Глава вторая. Дело поважнее, чем у Генри Форда

Понедельник, 10 января

«Банда четырех» вскоре отказалась от мелких барышей и принялась за более крупные аферы. В результате всякого рода махинаций был сколочен капитал в три тысячи двести долларов. Сумма в ту пору довольно значительная, которую членам банды хотелось сохранить, не подвергаясь при этом риску.

10.15, континентальное европейское время.

Мейер Лански предложил открыть счет в Банке Соединенных Штатов, учреждении Лоуэр Ист-Сайда, о котором хорошо отзывался его дядя.

Небо было бледно-лимонного цвета, а вокруг пика Пердидо, сиявшего над гостиницей, стояли снежные облака. Одиннадцать тысяч футов горы и ничего, кроме неба. Гостиница представляла собой огромное внушительное здание, начисто лишенное той безыскусной простоты, которая подразумевалась архитектором. В прошлом году его возвели немцы, которые строили в Испании буквально все; они проложили на гору шоссе и соорудили отель «Пердидо Спа» из крупповской стали и хилтонского пластика, постаравшись придать всему этому старомодное изящество необработанной древесины. В результате получилось что-то ужасное.

Фрэнк Костелло фыркнул:

Лиэм Макнили стоял возле гостиницы на широком деревянном настиле размером с футбольное поле, который раскинулся под открытым небом. Обычно сюда выставляли столики, где обедали многочисленные лыжники, но сегодня в гостинице не было ни одного туриста. Премьер Перес-Бласко проявил щедрость и снял отель «Пердидо Спа» на все время, пока Фэрли собирался заниматься лыжным спортом. Столики убрали, вместо них посреди настила одиноко высился военный вертолет Фэрли с уныло опущенными лопастями.

– Я не доверяю этим чинушам. Когда хочешь вложить деньги, они всегда на месте, но, когда хочешь получить их обратно, получишь…

Поначалу у Фэрли действительно была идея покататься на горных лыжах, но после взрывов в Вашингтоне он потерял к ней всякий интерес. Однако испанскую программу уже нельзя было изменить. Поэтому он сидел здесь, выжидая, отдыхая и готовясь к будущим встречам.

Недоверие к банкам заставило его на месте проверить свои сомнения. Вернулся он значительно повеселевшим:

– Ребята, у меня предложение. Я готов пойти в Банк Соединенных Штатов… но не для того, чтобы всучить ему наши деньги, а чтобы избавить его от своих.

В этот день ранним утром на черном лимузине из Мадрида прибыл министр иностранных дел Торрес. Макнили, как главый помощник и доверенное лицо Фэрли, встретил гостей на парковочной площадке и проводил их в банкетный зал, который администрация отеля предоставила для проведения переговоров.

Во время своего посещения банка Костелло отметил, что он плохо охраняется. Спустя две недели без единого выстрела члены банды совершили успешное нападение на банк, что принесло им немногим более восьми тысяч долларов.

Вместе с Торресом приехали его переводчик, два секретаря и некто по имени Домингес – похожий на бандита коротышка, который на деле оказался директором Гуардиа сивил.[4] Сторону Фэрли представляли Макнили и Майер Рифкинд, глава секции Секретной службы, которая отвечала за охрану Фэрли. Вся их маленькая группка заняла только один угол в огромном зале, где они чувствовали себя неловко и натянуто, как последние гости, засидевшиеся за столом после окончания многолюдного банкета.

Теперь они представляли свое будущее в самых радужных красках. Однако вступление Соединенных Штатов в мировую войну едва не поставило под угрозу само существование их союза. Весной 1917 года Костелло был освобожден от воинской повинности в связи с хроническим заболеванием горла. Его единственный физический недостаток и тот принес ему пользу. Багси Сигел и Мейер Лански были еще слишком молоды для ужасов войны.

Но работать с Торресом было приятно, и они быстро составили график визита Фэрли в Мадрид. Домингес уже проделал большую часть предварительной работы, оставалось только скоординировать действия испанской и американской служб.

– Обхохочешься, – так реагировал на это Багси. Но оставался Чарли Луканиа, которого признали годным к военной службе. Его дружки не хотели его отпускать, чтобы, кто знает, не убили б их приятеля ни за что, ни про что. Оставалось найти выход. Но какой?

Подобные визиты всегда требовали долгих и сложных приготовлений. Точное время прибытия, точное место приземления вертолета, который должен встретить Перес-Бласко, расстановка охраны, маршрут следования кортежа во дворец. Домингес и Майер Рифкинд провели больше часа, вместе рассматривая карту. Здесь – толстый палец стучит по карте – Перес-Бласко и Фэрли сделают «незапланированную» остановку, чтобы выйти из машины и пообщаться с народом. Телохранители предварительно проверят квартал, обследуют все окна, крыши и витрины и займут места вдоль следования кортежа.

Несмотря на длительные раздумья, ничего подходящего не придумали и уже начали свыкаться с мыслью о Чарли-солдате, как вдруг самый молодой, но самый искушенный в возможностях прекрасного пола, другими словами, Багси Сигел, предложил:

Здесь будут установлены видеокамеры, чтобы заснять проезд автомобилей. Тут должна хорошо получиться еще одна «неожиданная» остановка, когда Фэрли и Перес-Бласко выйдут, чтобы попробовать жареных орешков у уличного торговца.

– Лучший способ – это подхватить хорошенькую гонорею…

Все это были обычные средства и приемы так называемой «личной дипломатии».

Поначалу Луканиа, проявив некоторую стыдливость, свойственную сицилийцам, воспротивился, но затем, будучи реалистом, попытался отклонить этот вариант по другой причине:

Испанский гуардиано будет вести машину, а его американский коллега из Секретной службы – сидеть рядом на переднем сиденье. Еще одна такая же пара должна занять откидные сиденья лимузина, расположившись лицом к высокопоставленным персонам. Гуардианос в своей узкой форме и жестких треуголках обеспечат боковое прикрытие на мотоциклах. В переднем и заднем автомобилях разместится дополнительная охрана.

В три пятнадцать кортеж прибудет в королевский дворец; Фэрли и Перес-Бласко выйдут из лимузина, гуардианос образуют вокруг них живую стену, и оба руководителя проследуют во дворец, сопровождаемые сзади агентами из секретных служб.

– Мне не нужна эта гадость ни за какие деньги. За два месяца меня вылечат и заарканят.

В середине дня запланирован обед. Перес-Бласко и Фэрли будут сидеть на отдельном возвышении. Устроит ли это Макнили? Перес-Бласко представит высоких гостей, вот копия его краткой речи. Фэрли также скажет в ответ несколько слов. Нельзя ли Торресу сейчас получить текст его выступления? Затем высокопоставленные гости пообщаются с репортерами и покинут зал; Фэрли и премьер вместе со своими помощниками уединятся для приватной беседы…

– Не совсем, – вмешался Фрэнк Костелло, – хороший врач может сделать так, что ты будешь фонтанировать круглый год, и так до самого окончания войны.

Тем временем на широкой лестнице, сияя радушной улыбкой, появился Клиффорд Фэрли. На нем был домашний пиджак с кожаными накладками на локтях; тепло пожав руки всем присутствующим, он присоединился к беседе.

Когда все вопросы протокола были решены, Торрес собрался уезжать. Вся группа вышла из отеля на площадку, и Макнили слегка улыбнулся пилоту вертолета, проходя мимо него к стояночной площадке. Люди из Секретной службы внимательно оглядывали углы, тени, склоны гор и даже небо, им платили за то, чтобы они делали одно-единственное дело, но зато делали его профессионально.

Мейер Лански утверждал, что война больше года не продлится. Благодаря его настойчивости удалось уговорить Луканиа. И он подцепил что хотел. Однако избавиться от этого приобретения ему стоило большого труда. В дальнейшем это привело к загадочной слабости, на которую он с горечью жаловался своим близким друзьям. Но на войне как на войне. Во всяком случае, он избежал участия в боях во Франции, ранено было лишь его самолюбие, за что не предусмотрено ни пособий, ни орденов.

Фэрли и Торрес вместе с сопровождающими спустились к дороге. Подъехал лимузин, и гуардианос усилили свою бдительность. Позже, пытаясь восстановить последовательность событий, Макнили никак не мог вспомнить, в каком порядке все это происходило. За лимузином Торреса подъехала машина прессы; помощники и телохранители залезли в салон, пока Торрес и Домингес прощались с Фэрли, это было после того, как они сделали обычные заявления для прессы: дискуссия была очень плодотворной, все идет по плану, мы ожидаем откровенного обмена мнениями в Мадриде…

Доход от преступных махинаций рос, становился все более значительным. Квартету стало тесно в своем районе, и его участники не мешкая пристроились к грозной в то время «Банде пяти точек» – самой старой шайке Нью-Йорка. Название свое она получила в связи с тем, что орудовала на стыке Бродвея и Бауэр-стрит. В основном она состояла из уцелевших в междоусобной войне членов других шаек. За эти годы полиция насчитала свыше шестидесяти жертв сведения счетов.

