– Наблюдала, как дрались воробьи, – мгновенно нашлась Сижэнь и улыбнулась. – Так интересно!

– А куда убежал брат Баоюй? Он был так взволнован, что я даже не решилась обратиться к нему.

– Его позвал отец, – ответила Сижэнь.

– Ай-я! – вскричала Баочай. – И зачем он ему понадобился в такую жару? Не иначе, как отец сердится и решил дать ему нагоняй!

– Не думаю, – возразила Сижэнь, – вероятно, приехал какой-нибудь гость.

– Значит, гость бестолковый, если приехал в такую жару вместо того, чтобы сидеть дома и наслаждаться прохладой, – заключила Баочай.

– Вполне с вами согласна, – заметила Сижэнь.

– Что поделывает Сянъюнь? – снова спросила Баочай.

– Ничего особенного. Мы с ней немного поболтали, и я попросила ее доделать туфли, которые недавно начала шить.

Баочай оглянулась и, не обнаружив никого вокруг, сказала:

– Ведь ты умная девушка, неужели сразу не поняла, что дома Сянъюнь не очень-то балуют. Это видно даже по тому, как она держится. У них в семье лишнего не потратят, поэтому вышивальщиц не держат и почти все вышивают сами. Сянъюнь мне не раз намекала, что очень устает дома. А когда я прямо спросила, как они там живут, она пробормотала в ответ что-то невразумительное и на глаза ее навернулись слезы. Оно и понятно. Ведь она сирота с самого раннего детства. Мне так ее жаль!

– Верно, вы правы! – вскричала Сижэнь и всплеснула руками. – Не удивительно, что, когда в прошлом месяце я попросила ее завязать для меня несколько бантов в форме бабочек, она прислала их лишь через несколько дней со служанкой, велев передать: «Прости, что плохие. Вот приеду к вам в гости – тогда получше сделаю». Теперь я поняла, что она согласилась выполнить мою просьбу лишь потому, что неудобно было отказать. Я не представляла себе, что дома ей приходится работать иногда до полуночи! Как я глупа! Знай я об этом раньше, ни за что не попросила бы!

– В прошлый раз она мне сказала, – продолжала Баочай, – что ей приходится работать до поздней ночи и, если она делает что-нибудь для других, родственники недовольны.

– А вот наш господин упрям. Желает, чтобы все до мелочей ему делали служанки, – сказала Сижэнь, – никого больше не признает. А у меня времени не хватает!

– Не слушай ты его! – посоветовала Баочай. – Все, что нужно, заказывай вышивальщицам!

– Да разве его обманешь? – махнула рукой Сижэнь. – Он сразу все видит! Нет уж, лучше я как-нибудь буду сама делать!

– Подожди, я тебе помогу, – предложила Баочай.

– Правда? Какое счастье! – вскричала Сижэнь. – Тогда я вечером к вам зайду.

Разговор был прерван появлением старухи.

– Ну что же это происходит! – говорила она взволнованно. – Барышня Цзиньчуань ни с того ни с сего утопилась в колодце!

– Какая Цзиньчуань? – в один голос вскричали Баочай и Сижэнь.

– Какая! У нас их что, две? – в сердцах ответила старуха. – Служанка нашей госпожи. Позавчера госпожа ее прогнала. Она вернулась домой, целый день убивалась, но некому было ее пожалеть. А сегодня исчезла. Сейчас одна служанка ходила за водой и в колодце, что в юго-восточном углу сада, заметила тело и стала звать людей. А когда вытащили, оказалось, что это Цзиньчуань! Поднялась суматоха, пробовали ее спасти, да где там!..

– Странно! – покачала головой Баочай.

Сижэнь вспомнила, как они были прежде дружны с Цзиньчуань, тяжело вздохнула, и глаза ее увлажнились слезами. Она возвратилась домой, а Баочай поспешила к госпоже Ван.

В доме госпожи Ван стояла мертвая тишина. Сама госпожа сидела во внутренней комнате и плакала. Баочай сочла неудобным заводить разговор о Цзиньчуань и села на стул поодаль.

– Ты откуда? – вдруг спросила госпожа Ван.

– Из сада.

– Баоюя видела?

– Видела, он только что куда-то ушел.

– Ты, наверное, уже знаешь о том, что случилось? – со вздохом проговорила госпожа Ван. – Цзиньчуань утопилась в колодце.

Поскольку госпожа Ван сама завела разговор на эту тему, Баочай сказала:

– Не пойму, с чего это ей вдруг вздумалось топиться?

– Недавно она испортила мне одну вещь, я побила ее и выгнала, – стала рассказывать госпожа Ван. – А потом перестала сердиться и решила взять ее снова к себе через несколько дней. Кто мог подумать, что такое случится?! Это я во всем виновата!

