдательный пункт, но местность была безлюдна, как накануне, и Вальтера Шнафса одолели новые опасения — теперь он боялся умереть с голоду. Он уже воображал, как лежит на спине в этой глубокой яме. Глаза у него закрыты, и зверье, всякое мелкое зверье, подбирается к его трупу, вонзает в него зубы, набрасывается со всех сторон, заползает под одежду и клочьями рвет похолодевшую кожу. А здоровенный ворон острым клювом выклевывает ему глаза.

«Давид, — не унимался внутренний голос, — тебе не обязательно обращаться ко мне вслух, я умею слышать твои мысли!»

— А?

Тут он совсем потерял голову, решив, что от слабости вот-вот лишится чувств и больше не встанет. Он собрался было бежать в деревушку, отважиться на что угодно, пойти на любой риск, как вдруг заметил трех крестьян, направлявшихся в поле с вилами на плечах, и тут же юркнул назад в свое убежище.

— Приехали, говорю! — повторил шофер.

Но едва равнину окутал вечер, немец с трудом выкарабкался наверх и, боязливо пригнувшись, затрусил к отдаленному замку: это было все-таки лучше, чем идти в деревню, казавшуюся бедняге сущим логовом тигров.

Давид не знал, что сказать, поэтому молча вылез из машины перед домом родственников и взошел на открытую веранду, где вокруг маленького столика стояли три белых кресла-качалки. Через застекленную входную дверь наружу проникало неяркое сияние висящего в углу прихожей светильника. Давид уже хотел постучать, но тут сквозь стекло увидел свою тетю, которая на ходу натягивала на себя халат.

На первом этаже горел свет. Одно из окон было даже открыто, и оттуда доносился запах жаркого, который ударил Вальтеру Шнафсу в нос и проник в глубины его судорожно сжавшегося желудка, запах, от которого у него перехватило дыхание, — неотразимый, зовущий, преисполняющий сердце мужеством отчаяния.

— Давид! — воскликнула она, открыв дверь. — Что ты здесь делаешь, детка?

И он, не раздумывая, просунул в окно голову с нахлобученной на нее каской.

— Добрый вечер, тетушка, — обнял он ее.

За большим столом обедало восемь человек прислуги.

— Ты один?

Внезапно одна из женщин разинула рот, выронила стакан и на что-то уставилась. Все глаза устремились туда же.

«Скажи ей, что я с тобой», — немедленно вмешался внутренний голос.

Слуги увидели врага.

— Да, один.

Боже! Пруссаки в замке!..

— Что-то случилось? У тебя расстроенный вид. Дома кто-нибудь заболел?

— Нет, все здоровы, не волнуйтесь.

Раздался вопль всеобщего ужаса, вопль, в который слились восемь возгласов на восемь разных ладов; он сменился грохотом, суматохой, давкой — люди повскакали с мест и ринулись к дверям, ведущим в коридор. Стулья попадали, мужчины, сбивая женщин с ног, запрыгали через них. В одно мгновение кухня опустела, и перед Вальтером Шнафсом, остолбенело торчавшим в окне, остался только заставленный едою стол.

— Почему ты так легко одет? Ты что, собрался ехать на заработки?

Поколебавшись немного, он перелез через подоконник и начал подкрадываться к тарелкам. Измученный голодом, он дрожал от лихорадочного нетерпения, но страх все еще останавливал, сковывал его. Он прислушался. Все в замке ходило ходуном: хлопали двери, наверху кто-то бегал. Пруссак, напрягая слух, тревожно ловил эти неясные звуки; вскоре за ними последовали глухие удары тел о мягкую землю, словно люди бросались со второго этажа вниз.

Давиду сразу понравилась эта идея.

— Да, уезжаю работать в Соединенные Штаты.

Потом беготня и сумятица прекратились, и в обширном замке стало тихо, как в могиле.

— Неужели? Ох, и напугал же ты меня, парень! Значит, ты больше не работаешь с отцом на лесопилке?

Вальтер Шнафс уселся перед чьей-то нетронутой тарелкой и налег на еду. Он глотал так, словно боялся, что ему вот-вот помешают и не дадут насытиться. Обеими руками он заталкивал огромные куски в рот, раскрытый, как люк, и пища, распирая горло, комками проваливалась в желудок. Время от времени он останавливался, чуть не лопаясь, как переполненная пожарная кишка. Тогда он хватал кувшин с сидром и прополаскивал себе пищевод, как промывают засоренную трубу.

— Нет, уже не работаю.

Он очистил все тарелки, блюда, бутылки и, охмелев от еды и питья, осоловелый, раскрасневшийся, сотрясаемый икотой, с помутившейся головой и жирными губами, расстегнул мундир: надо же дать себе передышку. Он чувствовал, что сейчас ему и шага не сделать. Глаза у него слипались, мысли путались, голова отяжелела. Он уронил ее на скрещенные руки, которыми опирался о стол, и потерял представление о том, что творится вокруг.