Джонни Торрио в это время курсировал между Нью-Йорком и Чикаго. Там, в Чикаго, его дядя Джеймс Колосимо, он же Джим Кид, он же Биг (большой) Колосимо, контролировал всю проституцию, получал долю доходов от спекуляции и содержал ресторан на Саут-Вабах-авеню. Ресторан пользовался популярностью у самых влиятельных людей Чикаго, второго по величине города Соединенных Штатов. Здесь они любили пощеголять друг перед другом.

Несколько служащих отеля подошли к краю площадки, чтобы посмотреть на происходящее. Там же были пилот вертолета и его помощник, они курили, посматривали на часы и скучающе поглядывали по сторонам. Торрес и его люди были уже внутри длинного автомобиля. Это было вполне современное транспортное средство: двухдиапазонное радио, пуленепробиваемое стекло, дверные замки, которые открывались только изнутри. В эпоху политических похищений технология безопасности развивалась семимильными шагами. Толстый стеклянный экран выполз из спинки передних сидений и, поднявшись до потолка, закрепился с легким щелчком. Торрес, выглядывая с заднего сиденья, все еще махал рукой, улыбался и говорил в открытую дверь; потом дверца захлопнулась, и автомобиль мягко покатился к горному шоссе.

Пилоты уже вернулись обратно к вертолету, когда Макнили и Фэрли подошли к площадке; Макнили это отчетливо запомнил. Кучка журналистов рассеялась после безуспешной попытки взять интервью у нового президента.

Джонни Торрио отличала некая двойственность. Он имел огромное влияние не только на своего дядю Колосимо, исполина с огромными усами, похожими на руль велосипеда, но и был одним из предводителей нью-йоркского дна. Он не походил ни на кого из тех, с кем ему приходилось иметь дело. Элегантный, с хорошими манерами, он всячески старался не выглядеть вульгарным. «Ни ярких галстуков, ни грубых слов – и считай, что полдела сделано», – любил повторять Торрио. Что касается его самого, то он уже успел сделать больше половины своего дела. Он не курил, не пил и, как говорили, никогда не изменял жене. Среди владельцев домов терпимости – явление довольно частое. Джонни Торрио, неаполитанец, часто бывал на 107-й улице. Его, обладающего столь респектабельной внешностью, можно было встретить среди зрителей в зловещей «скотобойне» Игнацио Саетта, где хозяин порой подвешивал свои жертвы на крюках для разделки мяса, прежде чем их сжечь, зачастую еще живых, в кремационной печи.

Фэрли направился к лестнице внутри гостиницы, и агенты из Секретной службы обступили его, как овчарки охраняемое стадо. «Нет, – подумал Макнили, – скорее как рыбы-прилипалы». Фэрли приходилось проявлять терпение: он любил открытое пространство и большое количество свободного места и терпеть не мог, если кто-нибудь вертелся у него под ногами. Для человека его типа было очень важно иногда побыть наедине с собой. Что ж, ему придется научиться.

Джонни был большим другом Чиро Террановы. Короля артишоков, дружил с Фрэнком Айяле, сицилийцем, возглавлявшим «сицилийский союз» и распространявшим свои заботы на всех, хотя бы потому, что заведовал преуспевающей похоронной конторой. Он был уверен, что не следует оставлять без должного внимания процедуру предания земле своих жертв, тем более что на этом можно еще кое-что заработать. Стремясь к известности, Фрэнк Айяле организовал изготовление отвратительных сигар со своим изображением, В престижных целях он продавал их буквально втридорога, навязывал их всем табачным киоскам своей вотчины и даже по соседству с ней. Поговаривали, что характер Айяле еще сквернее, чем его сигары, и потому не без оснований побаивались шефа, скорого на руку. Джонни Торрио с первого взгляда отметил способности Фрэнка Костелло и Чарли Луканиа. Зато он совершенно проигнорировал Мейера Лански, так же как и Багси Сигела, с их слишком бросающимися в глаза повадками, а скорее всего, потому, что был яростным антисемитом, как все неаполитанцы и мафиози.

Макнили остановился на площадке рядом с вертолетом. «А что, если…» – подумал он и машинально оглядел окрестности в поисках стрелка с длинной снайперской винтовкой, оснащенной оптическим прицелом, который спрятался где-нибудь в одной из этих зеленых рощиц… Убийство всегда было довольно легким делом. Если человек действительно хочет вас убить, есть только один способ его остановить – убить его первым. Если же вы не знаете, кто он такой, и даже не знаете, существует ли он вообще, тогда у вас просто нет шансов.

Костелло не скрывал своего восхищения Торрио и старался во многом ему подражать. Впоследствии он признался, что брал уроки жизни у этого магистра преступности с манерами аристократа.

Мрачные фантазии. Само это место наводило на такие мысли: мавзолейная атмосфера огромной пустой гостиницы, желтовато-серое небо с едва пробивавшимся солнцем, сухой холодный ветер, отчужденное молчание гор.

Торрио представил их Фрэнку Айяле. Последнему только что удалось завербовать одного горячего молодца по имени Аль Капоне, неаполитанца, родившегося в Бруклине 17 января 1899 года, стало быть, на год позже Чарли Луканиа. Капоне был сильным, злым и безжалостным, и Фрэнк Айяле решил использовать его в качестве вышибалы в своем заведении «Оберж Гарвард». Клиентуру этого заведения составляли отчаянные типы, болезненно впечатлительные и вдобавок всегда пьяные. Капоне полностью отрабатывал свое жалованье, орудуя где дубинкой, а где просто по-американски – кулаками.

Потом он спрашивал себя, не было ли это чем-то вроде предчувствия, легкого приступа ясновидения или прилива повышенной чувствительности в предверии дурного дня. Но он никогда не верил таким вещам; да и снайпера нигде не оказалось.

Он подошел к двери, ежась от прохлады и подумывая о часе или двух работы в своей комнате. Однако одиночество не вдохновляло его на труд – он предпочитал работать среди шума и суеты. Пустынные залы наводили на него тоску и выталкивали за дверь; и в конце концов он решил, что ему лучше вообще не возвращаться в гостиницу.

В этом заведении и познакомились Чарли Луканиа и Фрэнк Айяле. Случайно они оказались свидетелями одного кровавого эпизода, после которого Аль Капоне постоянно старался демонстрировать лишь правую сторону лица. В тот вечер Капоне заменял бармена! Неожиданно заявился один тип из Бруклина, Фрэнк Галлучио, со своей сестрой Франческой. Персонажи пришлись явно не по вкусу присутствующим. Аль заметил это и решил покуражиться. Не сообразив, что женщина была сестрой его клиента, он обратился к ней с такими словами, от которых покраснела бы и шлюха. Поскольку оскорблена была его сестра, Галлучио не раздумывая кинулся на обидчика. Не испугавшись ни репутации, ни габаритов Аль Капоне, он одним прыжком очутился за стойкой, на ходу раскрывая нож. Несколькими стремительными движениями он исполосовал лицо Капоне. Регистрационная карточка его жертвы навсегда зафиксировала результат: «Лицевой косой шрам длиной шесть с половиной сантиметров; вертикальный шрам на челюсти с левой стороны; косой шрам такой же длины на шее под левым ухом». Весь в крови, Капоне не мог продолжать борьбу. Удивительно, но он никогда не искал возможности отомстить Галлучио. Возможно, он понимал, что был не прав, без всяких оснований оскорбив сестру своего соотечественника. Позднее он даже сделает человека, обезобразившего его на всю жизнь, своим телохранителем. Следует, пожалуй, упомянуть о том, что Аль неоднократно рассказывал своим людям, как на фронте, во Франции, он получил эти ужасные рубцы в результате взрыва осколочной гранаты. На самом же деле этот славный боец 77-й дивизии никогда и не надевал военную форму. Однако Галлучио поддерживал эту версию, чтобы сохранить честь шефа и скрыть правду о том, что произошло в «Оберж Гарвард».

Вместо этого он решил немного поболтать с пилотами. Это были морские офицеры, оба легкие в общении и приятные на вид, за это качество их выбрали в не меньшей степени, чем за летное мастерство. Сам Макнили с девятилетнего возраста увлекался сборкой моделей аэропланов и до сих пор вспоминал об этом с удовольствием.