– Тетушка, вы всегда были добры к служанкам! – принялась успокаивать ее Баочай. – Потому и берете вину на себя! А я думаю, что не бросалась она нарочно в колодец, просто играла там, оступилась и сорвалась вниз. Ведь когда она служила у вас, для забав времени не было, а тут, обретя свободу, она стала везде ходить, все смотреть и забыла об осторожности. Пусть бы даже она расстроилась, стоило ли из-за этого бросаться в колодец? А если она это сделала, то лишь по собственной глупости, и нечего сокрушаться.

– Все это так, – со вздохом произнесла госпожа Ван, – и все же на душе у меня неспокойно!

– Не принимайте близко к сердцу, тетушка! Подарите на ее похороны несколько лянов серебра и считайте свой долг перед ней выполненным.

– Я дала ее матери пятьдесят лянов, – проговорила госпожа Ван. – Хотела еще подарить одно или два платья твоих сестер, чтобы обрядить покойницу, но, как назло, не нашлось ни одного нового. Есть, правда, два платья, которые сшили Дайюй ко дню рождения, но я не решилась отдать их. Дайюй очень мнительная, а все уже знают, что платья сшиты для нее. Как же после этого они могут служить погребальным одеянием? В общем, я не стала скупиться и велела сшить для Цзиньчуань новое платье. Она всегда находилась при мне, и я к ней относилась как к дочери!

По щекам госпожи Ван текли слезы.

– Тетушка, зачем вы приказали шить платье? – сказала Баочай. – У меня есть два, совсем новых, одно можно отдать и избавить вас от хлопот. Цзиньчуань не раз надевала мои старые платья, ведь мы с ней одного роста.

– Может быть, ты и права, – промолвила госпожа Ван. – Но неужели ты не боишься отдать свое платье покойнице?

– Не беспокойтесь, тетушка, я никогда не была суеверной, – заявила Баочай, поднялась и пошла к себе.

Госпожа Ван послала следом за ней двух служанок.

Когда Баочай вернулась с платьем, она увидела рядом с госпожой Ван плачущего Баоюя. Госпожа Ван бранила его, но при появлении Баочай умолкла. Баочай сделала вид, что ничего не заметила, и молча протянула платье госпоже Ван.

Госпожа Ван тотчас же велела позвать мать Цзиньчуань.

О том, что произошло дальше, вы узнаете из следующей главы.

Глава тридцать третья

Злобный завистник распространяет гнусную клевету;

непутевый сын подвергается жестоким побоям



Итак, госпожа Ван позвала мать Цзиньчуань, отдала ей платье, несколько шпилек и колец, а затем распорядилась пригласить буддийских монахинь, чтобы помолились об усопшей. Мать Цзиньчуань поклонилась, поблагодарила госпожу Ван за милость и вышла.

Баоюй как раз возвращался к себе после встречи с Цзя Юйцунем, когда узнал о гибели Цзиньчуань, и очень расстроился. Госпожа Ван его поругала, но он ни слова не мог сказать в свое оправдание. Тут пришла Баочай, и он, воспользовавшись моментом, улизнул. На душе у него было так тяжело, что он места себе не находил и, бесцельно бродя, очутился у большого зала. Обогнув каменный экран, он собирался войти внутрь, как вдруг раздался грозный окрик:

– Стой!

Баоюй испуганно замер – перед ним был отец. Дрожь пробежала по телу Баоюя, и, вздохнув, он невольно попятился назад.

– Ты что вздыхаешь? – спросил Цзя Чжэн. – Господин Цзя Юйцунь целых полдня тебя дожидался! А ты, вместо того чтобы побеседовать с ним о чем-нибудь возвышенном, болтал всякую чепуху! Что случилось? Ты чем-то встревожен?

Обычно находчивый, Баоюй не мог сейчас слова вымолвить и стоял в полной растерянности. Уж очень он горевал о Цзиньчуань.

Это вывело из себя Цзя Чжэна. Он уже готов был напуститься на сына, но тут появился привратник и доложил:

– Из дворца Преданного и Покорнейшего светлейшего вана прибыл человек, который желает видеть лично вас, господин!

Цзя Чжэн сразу заподозрил неладное и подумал:

«С домом Преданного и Покорнейшего у меня никогда не было никаких отношений. За какой надобностью мог он прислать ко мне человека?..»

– Просите в зал, – распорядился Цзя Чжэн, а сам поспешил переодеваться.

В зале Цзя Чжэн увидел главного управителя дворца Преданного и Покорнейшего светлейшего вана. Они поздоровались, сели, выпили чаю.

– Я не посмел бы вас тревожить по собственной воле, лишь по приказу моего господина, – сказал управляющий. – Он послал меня к вам по весьма щекотливому делу, и я прошу вас его разобрать. За это не только мой господин вам будет обязан, но и вся его мелкая челядь, вроде меня.

Цзя Чжэн слушал и гадал, что случилось.