— Ты на чем приехал?



— Прилетел на самолете.

Над парком, тускло озаряя окрестность, висел ущербный месяц. Был холодный предрассветный час.

— Ну, как там у вас, в Чакале? — Минуты две ушло на то, чтобы ввести тетю в курс деревенских новостей.

В кустах, под деревьями, скользили тени, немые и многочисленные; иногда луч луны высвечивал во мраке сталь штыка.

— Холодрыга страшная.

Замок безмолвно возносил к небу свой гигантский черный силуэт. Огонь горел лишь в двух окнах на первом этаже.

— Как родители?

Внезапно громовой голос рявкнул:

— По-старому.

— Вперед, черт побери! На штурм, ребята!

— А сестры?

— Подрастают.

В одно мгновение двери, ставни, стекла разлетелись под напором людского потока, и поток, все круша и сметая, затопил здание. В одно мгновение полсотни вооруженных до зубов солдат ворвались в кухню, где мирно предавался отдыху Вальтер Шнафс, приставили ему к груди полсотни заряженных винтовок, спихнули его со стула, повалили, схватили, связали по рукам и ногам.

«Да что ты будто неживой, расскажи ей, как ты только что убил человека!» — Давида снова затрясло. Ему не хотелось говорить тете о своей бессмертной части; та заметила перемену в племяннике, но решила, что он просто устал с дороги.

Он задыхался под ударами кулаков и прикладов, ничего не соображая, обезумев от страха.

— Ты ужинал?

Вдруг какой-то толстяк-офицер с золотыми шевронами поставил ногу ему на живот и заревел:

«Знаменитое мексиканское гостеприимство! — не замедлил прокомментировать голос. — Вот истинная матрона!»

— Беру вас в плен. Сдавайтесь!

— Нет, но я не голоден.

Пруссак, разобравший лишь одно слово — «плен», простонал:

— Пойдем-ка на кухню. Мария Фернанда и Джонлен-нон уже улеглись спать, а твой дядя смотрит телевизор. Что там, в Чакале, всё танцуют?

— Jа, jа, jа!

— Да, как обычно.

Победители, со свистом, как киты, переводя дыхание, подняли его, прикрутили к стулу и с откровенным любопытством принялись разглядывать. Кое-кто из них, изнемогая от волнения и усталости, тоже присел.

— Воображаю себе: замужние и невесты в одном углу, холостячки в другом, их обхаживают кавалеры, и не дай бог кому-то из них сунуться куда не положено, верно ведь? Ну, да бог с ними! — улыбнулась тетя. — Помнишь, когда мы в последний раз приезжали к вам в гости, на Пасху? Боже праведный, какая стояла холодина! Почти два года минуло с тех пор. И дернуло нас пойти на эти танцы! Один приставучий все домогался, чтобы Нена пошла с ним танцевать, ей даже плохо стало, бедняжке! — В памяти Давида тот случай не сохранился, зато он хорошо помнил своего двоюродного брата.

А Вальтер Шнафс блаженно улыбался: сомнений нет, он в плену!

— Тетя, а как дела у Чато?

Вошел другой офицер и доложил:

— Господин полковник! Противник скрылся; видимо, у них много раненых. Позиция за нами.

Чато был старше Давида почти на два года и уже учился в университете на экономиста. В детстве, когда родители привозили их друг к другу в гости, он никогда не отказывался поиграть с младшим братом; позже стал защищать его от обидчиков, с готовностью отвечал на мальчишечьи вопросы, а поздними ночами оба всматривались в звездное небо, и Чато учил Давида ориентироваться в мириадах светящихся точек: «Вот Млечный Путь; существует легенда, что он образовался из молока, которое отрыгнул Геракл, когда был еще грудным младенцем. Наша Земля тоже находится в этой галактике». Дважды Чато брал Давида с собой в кино; в первый раз смотрели картину о таких же двоюродных братьях, какони, которые и жили тоже один в городе, а другой в деревне. Герой второго фильма — парень, только что окончивший университет, — переспал с одной сеньорой, а потом по уши влюбился в ее молоденькую дочь, но у нее, как у Карлоты Амалии, уже был жених. Вот брату Давид рассказал бы и отом, как убил камнем Рохелио, и о своей бессмертной части — тот бы сумел выслушать и понять.

Толстяк, утиравший себе лоб, заорал:

Тетя не сразу ответила на его вопрос.

— Победа!