– …Несущий винт в сорок пять футов. Мощность? Легко идет на ста тридцати. Сегодня днем, как нечего делать, долетели до Мадрида за тридцать пять минут, при сорокапятиминутном запасе топлива.

Начиная с этого вечера Аль Капоне получил кличку Скарфас (Шрам), но горе тому, кто бы осмелился, хотя бы невзначай, произнести ее в его присутствии.[21] Лицо его бледнело, тогда как шрамы на левой стороне наливались кровью. Когда начал сниматься фильм «Скарфас» («Лицо со шрамом») по сценарию Бена Хекта, Капоне клялся, что «сдерет шкуру с этих кляч, желающих поиздеваться над ним и заработать на этом». Актер Джордж Рафт, в какой-то степени причастный к преступному миру, организовал секретную встречу Аль Капоне с Говардом Хоуксом, продюсером фильма. О содержании беседы никто из троих не обмолвился ни словом. После этого фильм был снят без каких-либо помех. Актер Пол Муни, сыгравший главную роль, имел огромный успех и ввел в моду новый блатной стиль, что принесло гангстерам немалую пользу. И все это благодаря его таланту и Говарду Хоуксу.

– Насколько я знаю, обычно на такие вещи ставят «13-Джэй».

Не только прилежные студенты высшей школы преступности получили готовеньким нужный им опыт, но и многие другие начали обзаводиться полезными связями.

– Обычно да. Но там масштаб помельче, им никогда не достать такого потолка, как наша птичка.

Требовалась лишь благоприятная ситуация для того, чтобы они смогли применить свое умение. Свалившаяся с неба удача как хмельное вино ударит им в голову. Наиболее сильные не потеряют рассудка, остальные поплатятся жизнью. Такой вступила Америка в десятилетие безумия, приняв решение о введении «сухого закона».

В голосе Андерсона звучала гордость.

* * *

Вертолет был «Ирокез» модели HU-1J, специально доработанный как VIP-машина, способная с комфортом принять на борт шесть пассажиров. Он был выкрашен в цвета военно-морского флота США и имел опознавательные знаки Шестого флота. Макнили удавалось успешно игнорировать уколы совести, призывающей его к работе, пока он не провел почти час, беседуя с Андерсоном и Кордом о вертолетных атаках и сравнительных достоинствах машин.

Все началось с созыва президентом Вудро Вильсоном 65-й сессии конгресса США 16 апреля 1917 года и декларации о том, что Соединенные Штаты находятся в состоянии войны с Германией.

Оба пилота были ветеранами Вьетнама и имели несколько боевых наград, которые носили на своих потертых кожаных куртках. Они говорили «ложить» вместо «класть» и «чего» вместо «что» и через слово сыпали техническими жаргонизмами, сильно затруднявшими разговор для непосвященных. По взглядам и складу ума их можно было отнести к тем людям, которых Макнили обычно презирал, – что называется, средним американцам, – но при этом они были отличными парнями, и Макнили не собирался портить удовольствие от человеческого общения в угоду своим философским принципам.

Незамедлительно, истолковывая каждая на свой лад меры по нормированию, все лиги, боровшиеся за запрещение спиртных напитков, активизировали свою деятельность. Хорошо известно, что для изготовления и переработки алкоголя требуется огромное количество хмеля, солода, маиса, сахара и т. д. И хотя сам этот факт не имел особого значения, он, однако, послужил удобным предлогом для тех, чью точку зрения выразил президент одной из лиг, Вайнер Веслер: «Алкоголь должен исчезнуть в нашей стране, как кайзеризм – в мире. Алкоголь разрушает патриотические чувства, потому что пиво ставится превыше родины».

Чувство вины в конце концов принудило его отправиться в номер к своим бумагам. Он оставил пилотов на площадке, где они пили из термосов горячий кофе.

Он внес последние поправки, отшлифовав речь Фэрли, которую тот должен был произнести сегодня днем; потом принял душ, переоделся в серый костюм от «Данхилл» и спустился в бельэтаж к Фэрли.

Вайнер Веслер сформулировал в качестве 18-й поправки к конституции проект федерального закона, запрещающего продажу спиртных напитков на период войны. Представитель от штата Миннесота, республиканец Андре Джозеф Уолстед, должен был представить его для обсуждения в палате представителей. Общественность приписала ему «отцовство» и окрестила закон законом Уолстеда.

Фэрли разговаривал по телефону с Джанет; он жестом предложил Макнили сесть.

Самое удивительное заключалось в том, что закон был принят только 21 ноября 1918 года, то есть ровно через десять дней после заключения перемирия, когда было уже очевидно, что нет оснований для проведения такой меры. Было предпринято несколько попыток отложить вступление его в силу. Президент Вильсон использовал даже свое право вето, однако 16 января 1919 года в полночь «сухой закон» начал действовать на всей территории Соединенных Штатов.

Когда Фэрли положил трубку, Макнили сказал:

И как только закон приняли, его сразу же стали нарушать. Делали это с особым, неистовым рвением, положив начало десятилетию необузданных беспорядков. Последствия этого ощущаются и поныне, так как, не будь «сухого закона», гангстеры не смогли бы сколотить баснословные капиталы, организовать фонд оборотных средств, перевод огромных сумм в заграничные банки. Не смогли бы они и так быстро усвоить, что все покупается, в том числе люди, которые обязаны следить за соблюдением законов.

– Бог мой, это ужасно.

В первые дни после вступления в силу «сухого закона» никто по-настоящему не воспринял его всерьез. Веселились вовсю. По Нью-Йорку сновали катафалки, но вместо покойников в них развозили бутылки с джином и виски, провожаемые в последний путь под траурные звуки похоронного марша Шопена. Но мало-помалу граждане осознали очевидное: железный занавес надежно и прочно закроет заведения, традиционно торговавшие спиртным. Возникла парадоксальная ситуация: труднее всех переживали запрет почему-то трезвенники. Употребление спиртных напитков превратилось в запрещенное удовольствие, которое сразу стало желанным и приятным. Закрыв один «кран», закон Уолстеда вызвал чудовищный водопад, которому предстояло затопить Америку. Первыми, кому удалось взломать плотину пуританизма, были члены «Банды четырех». По крайней мере в том, что касается Нью-Йорка.

– Что?

– Все это щебетание и воркование в вашем возрасте.

В Чикаго, городе номер два Соединенных Штатов, ситуация прояснилась довольно быстро.

Фэрли усмехнулся. Он сидел в кресле возле телефона в полосатом халате; потом он начал подниматься, и казалось, что пройдет очень много времени, прежде чем эта длинная многоступенчатая фигура сумеет выпрямить себя сустав за суставом.

Не оценив по достоинству перспектив, которые сулило введение «сухого закона», исполин Бит Джим Колосимо пострадал в числе первых. Правда, погубило его не столько то, что он не понял, какие фантастические возможности открываются в связи с запрещением продажи алкоголя, сколько то, что он просто-напросто по уши влюбился как последний дурак. Разменяв пятый десяток, он неожиданно открыл свое сердце для любви. Верные ему люди за его спиной хмурили брови. Для них любовь представлялась самой худшей из всех постыдных слабостей, для них она означала болезнь. Женатый в молодые годы на стареющей своднице Виктории Мореско, Колосимо при виде одной певички, с которой его познакомил журналист Жак Ле в 1917 году, разволновался так, что его длинные усы затрепетали. Девятнадцатилетняя, весьма привлекательная Дэйл Уинтер благодаря заботливому воспитанию, природному таланту, высокому и чистому голосу выделялась из всего хорового ансамбля методистской церкви на Саут-Парк-авеню. Биг Джим пригласил ее выступать в своем «Кафе Колосимо». Разразился первый скандал. Методисты осудили поступок этой овечки, сбившейся с пути истинного и идущей к своей гибели.

Пока он переодевался, они разговаривали – о Пересе-Бласко, о Брюстере, о взрывах в Капитолии, об авиационных базах в Торрехоне и морских базах в Роте.

– Я не понимаю, в чем меня упрекают. В этом кафе я буду честно зарабатывать на жизнь тем, что буду петь арии из оперетт, – недоумевала Дэйл.

Перес-Бласко был одновременно Мессией и Иудой, обожаемым спасителем и ненавистным деспотом, свободолюбивым гением и тупым тираном, неподкупным защитником и корыстным гангстером, гнусным коммунистом и мерзким фашистом. Он мог поднять уровень жизни нации, а мог, наоборот, опустошить казну, потратив все деньги на яхты и дворцы и на увеличение личного счета в швейцарском банке.