– Не будете ли вы так любезны сказать, в чем выражается просьба вашего господина? – вставая, произнес с улыбкой Цзя Чжэн. – Объясните, пожалуйста, и я сделаю все, что в моих силах.

– Усилий никаких не потребуется, лишь одно ваше слово, господин, – с холодной усмешкой сказал управляющий. – У нас в доме давно живет актер Цигуань, на ролях молодых девиц, и вот несколько дней назад он пропал. Мы тщетно искали его повсюду, а потом стали, где только можно, наводить справки. Из десяти содержателей гостиниц в городе восемь утверждают, что в последнее время Цигуань подружился с вашим сыном – тем самым, который родился с яшмой во рту. Я не сразу решился к вам обратиться, в ваш дом просто так не придешь. Тогда я доложил об этом вану, своему повелителю, и вот что он мне сказал: «Сбеги от меня хоть сотня актеров, я не стал бы разыскивать их. Но этот Цигуань уж очень искусен и ловок, знает, как угодить мне, и я дорожу им. Так что необходимо его найти!» Короче говоря, господин велел попросить вашего сына быстрее отпустить Цигуаня. Мой повелитель тогда будет очень доволен, а я избавлюсь от ненужных поисков и расспросов.

Сказав это, управляющий отвесил Цзя Чжэну низкий поклон. Цзя Чжэн удивился, потом рассердился и велел тотчас позвать Баоюя. Тот не замедлил явиться.

– Паршивец! – обрушился на него Цзя Чжэн. – Ладно бы ты просто сидел дома, раз не желаешь учиться! Но ты еще творишь безобразия?! Набрался наглости выманить Цигуаня из дома его светлости Преданного и Покорнейшего вана? А я за тебя отвечай!

Баоюй задрожал от страха и стал оправдываться:

– Отец, я ничего не знаю, ни о каком Цигуане не имею понятия! А вы говорите, будто я его выманил!

Баоюй заплакал.

Не успел Цзя Чжэн слово произнести, как управляющий с усмешкой сказал Баоюю:

– Напрасно отпираетесь! Может быть, вы прячете его у себя в доме или знаете, где он находится, – скажите прямо! Избавьте нас от хлопот! Или вы забыли о добродетелях, которыми должен обладать молодой человек из знатной семьи?

– Я в самом деле ничего не знаю, – продолжал твердить Баоюй. – Все это ложные слухи, а я его ни разу не видел.

– Я могу предъявить вашему отцу доказательства, – снова усмехнулся управляющий. – Но вам будет неловко! Если вы утверждаете, будто не знаете этого человека, скажите, откуда у вас красный пояс, которым вы подпоясаны?

Ошеломленный Баоюй вытаращил глаза и раскрыл рот.

«Каким образом это стало известно? – подумал юноша. – Если знает даже про пояс, провести его не удастся. Лучше сознаться, пусть только уходит скорее и не рассказывает всего остального».

– Если вам известны такие мелочи, как же вы можете не знать главного? – сказал Баоюй. – Ведь он купил себе усадьбу где-то в деревне Цзымяньбао, примерно в двадцати ли к востоку от города, и приобрел несколько му земли. Может быть, как раз сейчас он там и находится?

– Что же, вам виднее, – с улыбкой произнес управляющий. – Я непременно съезжу туда и буду рад, если ваши слова оправдаются. Если же нет, придется вас снова побеспокоить.

Управляющий встал и откланялся. Цзя Чжэн выпучил глаза, лицо его исказилось от гнева. Провожая управляющего, он крикнул Баоюю:

– Сиди здесь! Я еще с тобой поговорю!

Возвращаясь в дом, Цзя Чжэн столкнулся с Цзя Хуанем и несколькими мальчиками-слугами, которые сломя голову бежали по двору.

– Погодите, я до вас доберусь! – загремел Цзя Чжэн.

Перепуганный Цзя Хуань замер на месте и опустил голову.

– Ты чего носишься, как дикий конь? – набросился на него Цзя Чжэн. – Слуги разбрелись, присматривать за тобой некому, так ты и рад! Кто тебя провожал в школу? Куда все подевались?

Видя, что отец в гневе, Цзя Хуань решил воспользоваться случаем и стал рассказывать:

– По дороге из школы мы проходили мимо колодца и видели, как вытащили оттуда служанку. Она утопилась. Голова у нее большая и страшная, а все тело разбухло, я перепугался и бросился бежать.

– Утопилась, говоришь? – с сомнением спросил Цзя Чжэн. – У нас в доме такого еще не бывало со времен моего деда, со слугами всегда хорошо обращались. Может быть, управляющие, пользуясь тем, что в последние годы я перестал вмешиваться в домашние дела, довели несчастную до смерти? Если об этом узнают люди, позор падет на моих предков!

Цзя Чжэн велел слугам немедленно позвать Цзя Ляня и Лай Да.