И, вытащив из кармана записную книжку, какой обычно пользуются торговцы, настрочил:

— Чато здесь больше не бывает, он уже восемь месяцев не живет дома, ввязался у себя в университете в какую-то политику, хорошо хоть тебе, мальчик мой, ничего подобного не грозит! Хотят, по его словам, мир переменить, можешь в такое поверить? Твой дядя говорит, они даже себе носки поменять не умеют, а туда же, правительство свергать! Ты уж, пожалуйста, не упоминай Чато в присутствии Грегорио, то есть вообще о нем ни звука, ведь, по правде, он его сам излома выгнал, велел перестать заниматься глупостями, а тот не послушался. — Тетя говорила и одновременно разогревала на плите мачаку с овощами и фасолью, поставила перед ним сыр, пшеничные тортильяс, налила кока-колы. Давиду есть не хотелось, его усталое тело ломило от боли, в голове царила полная неразбериха. На ум то и дело возвращались события прошедшего вечера: падающее тело Рохелио Кастро, изумленные лица людей, испуганная Карлота Амалия, но самое тревожное — непонятный внутренний голос.


«После ожесточенного боя пруссакам пришлось отойти, унося с собой убитых и раненых общим числом до пятидесяти человек. Многие захвачены нами в плен».


— Мама как себя чувствует? — спросила тетя, неудовлетворенная скупыми ответами Давида.

Молодой человек осведомился:

— Хорошо.

— Какие будут приказания, господин полковник?

— А сестры — здоровы, все четыре? — Да.

Полковник отчеканил:

— А папа?

— Отходить во избежание контратаки превосходящих сил противника, поддерживаемых артиллерией,

По правде сказать, Давид очень переживал за отца. До сих пор у того были неплохие отношения с доном Педро Кастро, но смерть Рохелио меняла все, и Давид даже представить себе не мог, что там сейчас с ним происходит.

— У папы все хорошо, работает.

И он скомандовал отступление.

— А ты почему решил в батраки податься, другим позавидовал?

Отряд построился в темноте у стен замка, и колонна двинулась в путь, взяв в кольцо Вальтера Шнафса, которого конвоировали шестеро вояк с револьверами в руках.

— Да нет, не то чтобы… — Привлеченный голосами, в кухню вошел дядя Грегорио в футболке и шортах, с чисто выбритым лицом.

Вперед, на разведку дороги, были высланы дозоры. Продвигался отряд медленно, часто останавливаясь.

— Здорово, каброн ты этакий! Как же ты прокрался, что я даже не услышал? Ты один приехал?

На заре он подошел к супрефектуре Ларош-Уазель: национальная гвардия этого городка и одержала ночную победу.

— Да.

Возбужденное население пребывало в тревожном ожидании. Когда люди увидели пленного в каске, раздались оглушительные крики. Женщины воздевали руки к небу, старухи плакали, а какой-то патриарх запустил в пруссака костылем, разбившим нос одному из конвоиров.

— А что же твой отец, старый прохвост?

Полковник надсаживался:

— А-а… он велел передать вам привет!

— Не спускать с пленного глаз!

— У него уже прошел приступ голубизны? — И сам же ответил: — Впрочем, это не насморк, так просто не излечивается!

Наконец воинство добралось до ратуши. Тюрьму отперли, и туда, развязав ему руки, втолкнули Вальтера Шнафса.

— Хватит тебе сквернословить, — перебила его жена. — Давид уезжает батрачить.

Две сотни вооруженных людей стали караулом вокруг здания.

— Батрачить? Что за дерьмо, племяш, и ты туда же! Не забывай, жадность — смертный грех! Правда в том, что эти ненасытные гринго все тянут к себе: помидоры, баклажаны, чили, огурцы, креветки и даже вас, охламонов! — Дядя налил себе воды из холодильника. — А ты зачем едешь, вам что, денег не хватает?

Тут, несмотря на явное расстройство желудка, уже начавшее мучить его, обезумевший от радости немец неистово пустился в пляс, и, вскидывая руки и ноги, горланя, как полоумный, плясал до тех пор, пока, выбившись из сил, не упал у стены.

— Да.

Он в плену! Спасен!

— Старый, ты хочешь есть?

Вот так противник был выбит из замка Шампинье, где продержался всего шесть часов.

— Ничуточки! Скажи своему педику папаше, чтобы не посылал тебя на ту сторону, а начал торговать на лесопилке пирожками или выращивать марихуану — вы же, черт возьми, в «золотом треугольнике» живете, так или не так?

Полковник Ратье, суконщик, командовавший национальной гвардией Ларош-Уазеля во время этого штурма, получил орден.

— Да, вообще-то… — пробормотал Давид.

— Бейсбол закончился? — поспешила тетя сменить тему, не желая, чтобы в голову племянника заронились ненужные мысли.

— Только что, — ответил Грегорио.

— Кто победил?

— Как это — «кто победил», старая? Руки коротки у этих слабаков «Гигантов»!

— Руки коротки?

— Нуда, чтобы подрачить себе…

— Грегорио, прошу тебя! — Тетя повернулась к Давиду: — Твой дядя — янки до мозга костей, только краснокожий!

В эту минуту перед домом заскрипели тормоза двух джипов, раздались громкие крики и топот ног.