– Мы просто ничего не знаем, вот и все. Его поведение невозможно предугадать. Жаль, что он так мало был в политике.

– То же самое он мог бы сказать и о вас.

Выгнать ее из хора было равносильно тому, что сунуть в пасть волку. Что и произошло. Но ради нее Биг Джим превратился в ягненка. Выполняя все ее капризы, он пригласил послушать ее великого Энрико Карузо и короля Бродвея самого Флоренса Зигфилда. Оба искренне подтвердили, что у Дэйл исключительный талант. Морис Гест предложил невероятный контракт. Слишком поздно. Отказавшись от респектабельности, она не принадлежала больше себе. Попав в руки Колосимо, она уже не представляла себе других уз. Они обожали друг друга. Биг Джим подал на развод и начал вести себя более чем странно. Он открыто ходил с ней под руку и готов был даже щеголять в жокейских брюках только потому, что она любила верховую езду.

Фэрли рассмеялся.

Хуже того, он стал сентиментальным.

Макнили подождал, пока он завяжет галстук, и протянул ему приготовленную речь:

– Я словно заново родился, начал понимать, что значит жить, понял, куда я иду, – доверительно сообщил Колосимо своему племяннику Джонни Торрио.

– Ты роешь себе могилу, – услышал он в ответ. Атмосфера все более сгущалась.

– Ничего особенного. Обычные вариации на тему дружбы и сотрудничества.

Биг Джим нанял учителя, чтобы обучиться хорошим манерам и не шокировать изящную и благовоспитанную Дэйл. Занятый этим, он совсем забыл о манерах куда менее деликатных, которых от него требовало общение с гангстерами, если он хотел оставаться их главарем.

– Это нам и нужно.

Джонни Торрио не на шутку забеспокоился. Глава империи размяк окончательно. Некоторые доверенные лица стали обсуждать между собой поведение босса, скрывать от него доходы, что было совершенно немыслимо еще год назад, когда одной неосторожной реплики в его адрес было достаточно, чтобы отправить на тот свет провинившегося. Джонни по прозвищу Лис первым почуял опасность. Кто не идет вперед, тот скатывается назад. Кто перестает добывать, рискует потерять добытое. Биг Джим забыл об этом.

Фэрли внимательно прочитал документ, запоминая его абзац за абзацем, чтобы потом не приходилось говорить, не отрывая глаз от текста. Он предпочитал смотреть на аудиторию. Хотя в данном случае это было не так уж важно: речь была короткой и на английском языке, так что больше половины зала вряд ли поймет хотя бы одно слово из десяти.

– Иногда мне приходит в голову, – заметил Макнили, – а нужны ли нам вообще эти чертовы базы. Они как занозы на земле, как гноящиеся раны.

Предпоследний шаг был сделан 20 марта 1920 года. В этот день Биг Джим и Виктория оформили развод. Теперь для женитьбы на Дэйл преград уже не существовало. Для медового месяца был выбран курортный городок в штате Индиана. 4 мая Колосимо ввел свою жену в роскошно обставленные апартаменты в одном из кварталов Чикаго. Можно было начать красивую жизнь.

– У каждого на совести есть какое-нибудь пятно. Это расплата за идею глобального владычества. Мы все предпочли бы вернуться к патриархальным временам и сбросить со своих плеч груз этой ответственности.

И мая 1920 года племянник Джонни Торрио вернул Биг Джима к действительности, сообщив по телефону о прибытии в «Кафе Колосимо» двух автомашин с очередной партией виски.

– Но может быть, на самом деле никто и не накладывал на нас эту ответственность?

– Ты должен принять ее не позднее 16 часов, чтобы успеть дать расписку сопровождающему, – сказал он.

Фэрли покачал головой:

Колосимо в это время отдыхал с Дэйл после обеда. Он не торопясь поднялся, принарядился, нацепил на мизинец кольцо с бриллиантом в пять каратов, вставил красную розу в петлицу пиджака, чуть подогнул поля бежевой фетровой шляпы с черной лентой и только после этого направился в свое заведение. Когда он пришел туда, то вначале проверил, все ли на месте. После этого он позвонил своему адвокату Рокко де Стефано, но не застал его. Секретарь Фрэнк Камилла видел, как он в недоумении покачал головой и направился к выходу. В 16 часов 25 минут прозвучало два выстрела. Фрэнк бросился вслед за шефом, Колосимо лежал на полу лицом вниз. Красная роза плавала в растекающейся луже крови. Первая пуля застряла выше правого уха, другая, пройдя насквозь, ударилась в стену и отколола большой кусок штукатурки. Правая рука Биг Джима находилась в кармане пиджака. Когда полицейским с трудом удалось вытащить ее оттуда, они увидели, что пальцы сжимали перламутровую рукоятку пистолета калибра 6,35, украшенную жемчужинами, одна из которых была черной. Оружие более чем странное для главаря гангстеров. И действительно, это был подарок молодой жене, от которого она отказалась. Биг Джим был увлечен идеей вовлечь ее в дело и надеялся, что со временем ему это удастся. Поистине зловещий подарок.

– Я тоже так думал одно время, но потом понял, что на таком коне далеко не уедешь. В конце концов это приведет к эмоциональному изоляционизму. Мы были бы рады демилитаризировать свою страну, если бы наша военная мощь не служила своего рода балансом в мире, допускаю, что весьма несовершенным, но, по крайней мере, позволяющим нам вести с китайцами и русскими более или менее успешные переговоры. Мы являемся стабилизирующим фактором, мы даем чувствовать свою силу, и мне представляется, что в целом это позволяет скорее избегать конфликтов, нежели их провоцировать.

Это означало; однако, что он успел заметить убийцу, скрывавшегося в гардеробе, но послеобеденный отдых с молодой женой замедлил реакцию даже самого лучшего стрелка.

Макнили в ответ невнятно хмыкнул, чтобы продемонстрировать, что он слушает Фэрли и следит за ходом его мысли.

В Чикаго ему организовали столь пышные похороны, что, как сообщала пресса, они носили общенациональный характер. Уже зараженную вирусом преступности Америку это не смутило.

– Мне кажется, что загнивает не сама власть. Все дело в ее непоследовательном использовании. Невозможно эффективно вести международные дела, не имея каких-то общих философских принципов, – иначе ваши действия будут непредсказуемыми, а противной стороне придется все время играть мускулами.

Впервые глава преступного сообщества окончил жизнь таким прискорбным образом. Обеспокоенный преступный мир поспешил осудить это. Все, что случилось с Джимом Колосимо, могло произойти и с другими боссами. Событие, немыслимое вчера, ставшее реальностью сегодня, грозило повториться в будущем. Дурной пример заразителен. Поэтому пришедшие на похороны гангстеры были преисполнены искреннего негодования, пачками швыряли деньги продавщицам цветов, а огромные венки украшали траурными лентами: «Моему дяде…», «От Аль Капоне…», «Генри Гузик не стыдится скорбеть…» и т. д.

Бронзовый гроб мог бы теперь храниться в музее современного искусства.

Раздался стук в дверь: это был Рифкинд.

Жители итальянской колонии выразили возмущение по поводу того, что архиепископ Георг Мундегин запретил проводить погребение по христианскому обычаю. Возмущение было настолько велико, что епископат счел нужным дать необходимые пояснения:

– Что-нибудь случилось, Майер?

«Его преосвященство хочет, чтобы прихожане ясно понимали, что не каждого гангстера церковь рассматривает как грешника, а только того, кто отказывается следовать ее законам, требующим посещения религиозной службы и пасхальных причастий… В этом случае в проведении похорон по христианскому обычаю будет отказано. Не следует думать, будто того факта, что кто-либо является гангстером или контрабандистом, достаточно для отказа в таких похоронах, так как в отношении каждого вопрос будет решаться особо…»

– Небольшая проблема, сэр. Похоже, у нас сломался вертолет.

Некоторые наиболее набожные доны мафии стали советовать своим мафиози, в чьи обязанности входило исполнение приговоров, осенять себя при этом дулом пистолета крестным знамением и произносить вслух «во Имя Отца, и Сына, и Святого духа…». Совершать все это нужно было до выстрела, до того, как будет совершен акт, содействующий переселению «клиента» в рай. Как это ни трудно себе представить, но многочисленные вальтеры, кольты, браунинги вначале использовались как кропила. Заявление епископа успокоило итальянцев. Все они, во всяком случае те, кто занимался преступной деятельностью, восприняли его как благословение.