– Слушаемся! – хором ответили слуги и побежали выполнять приказание.

Но тут Цзя Хуань бросился к отцу, вцепился в полу его халата и, опустившись на колени, стал умолять:

– Не сердитесь! Об этом никто не знает, кроме служанок госпожи. Я слышал от матушки, что…

Он огляделся по сторонам, Цзя Чжэн понял, что мальчика смущает присутствие слуг, и сделал им знак удалиться.

– Матушка говорила, – осторожно продолжал Цзя Хуань, – что несколько дней назад старший брат Баоюй в комнатах госпожи хотел изнасиловать служанку Цзиньчуань, а когда она стала сопротивляться, побил ее, Цзиньчуань не вынесла позора и бросилась в колодец.

Не успел Цзя Хуань договорить, как лицо Цзя Чжэна позеленело от гнева.

– Приведите Баоюя! – в ярости закричал он и побежал к себе в кабинет.

– Если кто-нибудь явится меня уговаривать, я отдам Баоюю свою чиновничью шапку и пояс, пусть будет главой семьи! – кричал он на ходу. – Чем прослыть преступником, лучше сбрить волосы, которых у меня из-за постоянных забот и так мало осталось, и уйти в монастырь! Уж тогда, по крайней мере, я не опозорю своих предков и сумею избежать возмездия за то, что произвел на свет такого сына!

Цзя Чжэн пришел в такую ярость, что приживальщики и слуги поспешили скрыться.

Задыхаясь, Цзя Чжэн повалился на стул, по щекам его катились слезы.

– Ведите сюда Баоюя! Давайте палку! Веревку! Запирайте двери! И чтобы старой госпоже ни слова. Убью!

Слуги бросились за Баоюем.

Дожидаясь отца, Баоюй услышал его крики и понял, что добром дело не кончится. Он еще не знал, что Цзя Хуань подлил масла в огонь.

Юноша метался по залу, пытаясь найти кого-нибудь из слуг, чтобы дать знать бабушке. Но, как назло, поблизости не было ни души. Даже Бэймин куда-то исчез.

Вдруг на глаза Баоюю попалась какая-то старуха, и он обрадовался, будто нашел драгоценность.

– Беги к старой госпоже и скажи, что отец собирается меня бить! – вскричал Баоюй, бросившись к старухе. – Только скорее… Скорее! А то меня поколотят!

Баоюй от волнения говорил невнятно, а старуха попалась глуховатая и вместо «меня поколотят» услышала «прыгнула в колодец».

– Прыгнула в колодец – и пусть себе, – с улыбкой ответила она. – Вам-то чего бояться, второй господин?

Поняв, что старуха глуха, Баоюй в отчаянии закричал:

– Найди моего слугу и пришли сюда!

– Какая беда? – в недоумении спросила старуха. – Госпожа дала ее матери денег на похороны, и теперь все улажено.

Появились слуги Цзя Чжэна, схватили Баоюя и потащили.

При виде сына глаза Цзя Чжэна налились кровью. Ни о чем не спросив – ни о том, как он пил с актером вино, как тот сделал ему подарок, правда ли, что он пытался изнасиловать служанку, и почему, наконец, он забросил учение, отец заорал:

– Заткните паршивцу рот и бейте его смертным боем!

Не смея ослушаться, слуги повалили Баоюя на скамью и принялись избивать палкой. Просить о пощаде было бесполезно, и Баоюй громко вопил.

– Плохо бьете, мерзавцы! – Цзя Чжэн в бешенстве пнул ногой одного из слуг и сам схватил палку.

Баоюй, которому никогда не приходилось выносить подобных страданий, сначала кричал и плакал, но потом обессилел, охрип и едва слышно стонал, а затем вовсе умолк.

Приживальщики, которые тоже здесь были, испугались, как бы не случилось несчастья, бросились к Цзя Чжэну и стали уговаривать пожалеть сына. Но никакие уговоры не действовали.

– Как можно его простить! – орал Цзя Чжэн. – Вы и прежде ему во всем потакали! И сейчас заступаетесь! А если он завтра отца родного убьет или государя – вы снова станете его защищать?

Видно, и в самом деле Баоюй виноват, раз отец так разгневался, подумали приживальщики и почли за лучшее известить обо всем госпожу Ван.

Госпожа Ван, услышав, что Цзя Чжэн чинит над Баоюем расправу, не стала даже докладывать матушке Цзя и в сопровождении служанки поспешила выручать сына. Она появилась так неожиданно, что приживальщики и слуги не успели разбежаться.

Увидев жену, Цзя Чжэн еще больше распалился, палка в его руках так и мелькала. Слуги же, державшие Баоюя, отошли в сторону. Баоюй лежал без движения.

Госпожа Ван стала отнимать у Цзя Чжэна палку.

– Уйди! – заорал Цзя Чжэн. – Вы все словно сговорились меня извести!

– Баоюя, конечно, следует наказать, но подумайте о себе! Разве можно так волноваться? – сказала госпожа Ван. – К тому же день нынче жаркий, и старой госпоже нездоровится. Вы можете убить Баоюя – не такая уж это беда, но что будет со старой госпожой, когда она узнает?

– Замолчи! – усмехнувшись, бросил Цзя Чжэн. – Породить такого негодяя – значит проявить непочтительность к родителям! Я давно хотел его как следует проучить, но вы не давали! Лучше сразу прикончить щенка, чтобы потом не страдать! Веревку! Дайте мне веревку, я задушу его!

Госпожа Ван бросилась к мужу.

– Отец должен учить сына! – воскликнула она со слезами на глазах. – Но не забывайте и о своем супружеском долге! Ведь мне уже под пятьдесят, а сыновей больше нет. Я никогда не мешала вам его поучать, но убить его все равно что убить меня! Что же, убивайте! Я умру вместе с сыном, тогда, по крайней мере, у меня будет в загробном мире опора!

Она обняла Баоюя и зарыдала. Цзя Чжэн тяжело вздохнул, в изнеможении опустился на стул и заплакал.

Лицо Баоюя было белым как полотно, он лежал почти бездыханный, тонкая шелковая рубашка намокла от крови. Когда госпожа Ван ее подняла, обнажилась спина, вся в ссадинах и кровоподтеках, живого места невозможно было найти.

– Несчастный мой сынок! – горестно вскричала госпожа Ван, и перед глазами возник образ покойного старшего сына. – Цзя Чжу! Будь ты жив, я не стала бы сейчас так сокрушаться!

Прибежали Ли Бань, Фэнцзе, Инчунь и Таньчунь. Ли Вань, вдова покойного Цзя Чжу, при упоминании имени мужа невольно заплакала. Цзя Чжэну стало еще тяжелее, по щекам катились крупные, как жемчужины, слезы.

– Старая госпожа пожаловала! – доложила служанка.

– Сначала убей меня, а потом его! Всех убей! – послышался голос матушки Цзя.

Цзя Чжэн всполошился. Он вскочил и бросился матери навстречу. Запыхавшись от быстрой ходьбы, матушка Цзя вошла в комнату, опираясь на плечо служанки.

– Зачем, матушка, вам понадобилось в такой жаркий день приходить? – почтительно кланяясь, обратился к ней Цзя Чжэн. – Если вам надо было мне что-то сказать, позвали бы к себе!

– А, это ты! – гневно вскричала матушка Цзя, едва переводя дух. – Да, мне надо с тобой поговорить! Ведь это я вырастила такого замечательного сына. С кем же мне еще разговаривать?

Тон, которым произнесла все это матушка Цзя, не сулил ничего доброго. Цзя Чжэн оробел, опустился на колени и, сдерживая слезы, произнес:

– Я забочусь о том, чтобы мой сын прославил своих предков. Так неужели я заслуживаю ваших упреков?

– Видишь, тебе слово сказать нельзя! А каково было Баоюю, когда ты колотил его палкой? Ты, значит, учишь сына для того, чтобы он прославил своих предков? Но вспомни, разве так учил тебя твой отец?

Матушка Цзя не выдержала и тоже расплакалась.

– Не расстраивайтесь, матушка! – с виноватой улыбкой стал оправдываться Цзя Чжэн. – Причиной всему внезапная вспышка гнева. Клянусь вам, это больше не повторится!

– Ты ко мне обращаешься?! – холодно усмехнулась матушка Цзя. – Это твой сын, если хочешь, бей его сколько угодно! Только, я думаю, мы все тебе надоели! Поэтому нам лучше уехать!

Она обернулась к слугам и коротко приказала:

– Паланкин! Я еду в Нанкин с невесткой и Баоюем!

Слуги вышли.

– А ты не хнычь, – продолжала матушка Цзя, обращаясь к госпоже Ван. – Баоюй совсем еще юн, и ты, конечно же, любишь его, но, когда он вырастет и станет чиновником, вряд ли вспомнит про свою мать. Как и мой сын! Меньше люби, меньше будешь страдать!

– Не говорите так, матушка! – просил Цзя Чжэн, кланяясь до земли. – Я не знаю, куда от стыда деваться!

– Своим поступком ты доказал, что хочешь выжить меня из дому, а теперь, выходит, тебе же деваться некуда! – возмутилась матушка Цзя. – Не будь нас здесь, никто не мешал бы тебе избивать сына! – И она крикнула слугам:– Готовьте все необходимое в дорогу! Коляски, паланкины. Мы уезжаем!

Цзя Чжэн простерся на полу и молил мать о прощении. Но матушка Цзя, даже не взглянув на него, подошла к лежавшему на скамье Баоюю и издала горестный вопль. Госпожа Ван и Фэнцзе принялись ее утешать. Вошли девочки-служанки, попытались поднять Баоюя.