Макнили привстал:

Итак, церковь обвиняла Джима Колосимо только в том, что он развелся со своей женой, и на это ей нечего было возразить. Это был грех, олицетворением которого считали Дэйл Уинтер. Но поскольку с Джима уже нечего было взять, его простили, и за звонкую монету жалкий калабрийский священник по христианскому обряду благословил его в последний путь.

– А что с ним?

– Корд объяснял мне, сэр, но я мало что понял.

Едва похоронная процессия пришла в движение, во главу ее встали многочисленные представители демократической партии. Пятьдесят три важные персоны оспаривали честь нести покров. И пришлось назначить «почетных носильщиков». Среди провожавших Джима Колосимо в последний путь можно было увидеть главу республиканской партии штата Огайо, окружного атторнея, сенатора, трех мэров, двух членов конгресса, девять советников. Остальные – гангстеры, если только можно было провести различие между теми и другими.

Макнили быстро накинул пальто и выскочил на площадку.

Два духовых оркестра, состязаясь в исполнении траурных маршей, сменяли друг друга. Дэйл Колосимо ехала следом за гробом в черной машине, за ней шел пешком Джонни Торрио в сопровождении заросшего Аль Капоне, у которого белела только левая, изуродованная сторона лица (по обычаю жителей Юга Италии, друзья покойного не бреются с момента его убийства до похорон).

Корд и Андерсон залезли на фюзеляж и копались в двигателе. Они все были выпачканы в масле.

Похоронная процессия насчитывала около пяти тысяч человек. Все горячо обсуждали прекрасную речь Айка Блюма, владельца самых дешевых публичных домов. Он сказал:

– Что случилось?

– Наш дорогой Джим никогда не мухлевал. Он всегда играл в открытую. Он не был завистливым человеком. И если дюжины других получали свою долю, это его не смущало. Чем больше довольных, тем лучше. Он имел то, чего нет у большинства из нас, – класс. Это он смог привлечь на свет красных фонарей богачей и даже миллионеров, что было полезно всем, и особенно этим заведениям, получившим то, что им оставил Колосимо. Наш Джим никого не предал в своей жизни, ни одного не оттолкнул и умел держать язык за зубами.

Голос Макнили звучал жестко – время поджимало.

Именно этого не хватало самому Айку Блюму. Вскоре в «Америкэн джорнэл» появилась его статья, в которой были и такие слова: «…Неважно, кем он был когда-то в прошлом, не имеет значения, какие ошибки он совершал. Джим был моим другом, и я был на его похоронах…» Подобные высказывания можно было услышать в день похорон от многих жителей Чикаго. Их можно было услышать и в том квартале, где Джим хозяйничал столько лет, при этом по размалеванным щекам дам преступного мира текли обильные слезы. Но то же самое можно было услышать и от деловых людей, внешне вполне респектабельных, в их конторах, расположенных в небоскребах, и от людей знаменитых или находящихся на пути к славе, подвизающихся в мире искусства и литературы и в большей или меньшей мере связанных с промышляющими по ночам преступниками.

– Еще этого тут не хватало, – пробормотал себе под нос Андерсон. Потом он оглянулся через плечо и узнал Макнили. – Мы начали ее прогревать и собирались наполнить баки, и тут она ни с того ни с сего начала чудить. Господи, какой шум. Вы слышите?

Макнили стоял со стороны хвоста и ничего не слышал. Он спросил:

Эти похороны, подобных которым Америка еще не знала, настолько переполошили власти, что в штате Иллинойс создали специальную комиссию по расследованию для установления связей, существующих между гангстерами и политиками. Окончательный доклад комиссии выглядел вполне авторитетным. Но, по-видимому, именно по этой причине он не получил широкой огласки. Мы упоминаем о нем сегодня потому, что он не потерял ни своей актуальности, ни значимости. Вот несколько выдержек из него.

– На что это похоже?

«…В демократическом обществе власть основана на содружестве. Феодальный строй основывался не на законе, а на узах верности между людьми. Политика тяготеет к феодальной системе отношений. Шайки также организованы на феодальных началах, иными словами, взаимоотношения внутри них строятся на принципах верности, содружества и главным образом доверия. Вот одно из обстоятельств, объясняющее, почему гангстеры и политики так хорошо понимают друг друга и часто связаны между собой, к великому несчастью для страны…

– Пока не ясно. Давление в порядке, но такое впечатление, что масло совсем не поступает. Тут все прямо скрежещет, как будто песок попал.

– Вы не можете установить причину?

Ни для кого не секрет, что такая дружба подрывает моральные устои общества. Она приводит к тому что законное правительство перестает быть беспристрастным. Профессиональные политики всегда считали целесообразным присутствовать при важных событиях в жизни их друзей и знакомых: на крестинах, свадьбах, похоронах, – причем отнюдь не потому, что их побуждают к этому искренние чувства. Присутствие на торжественных похоронах политического деятеля свидетельствует о чистосердечном и личном характере его связей с покойным».

– Нет, сэр.

– Когда здесь может быть другая машина?

Эта цитата позволяет понять, каким образом в результате компромиссов, на которые шли власти, в стране со времени «сухого закона» воцарилась преступность.

Шестой флот находился недалеко от Барселоны, больше сотни миль отсюда. Андерсон прикинул:

Биг Джима Колосимо похоронили, его племянник Джонни Торрио принял дела дяди и возглавил преступный мир Чикаго. Рядом с ним находился человек, готовый на все, чтобы противостоять возможным конкурентам, – Аль Капоне.

– Думаю, примерно через час.

* * *

– Пусть высылают.

Макнили вернулся в номер и рассказал обо всем Фэрли. Рифкинд, стоявший рядом, прибавил:

Джонни Торрио еще задолго до введения в действие «сухого закона» со знанием дела рассуждал в Нью-Йорке, у своего друга Фрэнка Айяле в «Оберж Гарвард», о том, какие выгоды может принести это событие. Все слушали его с открытыми ртами. Джонни чувствовал, что никто его не понимает, за исключением, быть может, одного Фрэнка. Тот сразу сообразил, каким неисчерпаемым источником доходов может оказаться этот закон. Надо отдать ему должное, он не думал тогда о своей похоронной конторе.

– Разумеется, есть вероятность диверсии, но пока мы даже не знаем, почему сломался вертолет.

Как только «сухой закон» начал действовать, Джонни Торрио решил, что наступило время претворить в жизнь свои замыслы. На первых порах, чтобы избежать возможных осложнений, он решил действовать вместе с Фрэнком Айяле, главой «сицилийского союза». Как человек здравомыслящий, Торрио счел, что лучше быть первым во втором городе Соединенных Штатов, Чикаго, чем вторым в Нью-Йорке. Он доверительно рассказал Фрэнку о том, в каком плачевном состоянии находятся дела его дяди Биг Джима Колосимо, что их надо поправить и расширить, но… молодожен Джим этого уже потянуть не может. С этим жестоким тираном, хозяином Чикаго, проявляющим крайнюю подозрительность во всем, что касается его прерогатив, невозможно достичь никакого соглашения, Фрэнк Айяле внимательно посмотрел на него.

– Постарайтесь выяснить, что произошло.

– Ты хотел бы там обосноваться?

– Слушаю, сэр.

– Хотел бы… Ты здесь, я там, мы могли бы оказывать друг другу большие услуги.

Пришел Корд и доложил, что они вызвали по радио вертолет и он находится уже в пути. Фэрли посмотрел на часы и сказал Рифкинду:

– Ты прав. Дело это очень сложное, поэтому о нашем разговоре никому ни слова. Я поеду повидаю Джима. Ты останешься здесь. Тебе следует держаться в стороне.

– Похоже, надо позвонить в Мадрид.

Джонни предпочел сделать вид, что не понял.

– Что ты собираешься делать? Фрэнк усмехнулся.

– Да, сэр. Если они выслали вертолет сразу, мы опоздаем не больше, чем на полчаса.

– Я хочу устроить тебе место под солнцем, которое и меня не оставит в тени.

Рифкинд и Корд ушли; Макнили сказал:

– Но нет смысла обсуждать это с Биг Джимом. Правая рука Фрэнка исчезла за спиной и через мгновение появилась оттуда с кольтом 45-го калибра, бывшего в то время на вооружении в армии Соединенных Штатов.

– В Мадриде будут здорово смеяться. Еще один случай с хваленой американской техникой.

– Посмотри хорошенько. Последнее слово всегда за ним.

– Поломка уже произошла. Мы ничего не можем сделать.