– Мерзавки! – обрушилась на них Фэнцзе. – Неужели не видите, что он не может идти? Несите сюда плетеную кровать!

Служанки бросились во внутренние комнаты, принесли широкую плетеную кровать, уложили Баоюя и понесли в покои матушки Цзя.

Цзя Чжэн, огорченный тем, что расстроил мать, вышел следом за ней и госпожой Ван. Только сейчас он понял, что переусердствовал в наказании. Госпожа Ван то и дело восклицала:

– Сынок, родной! Лучше бы ты умер, а Цзя Чжу остался в живых, не пришлось бы мне тогда думать, что моя жизнь прошла даром! Не покидай меня! Ты – единственная моя надежда! Несчастный сынок мой! Некому тебя защитить!

Цзя Чжэн совсем пал духом и уже раскаивался в содеянном. Он снова попытался утешить матушку Цзя, но та, глотая слезы, сказала:

– Если сын не хорош, надо его наставлять, а не бить! Что ты за нами плетешься? Хочешь собственными глазами увидеть, как мальчик умрет?

Цзя Чжэн растерянно покачал головой и поспешил удалиться.

Возле Баоюя хлопотали тетушка Сюэ, Баочай, Сянлин, Сянъюнь, брызгали на него водой, обмахивали веером. На Сижэнь никто не обращал внимания, и она, обиженная, незаметно вышла из комнаты, подозвала мальчика-слугу и приказала ему разыскать Бэймина, чтобы узнать, что произошло.

– За что его наказали? – спросила служанка у Бэймина, когда тот явился. – А ты тоже хорош, не мог предупредить!

– Меня, как назло, там не было! – оправдывался Бэймин. – Я узнал уже, когда отец принялся бить нашего господина! Примчался туда, а мне говорят, что все это из-за актера Цигуаня и сестры Цзиньчуань!

– А как отец дознался? – удивилась Сижэнь.

– Про Цигуаня наверняка Сюэ Пань сказал, он давно его ревнует к Баоюю. Подослал какого-нибудь мерзавца, чтобы тот оклеветал Баоюя перед отцом. А про Цзиньчуань рассказал, конечно, третий господин Цзя Хуань. Слуги об этом толковали.

Выслушав Бэймина, девушка была почти уверена, что он говорит правду. Когда она вернулась в дом матушки Цзя, люди все еще хлопотали возле Баоюя.

Отдав необходимые распоряжения, матушка Цзя приказала отнести Баоюя во двор Наслаждения пурпуром и уложить в постель, что и было тотчас исполнено. Затем все постепенно разошлись.

Только сейчас Сижэнь подошла к Баоюю, чтобы прислуживать ему, а заодно расспросить о случившемся.

Если хотите узнать, что рассказал Баоюй и как она его выхаживала, прочтите следующую главу.

Глава тридцать четвертая

Чувство, заключенное в чувстве, расстраивает младшую сестру;

ошибка, заключенная в ошибке, убеждает старшего брата



Итак, матушка Цзя и госпожа Ван ушли. Тогда Сижэнь села на кровать к Баоюю и со слезами на глазах спросила:

– За что тебя так избили?

– Ну что ты спрашиваешь? – вздохнул Баоюй. – Все за то же! Ой, как больно! Погляди, что там у меня на спине!

Сижэнь стала осторожно снимать с него рубашку. Стоило Баоюю охнуть, как она замирала. Прошло много времени, прежде чем она наконец раздела его.

– О Небо! – вскричала Сижэнь, увидев, что и спина и ноги Баоюя сплошь в синяках и ссадинах. – Какая жестокость! – Она не переставала ахать, приговаривая: – Слушался бы меня, ничего не случилось бы! Счастье еще, что кости целы! А то остался бы калекой!

Появилась служанка и доложила:

– Пришла барышня Баочай.

Сижэнь быстро накрыла Баоюя одеялом. В тот же момент на пороге появилась Баочай. Она принесла пилюлю и сказала Сижэнь:

– Вот, возьми. На ночь размешаешь ее с вином и сделаешь примочки, кровоподтеки быстро пройдут!

Она протянула пилюлю Сижэнь и с улыбкой спросила брата:

– Как ты себя чувствуешь?

– Немного лучше, – ответил Баоюй, поблагодарил сестру и пригласил сесть.

Баочай заметила, что глаза его, против обыкновения, широко открыты и держится он спокойнее, чем всегда.

– Надо было слушаться, тогда не случилось бы такого несчастья! – покачав головой, со вздохом произнесла Баочай. – А как расстроены бабушка и матушка, да и мы все…

Баочай осеклась, опустила глаза и густо покраснела.

Баоюй уловил в ее речах искренность и глубокий смысл. Баочай ничего больше не сказала, так и сидела, потупившись, едва сдерживая слезы, теребя пояс. Не передать словами робость, смущение, жалость, которые отразились на ее лице!