Так закончилось первое великое разделение и была решена судьба Биг Джима Колосимо. Полиция Чикаго установила, что в момент убийства Айяле находился в городе. Швейцар «Кафе Колосимо» подробно описал приметы убийцы, которого он успел заметить. Они полностью совпадали с приметами Фрэнка Айяле, но на очной ставке с ним швейцар утратил всякую способность что-либо вспомнить. Вернувшись в свою нью-йоркскую вотчину после того, как он оказал своему другу эту отнюдь не бескорыстную услугу, Фрэнк Айяле не сумел трезво оценить сложившуюся ситуацию. Причина тому – довольно преклонный возраст, а также то, что он был уже хорошо обеспечен благодаря контролю за многочисленными операциями членов своей шайки.

Что касается «молодых волков», то для них обстоятельства сложились весьма благоприятно. Костелло к этому времени стукнуло двадцать пять, Луканиа и Лански приближались к совершеннолетию; самый молодой, Багси Сигел, хотя и был еще подростком, отличался особой жестокостью. Он уже имел на своем счету три чудовищных убийства.

Фэрли положил свою речь во внутренний карман.

Репутация Чарли Луканиа как человека хладнокровного, смелого, расчетливого привлекла к нему одного восемнадцатилетнего малого поразительной красоты, которому суждено было проложить путь к успеху, – но успеху, достигнутому ценой крови.

Из окна в его номере открывался эффектный вид: пустынные равнины, нагромождение голых скал, сверкающие снегом горы. Макнили подумал, что лицо Фэрли чем-то похоже на этот дикий пейзаж.

Его настоящее имя – Джузеппе Антонио Дото. Родился он в Неаполе в 1902 году. Основная специальность – кражи со взломом. То, что он нравился женщинам, помогало ему предварительно хорошо обследовать намечаемый объект и добиваться максимальных результатов.

Фэрли вдруг заговорил:

Один из главарей мафии, дон Сальваторе Маранзано, работавший под интеллектуала и любивший демонстрировать свою эрудицию, был первым, кто как-то заметил его в бильярдной «Тампс».

– Лиэм, вы помните, что Энди Би говорил про желание президента переизбираться на второй срок?

– Подойди ко мне, малыш. Как тебя зовут? Дото? Это неаполитанское имя. Жаль, бамбино, если бы не это, я бы задаром помог тебе перейти Рубикон…

– Что это связывает ему руки? Да, помню. А что?

Повернувшись к своим мафиози, он воскликнул:

Эндрю Би, прежде сенатор, а теперь конгрессмен от округа Лос-Анджелес, был самым сильным соперником Фэрли на праймериз[5] у республиканцев и проиграл ему только в последнюю минуту, уже в Денвере. Он был большой парень, этот Энди Би с фигурой лесоруба, и большая интеллектуальная сила в американской политике.

– Эй вы, посмотрите-ка на этого мальчика. Он прекрасен, как Адонис!

Фэрли сказал:

Дото неожиданно побагровел и спросил:

– Я не собираюсь переизбираться на второй срок, Лиэм.

– Адонис? Где он, тот, на которого я похож? Я укокошу его: для двух таких физиономий, как моя, иа этом свете места мало. Я ему поправлю портрет!

– Что, уже устали от работы?

Рассмеялся только сам Маранзано. Его телохранители не поняли, что он сравнил Дото с финикийским юношей.

– Би был прав. Это связывает руки. Невозможно быть одновременно и президентом, и политиком.

– Это пустяки. Я даю тебе имя Адонис. Оно тебе идет, но остерегайся кабанов, а точнее, акул, которые кишат в тех водах, где и ты плаваешь.

– Черт побери. Таковы правила игры.

Дото сохранил это имя. Для всех он превратился в Джо А. или Джозефа Адониса. Он не испытывал особой признательности к Маранзано за то, что тот наградил его таким прекрасным именем, и особенно значительные дела предпочитал обсуждать с Луканиа. Однажды он позвонил Луканиа и предложил встретиться у торговца мороженым Октавио, которого хорошо знали все сорванцы «Малой Италии».

– Нет. Я собираюсь объявить об этом прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы включили это в план моей инаугурационной речи.

– Послушай, Чарли, ты меня еще не пробовал в деле. Мне кажется, я тебе подхожу. Ребята из «Пяти точек» говорят, что самый хитрый и ловкий из всех – это ты. Так вот, слушай, у меня в руках крупная, красивая, шикарная комбинация. Только я не знаю, чем поджечь фитиль петарды.

– При всем моем уважении, вы спятили. Зачем заранее себя обязывать?

– А что надо, чтобы его поджечь?

– Потому что это развяжет мне руки.

– Так вот, необходимо десять тысяч долларов… Сказав это, Адонис покраснел. Чтобы скрыть смущение, он достал зеркальце и не без самодовольства стал поправлять прическу.

– Для чего?

Чарли пристально посмотрел на него.

– Верное дело?

Фэрли улыбнулся с выражением того мягкого самоуничижения, которое иногда – неожиданно и без всякой связи с разговором – появлялось на его лице. Как будто он напоминал себе, что не следует отождествлять свою персону с той властью, которую он олицетворял.

– Вчера я был в Филадельфии, хотел посмотреть бой одного парня, который может стать чемпионом, если ему не помешают судьи… Это Фрэнки Доленаро.[22] Менеджером у него Макс Гофф, ты его знаешь, Бу-Бу, пьянчужка, накачается где хочешь, даже в пустыне под зонтиком. После боя он пригласил меня к одному типу, который был при деньгах, Уэкси Гордону, а точнее, Ирвину Векслеру… Уэкси не сводил с меня глаз. Я не стерпел и поддал ему как следует. Не спеши смеяться. Это все не так глупо. Дело весьма серьезное. Этот тип связан с подпольным алкоголем. У него полные закрома этого дерьма. Он мне предложил партию виски за двадцать тысяч долларов вместо двадцати пяти. Он мне делает услугу, но платить надо наличными. У меня только десять тысяч, если ты мне одолжишь остальные, прибыль поровну.

– Я и Энди Би о многом говорили. У него есть очень важные идеи.

На лице Чарли ничего не отразилось, только глаза его словно застыли на лице собеседника. Он процедил сквозь зубы:

– Спокойно, мой мальчик. Твое доверие будет вознаграждено. Считай, что ты нашел компаньона, который возьмет на себя все заботы и все оплатит. Ты будешь иметь свою долю наравне с моими лучшими друзьями… Ты хочешь что-нибудь сказать?

– Знаю. Когда он в следующий раз вступит в предвыборную гонку, у него, возможно, появится шанс осуществить их на практике.

Джо Адонис почувствовал, как у него перехватило дыхание. Луканиа прямо при нем позвонил Костелло, Лански и Сигелу. Вскоре эти трое присоединились к ним у Октавио. Быстро согласившись с Чарли, они решили поднять ставку и выделили на это тридцать пять тысяч долларов. На следующий день Адонис представил их в Филадельфии Уэкси Гордону. Симпатия оказалась взаимной. Уэкси всучил им лучшую бурду, которой располагал сам, 45-градусное шотландское виски действительно шотландского происхождения. На этот раз они начали свое большое дело.

* * *

– Но зачем ждать?

Сразу же возникло три вопроса. Если производство алкоголя запрещено, то много ли его еще осталось? Каким образом организовать его доставку? Заполучив его, кому его продавать? На эти вопросы очень быстро нашлись ответы. Большинство тех, кто ранее занимался хранением, сбытом и мелкой розничной торговлей различными видами спиртного, вынуждены были, как только закон вступил в силу, передать свои склады представителям власти. В результате в различных местах в окрестностях Нью-Йорка скопилось несколько десятков миллионов гектолитров алкоголя. И так как пока не была обеспечена их надежная охрана, вооруженные нападения могли дать хорошие результаты. По крайней мере в первое время. В дальнейшем будет освоен метод преодоления таможенных барьеров по подложным документам. В этот же период появились многочисленные фармацевтические лаборатории, где в огромном количестве изготавливались различные препараты на спиртовой основе. Самым сложным оставалась поставка различным торговцам товара, соответствующего вкусам их клиентов. Тот, кто пьет джин, не оценит американское виски, а любитель шотландского виски не станет пить водку.

– Ждать чего? – снова спросил Макнили.

– Главным образом возможности избавиться от комитетов.

Пришлось организовать обменный пункт, где каждый мог обменять свою партию товара на ту, которая пользовалась спросом у его постоянных клиентов. В своей книге «Закон нью-йоркских шаек» Томсон и Раймонд отмечали двойную выгоду таких операций: «На бирже обмена происходило уточнение сфер влияния, что зависело, конечно, от того, насколько соблюдались заключенные сделки… Со временем эта биржа, предназначенная для проведения встреч и совершения коммерческих операций, стала местом ожесточенных сражений, где мерились силами в основном мелкие торговцы, избавляясь от покушавшихся на их владения конкурентов. Иногда здесь происходили схватки и Между гангстерами более крупного масштаба. Поскольку биржа помещалась неподалеку от резиденции нью-йоркской полиции, новичкам не нужно было далеко ходить, чтобы научиться вести расследование сразу же после очередной потасовки. Биржа превратилась в своего рода горнило, где закалялись шайки, участвующие в запрещенной торговле алкоголем. Впервые за все время существования организованной преступности итальянские, еврейские, ирландские гангстеры вели дела друг с другом. Здесь же среди извержений жестокости, потоков крови завязывались дружеские, деловые связи, длящиеся иногда день, а иногда всю жизнь».

– Это пустые грезы.

В этом отрывке обращает на себя внимание одна фраза: «Впервые за все время существования организованной преступности итальянские, еврейские, ирландские гангстеры вели дела друг с другом».

Макнили знал про план, который Энди Би проповедовал все последние годы, как идею крестового похода: уничтожить архаичную систему комитетов в конгрессе, который управлялся по принципу не большинства, а старшинства. Внутри конгресса процветала тирания стариков, большинство которых были из сельских областей, многие коррумпированны, а некоторые – просто дураки. Ни один закон не мог пройти без их поддержки, хотя Конституция не утверждала ничего подобного; уже многие годы молодая часть парламента во главе с Энди Би требовала проведения реформ.

Действительно, такая ситуация представляла собой нечто новое. По крайней мере вначале. В этом нашла свое отражение основная идея Чарли Луканиа: «В нашем деле каждый должен показать свои способности независимо от его происхождения. У нас одна раса, одна религия – религия денег. Она лучше всех остальных. С ней на земле рай».

– Это не пустые грезы, Лиэм.

Мафия придерживалась на этот счет иного мнения.

А пока Чарли Луканиа и Фрэнк Костелло продолжали посещать биржу обмена на Малберри-стрит.

– Если вы захотите провести такой закон, вам потребуется поддержка комитетов. Если вы нападете на их глав, они вас уничтожат.

Костелло, никогда не носивший с собой оружия, уговаривал Луканиа проявлять сдержанность, но молодой Чарли, болезненно нервный, уже не раз хватался за нож.

– Но если я не буду переизбираться на второй срок, тогда что мне терять?

После первого успешного дела «Банда четырех» с легкой руки Джо Адониса стала процветать благодаря имеющимся у нее запасам алкоголя, своевременно пополнявшимся с помощью Уэкси Гордона. Различные сорта спиртного реализовывались по многочисленным каналам, что, однако, увеличивало возможность провала. Но именно сейчас, когда доллары текли рекой, принося с собой массу удобств, наказание за контрабандную торговлю, хотя и незначительное, представлялось крайне нежелательным. Даже минимальное тюремное заключение могло оказаться равносильным краху и привести к невосполнимым потерям для членов банды, охваченных неодолимой жаждой шикарной жизни и богатства. Тем более что обретенные таким путем доллары они считали честно заработанными.

– Все остальные ваши программы.

Чтобы их заполучить, не надо было, как раньше, кому-то угрожать, кого-то принуждать, избивать и убивать. Раз люди хотят выпить, так почему же не предоставить им желанную выпивку? Каждый извлекал из этого выгоду: одни имели возможность выпить, другие загребали деньги, не рискуя подвергнуться наказанию за совершение кражи, насилия, убийства.

– Я не потеряю их, если сначала выполню эту, – сказал Фэрли. – Не забывайте, что тех старичков тоже надо переизбирать. И я думаю, что они чувствуют веяние времени. Посмотрите, какую поддержку Энди Би имеет у избирателей. Он уже много лет твердо стоит на своем, и люди за него горой.

«Банда четырех» выработала свое кредо: «Мы не делаем ничего предосудительного, мы просто научились зарабатывать деньги». Вопрос заключался лишь в том, как избежать неприятностей.

Рассудительный Костелло нашел выход:

– Однако президентом избрали вас, а не Энди Би.

Фэрли молча улыбнулся; он повернулся и взял пальто:

– Все мы, когда еще были детьми, видели, что те, на кого возлагается исполнение законов, умеют подставлять руку и закрывать глаза… Надо только давать не очень много, чтобы не избаловать их. Сейчас мы просто обходим непопулярный закон, не причиняя вреда ни их почтенным институтам, ни их состоянию, ни их персонам. Вся штука в том, что мы делаем деньги и завистники могут нам помешать. Я предлагаю отдавать им часть наших доходов, подмазывать их, чтобы они ничего не замечали и все бы шло своим порядком. Если нас попробуют вымазать грязью, то все они окажутся вымазанными вместе с нами и сядут в галошу. Им придется быть с нами заодно, если они не захотят загреметь с нами за компанию.

– Давайте пройдемся, мне нужен свежий воздух.

Почти все готовы были приветствовать идею Костелло. Исключение составлял один Мейер Лански, распоряжавшийся капиталами банды, который каждый истраченный доллар оплакивал, словно навсегда потерянного ребенка. Чарли Луканиа горячо поддержал Фрэнка, и все решили доверить ему для начала фонд в пять тысяч долларов. Это была гениальная идея.

– Вы знаете, какая там холодина?

Фрэнк Костелло, прекрасно одетый, с хорошими манерами и негромким голосом, подчеркнуто приветливый, взял на себя связь с полицейскими, вручение выделенных из фонда взяток, урегулирование недоразумений с комиссариатом полиции; он оказывал материальную поддержку политическим деятелям во время предвыборных кампаний, лично выражал признательность судьям за проявляемую снисходительность к ним, которые действительно не делали ничего дурного. У него это получалось, и неплохо. Только за один год от Бродвея, через самые темные закоулки Гарлема, он дошел до Гудзон-Ривер, сумел завести связи в Нью-Джерси, повсюду предлагая услуги и доллары; при этом ему не пришлось даже подвергаться особым оскорблениям.

– Ладно, Лиэм, идемте.

Пяти тысяч долларов оказалось недостаточно. На это дело не хватило бы и ста тысяч. Пришлось раскошеливаться. Со всех видов промысла значительный процент доходов начал отчисляться в фонд, который с легкой руки Луканиа и не без юмора был назван «смазной банк».

Макнили позвонил по телефону и отдал распоряжения помощникам, чтобы они подготовили для Фэрли все необходимое и выходили на площадку. Когда он повесил трубку, Фэрли был уже у двери. Макнили спросил:

Добрая традиция давать на лапу привыкшим к подачкам чиновникам развращала их и заставляла быть покладистыми, когда их просили закрывать глаза на махинации букмекеров, запрещенные пари, лотереи, на красные фонари, слишком заметные на печально известных улицах. Теперь, даже если бы они и захотели разоблачить все эти махинации, они уже не в состоянии были что-либо сделать.

– Вы действительно хотите, чтобы я включил это в вашу инаугурационную речь?

Чтобы заручиться помощью и поддержкой политических деятелей, Костелло разработал целую систему раздачи продовольствия, распределения другой безвозмездной помощи беднякам, снабжения витаминами, тонизирующими средствами и другими продуктами детей из многодетных семей, фруктами – стариков, сигарами – завсегдатаев баров и забегалок, у которых в кармане не было ничего, кроме коробка спичек.

– Да.

– Ну что ж, может, вы и правы. Большого вреда не будет. Потом всегда можно передумать.

Кроме того, «смазному банку» пришлось обильно смазывать избирательный механизм, требующий от кандидатов соблюдения новых правил.

Фэрли рассмеялся и вышел из комнаты. Макнили догнал его уже в коридоре и присоединился к группе агентов из Секретной службы, которые окружили его со всех сторон.

Корд все еще колдовал над открытым двигателем; Андерсон, стоявший на площадке, потирал руки и дышал на них паром. Макнили взглянул на часы, застегнулся на все пуговицы и поднял воротник пальто. Фэрли, жмурясь и мигая, мечтательно смотрел на гору.

Чтобы машина крутилась безотказно, ни на минуту не останавливаясь, нужно было действовать: доставать и поставлять спиртное.

Макнили подошел к Андерсону:

Это оказалось не таким простым делом.

– Что-нибудь нашли?

* * *

– Ничего не понимаю. Все вроде бы работает нормально. Но как только мы ее заводим, она начинает верещать.