Баоюй был так тронут, что забыл о собственных страданиях и подумал:

«Мне пришлось вытерпеть всего несколько палочных ударов, а все так жалеют меня, так волнуются! Нет предела моей благодарности и уважения к ним! Моя смерть была бы для них настоящим горем! Но ради них я готов без сожаления отдать жизнь и разом покончить со всеми мирскими заботами».

Из задумчивости Баоюя вывел голос Баочай, которая обратилась к Сижэнь:

– Не знаешь, за что отец его наказал?

Сижэнь потихоньку рассказала ей все, что сообщил Бэймин.

Только сейчас Баоюй узнал, что это Цзя Хуань наябедничал отцу. Но стоило Сижэнь обмолвиться о Сюэ Пане, как он поспешил вмешаться.

– Не выдумывай! Старший брат Сюэ Пань не мог так поступить! – сказал Баоюй, опасаясь, как бы Баочай не обиделась, и Баочай сразу это поняла.

«Тебя так избили, а ты беспокоишься, как бы кого не обидеть, – подумала девушка. – Но почему, заботясь о других, сам ты совершаешь легкомысленные поступки, вместо того чтобы заняться серьезным делом. Тогда и отец будет доволен, и тебе не придется страдать. Вот ты боишься, как бы я не обиделась за брата? Но разве я не знаю, что брат мой распущен и своеволен? Когда-то из-за Цинь Чжуна вышел скандал, а сейчас дело обстоит гораздо серьезнее!»

Баочай сказала Сижэнь:

– Не надо никого обвинять. Уверена, господин Цзя Чжэн рассердился лишь потому, что брат Баоюй всегда заводит сомнительные знакомства. Может быть, брат и сболтнул лишнее, но без злого умысла. А вообще-то он всегда говорит правду, не боясь вызвать чье-либо неудовольствие. Ты, Сижэнь, плохо знаешь людей, не все такие, как Баоюй. Мой брат, к примеру, никого не боится, что думает, то и говорит.

Сижэнь и сама пожалела, что сказала о Сюэ Пане, а теперь, после слов Баочай, совсем смутилась и замолчала.

Баоюй чувствовал, что Баочай хочет быть справедливой и в то же время старается защитить честь своей семьи – это привело его в еще большее замешательство. Наконец он собрался с мыслями и хотел что-то сказать, но Баочай поднялась и стала прощаться.

– Лежи спокойно! Я завтра снова приду! Сижэнь сделает тебе из моего лекарства примочки, и скоро все заживет.

Сижэнь проводила Баочай до ворот и по дороге сказала:

– Спасибо вам, барышня, за заботу! Как только второй господин поправится, он непременно придет вас благодарить.

– Пустяки! – отозвалась Баочай. – Ты скажи ему, пусть хорошенько лечится и ни о чем не думает. А захочет чего-нибудь вкусного или что-нибудь ему понадобится, не тревожь ни бабушку, ни матушку – приходи прямо ко мне! И чтобы его отец не узнал. А то как бы опять не случилось беды!

Сижэнь вернулась в дом, преисполненная признательности к Баочай.

Баоюй молчал, погруженный в свои размышления. Сижэнь подумала, что он спит, и вышла из комнаты, чтобы умыться и причесаться.

Баоюй страдал от невыносимой боли, спину будто кололи иголками, резали ножами, жгли огнем; каждое движение вызывало стон.

Близился вечер. Заметив, что Сижэнь вышла, Баоюй отослал и остальных служанок, сказав им:

– Пойдите умойтесь! Когда понадобитесь, я позову.

Оставшись один, Баоюй впал в забытье. Ему почудилось, будто пришел Цзян Юйхань и стал жаловаться, что слуги из дворца Преданного и Покорнейшего светлейшего вана схватили его и увели; затем появилась Цзиньчуань и, плача, стала рассказывать, как бросилась из-за него в колодец. Баоюй хотел поведать ей о своей любви, но вдруг почувствовал, что кто-то его легонько толкнул, услышал чей-то исполненный страдания голос. Он сразу очнулся и увидел Дайюй. Уж не сон ли это? Он приподнялся на постели, внимательно пригляделся: глаза большие, будто персики, слегка припухшее от слез лицо. Ну конечно же, это Дайюй. Он попробовал встать, но тело пронзила острая боль, и, охнув, он упал на подушку.

– Зачем ты пришла? – с трудом вымолвил он. – Ведь солнце только зашло, жарко еще! Перегреешься и опять заболеешь! Обо мне не беспокойся! Я только притворяюсь, что больно, узнает отец – пожалеет. Это хитрость, так что ты не волнуйся.

На душе у Дайюй стало еще тяжелее, и она тихо плакала, захлебываясь слезами. Взволнованная нахлынувшими на нее чувствами, она многое хотела сказать Баоюю, но не произнесла ни слова, не хватало сил.