За соблюдением «сухого закона» на территории всех штатов вначале наблюдали полторы тысячи федеральных агентов. Впоследствии их численность увеличилась вдвое. Естественно, им помогали таможенники, береговая пограничная охрана, некоторые подразделения полиции. Но это происходило эпизодически и не всегда с должной решительностью. Если верить «Нью-Йорк таймс», то первую серьезную операцию по установлению путей реализации крупных партий контрабандного алкоголя удалось осуществить только в июле 1921 года.

– Может быть, проблема с горючим? Вы проверили насос?

– Первым делом. – Андерсон в недоумении развел руками. – На вертолете прилетит механик с новым насосом. Заодно проверит этот.

Целая флотилия кораблей – они были настолько перегружены, что ватерлиния находилась под водой, – с трюмами, набитыми ящиками с контрабандным виски, выходила из порта Бимини на Багамских островах и, пройдя почти три тысячи миль, достигала границы территориальных вод где-то между Лонг-Айлендом и Нью-Джерси. Эта новая морская дорога получила название «Ромовый бульвар». Узнав об этом, законодатели не задумываясь увеличили ширину территориальных вод сначала до девяти, а затем и до двенадцати миль. Но и это ничего не изменило.

Макнили кивнул. Вертолет не был таким уж хрупким механизмом, как могло показаться на первый взгляд. Внешне он выглядел менее устойчивым, чем самолет с широкими крыльями, но это впечатление было обманчиво: если у реактивного самолета в воздухе откажет двигатель, то он рухнет на землю, как чугунная болванка; а если двигатель откажет у вертолета, тот еще может спланировать на землю за счет инерционного вращения лопастей, и ему нужно очень мало места для посадки. Макнили с уважением относился к этим ловким маневренным машинам.

Торговцы, выстроившись вдоль борта судна, перегружали свой драгоценный груз на поджидавшие их быстроходные катера, которые, уходя на огромных скоростях, рассеивались по акватории под покровом ночи, тумана или просто-напросто благодаря мастерству рулевых. Эта бешеная гонка оканчивалась в одной из многочисленных бухточек где-нибудь в районе Монтаука, Ойстер-Бея или Фрипорта. Там уже стояли в ожидании груза вереницы тяжелых грузовиков. Команды грузчиков загружали их, и транспортные колонны отправлялись в путь в направлении Нью-Йорка, сопровождаемые спереди и сзади внушительных размеров лимузинами, в которых размещались лучшие стрелки банд. В открытых окнах автомашин торчали стволы пятидесятизарядных «томпсонов», покрытых кожухами охлаждения.

Он похлопал вертолет по металлической обшивке и огляделся по сторонам. Андерсон шел к дальнему углу гостиницы, видимо направляясь в мастерскую за дополнительным инструментом.

В головной машине ехал особо доверенный человек. Когда это был конвой «Банды четырех», колонну вел Джо Адонис. На коленях у него лежала завернутая в газету пачка банкнот. Как правило, полицию «смазывали» предварительно, и она не беспокоила. Неприятности могли возникнуть в графствах Нассо и Суффолк, где полицейские отличались особой предприимчивостью. Стражи порядка вооружались кольтами 45-го калибра и останавливали колонну… И всегда именно тогда, когда могли урвать кое-что для себя. К этому приспособились и продолжали возить.

Когда пилот скрылся из виду, Макнили двинулся в сторону маленькой группы Фэрли. По дороге он размышлял о его решении не переизбираться на второй срок. Если это заявление было сделано сгоряча, оно ничего не значило; но если он высказал его хладнокровно и обдуманно, тогда оно значило все. Макнили чувствовал, что слова Фэрли застряли в нем, как кусок непереваренной пищи, который не может пройти ни вверх ни вниз. Политика на вершинах власти была захватывающей игрой, и Макнили, будучи одним из заядлых игроков, хотел бы продолжать ее и дальше. Однако в глубине души он понимал, что Фэрли совершенно прав и пришло время перестать играть в игры.

Сложнее оказалось избавиться от мелких проходимцев, которые опоздали к развертыванию крупных операций. Поскольку они не успели «встать в круг», они решили войти в него силой, сочтя, что это будет стоить им не так дорого, а в случае успеха принесет несравненно больше.

Порыв ветра донес до него какой-то звук; он поднял голову и посмотрел на небо. Через минуту между вершинами гор показался похожий на стрекозу вертолет с длинным хвостом: это был «Сиу» 13R, рабочая лошадка боевой авиации со времен войны в Корее, своего рода вертолетный аналог DC-3.

Вот по какому сценарию развивались события, если верить Роберту Карзу, который в своей книге «Ромовый бульвар» подробно рассказывает о подвигах известного морского контрабандиста тех времен Билла Маккоя, главаря целой армады кораблей, лично командовавшего шхуной «Аретьюза»:

Макнили поспешил обратно к Корду, который продолжал возиться с двигателем.

«Аретьюза» могла брать на борт одновременно до пятнадцати человек. Двигатели работали безостановочно, команда шхуны была готова в любой момент отправиться в путь. Вооруженный биноклем, помощник Маккоя сообщал на палубу обо всех перемещениях кораблей береговой охраны. Известные Маккою контрабандисты предпочитали сами перегружать свой товар на катера. Они передавали ему оговоренную заранее сумму из рук в руки или, едва подплыв поближе, бросали пачку купюр на палубу, объявляя ему цену и сорт требуемого спиртного: «Три гранта[23] против пятисот «Джонни Уолкер блэк лейбл»… Беру четыре сотни «Деверс» и сотню «Хай энд драй де буф»… Заплачу, когда поднимемся на палубу… Я взял «Голден Уиддинг», мы в расчете. До встречи, Билл…»

– Ребята, вы вызывали «тринадцатый»? – спросил он громко, стараясь перекричать шум.

Корд взглянул на небо. Повернув голову, он проследил за приближающимся вертолетом, покачал головой и сложил ладони вокруг рта, чтобы прокричать в ответ:

Все проходило в атмосфере взаимного доверия. Так продолжалось до тех пор, пока опоздавшие пристроиться к организованному бизнесу не стали вносить сумятицу. Они появлялись из тумана, словно демоны, брали транспорт на абордаж, под угрозой оружия заставляли команду перегружать весь ценный груз с судна на свой катер и бесследно исчезали. Дерзость этих наглецов оправдывала себя. Новых пиратов прозвали карманниками.

Были приняты меры предосторожности, и транспортные суда оснастили скорострельными пушками. Это привело к тому, что у берегов Соединенных Штатов развертывались настоящие морские сражения с огромными потерями с той и с другой стороны.

– На борту только два больших вертолета. Может быть, второй сейчас занят.

Когда наконец морская торговля стабилизировалась, оставшиеся в стороне и опоздавшие принялись с присущей им хитростью и наглостью нападать на транспортные колонны. Поломанной автомашиной они перегораживали дорогу и вынуждали вереницу грузовиков останавливаться. Скрывавшиеся в засаде пираты открывали огонь по машинам сопровождения, находящемуся в больших лимузинах конвою, расстреливали сопровождающих, приканчивали всех, кто пытался скрыться. Оставив убитых и раненых прямо в кюветах у дороги, нападавшие гнали захваченные грузовики к заранее оборудованным складам. Там они разливали спиртное в заранее приготовленные мелкие емкости. При этом виски разбавлялось почти наполовину, а затем разливалось в бутылки с этикетками, напоминавшими фабричную упаковку.

Это могло создать проблему. «Сиу» был надежной машиной, но он мог перевозить только трех пассажиров. А при двух пилотах – только двух.

Когда известно, что литр чистого спирта можно купить за три доллара, а продать оптовикам за тридцать, нетрудно представить себе, что наиболее алчные будут разбавлять спирт любой дрянью, чтобы урвать как можно больше. И им нет дела до того, что в результате среди американцев появятся тысячи слабоумных, немощных и калек.

Макнили разорвал цепь агентов Секретной службы и подошел к Фэрли и Рифкинду.

Людям «Банды четырех», хорошо обученным и руководимым Чарли Луканиа, не пришлось испытывать превратности судьбы. Роли были четко распределены. Луканиа взял на себя организацию поставок и их проведение. Мейер Лански – расчеты и финансирование. Фрэнк Костелло – стратегию и тактику построения отношений с другими шайками, в том числе заключение союзов о ненападении. Он был своего рода первым советником Луканиа, а Багси Сигел сопровождал и охранял его. Отлично дополняя друг друга, они смогли нажить много тысяч долларов, не особенно афишируя это, имея дело только с отборной клиентурой.