Немного успокоившись, Дайюй сказала:

– Ты не должен больше так поступать!

– Не беспокойся, – вздохнул Баоюй, – ради тебя я даже готов умереть!

– Вторая госпожа пожаловала! – донеслось со двора.

– Сейчас я уйду через черный ход, – заторопилась Дайюй, – потом снова приду.

– Не понимаю, – произнес Баоюй, удерживая ее, – чего ты боишься?

– Взгляни на мои глаза! – вскричала Дайюй, топнув ногой. – Опять над нами будут смеяться!

Баоюй отпустил ее руку, и Дайюй скрылась за дверью.

В этот момент вошла Фэнцзе.

– Тебе легче? – осведомилась она. – Если что-нибудь понадобится, дай знать!

Вскоре явилась тетушка Сюэ, следом за нею – служанка матушки Цзя. Лишь когда настало время зажигать лампы, все разошлись, и Баоюй, выпив несколько глотков супа, забылся тревожным сном.

Спустя немного пришли навестить Баоюя жены Чжоу Жуя, У Синьдэна, Чжэн Хаоши и еще несколько пожилых женщин. Но Сижэнь их не пустила, сказав:

– Вы поздно пришли, второй господин уже спит.

Она провела женщин в другую комнату, напоила чаем. Те посидели немного и стали прощаться, наказав Сижэнь:

– Когда второй господин проснется, скажи, что мы приходили.

Сижэнь обещала сделать, как они просят, проводила женщин со двора и уже собиралась вернуться в дом, как вдруг вошла служанка госпожи Ван:

– Наша госпожа требует кого-нибудь из прислуги второго господина.

Сижэнь подумала и обратилась к Цинвэнь, Шэюэ и Цювэнь:

– Я пойду к госпоже, а вы хорошенько присматривайте за домом. Я скоро вернусь!

Вместе со старухой служанкой Сижэнь вышла из сада и направилась к главному господскому дому.

Госпожа Ван лежала на тахте и обмахивалась веером из банановых листьев.

– Ты бы лучше кого-нибудь прислала, а то без тебя некому ухаживать за Баоюем.

– Второй господин уснул, – поспешила успокоить ее Сижэнь. – Да и служанки научились ему прислуживать. Так что не волнуйтесь, пожалуйста, госпожа! Я думала, у вас какое-нибудь поручение, потому и пришла, а то ведь другие что-нибудь напутают.

– Поручений у меня никаких нет, – ответила госпожа Ван, – просто хотела узнать, как себя чувствует Баоюй.

– Я сделала второму господину примочки из лекарства, которое принесла вторая барышня Баочай, и ему полегчало. А то ведь он даже лежать не мог, так было больно. А сейчас уснул.

– Он что-нибудь ел?

– Съел несколько ложек супа, который прислала старая госпожа, потом раскапризничался и потребовал кислого сливового отвара. А ведь сливы – вяжущее средство. Второго господина били и не позволяли кричать. От этого у него наверняка получился застой крови в сердце, и, выпей он сливового отвара, мог бы заболеть. Насилу отговорила его. Развела полчашки розового сиропа, но ему показалось несладко, и вообще он заявил, что этот сироп ему надоел.

– Ай-я-я! – вскричала госпожа Ван. – Что же ты раньше не сказала? У меня есть несколько бутылочек нектара «ароматная роса», недавно прислали, я хотела немного отлить Баоюю, но подумала, что он изведет его понапрасну. Возьми две бутылочки. На чашку воды – чайную ложку нектара, получается очень ароматный напиток.

Госпожа Ван позвала Цайюнь и велела принести «ароматную росу».

– Всего две бутылочки, больше не надо, – предупредила Сижэнь, – если не хватит, я еще возьму.

Вскоре Цайюнь принесла нектар и отдала Сижэнь.

Бутылочка была высотой в три цуня и завинчивалась серебряной крышечкой. На одной желтой этикетке было написано «чистая коричная роса», на другой – «чистая роса розы мэйгуй».

– О, сразу видно, что нектар дорогой! – с улыбкой заметила Сижэнь. – Интересно, сколько существует на свете таких бутылочек?

– Это подарок государя, – объяснила госпожа Ван. – Разве не видишь, что этикетки желтые? Так что храни нектар для Баоюя, зря не расходуй.

Сижэнь почтительно поддакнула и собралась уходить, но госпожа Ван ее удержала:

– Постой, я хочу тебя кое о чем спросить. – Госпожа Ван огляделась и, убедившись, что в комнате никого нет, продолжала: – Я мельком слышала, будто это из-за Цзя Хуаня отец избил Баоюя – Цзя Хуань его оговорил. Слышала ты об этом?

– Нет, такого не слышала, – отвечала Сижэнь. – Знаю лишь, что второй господин Баоюй познакомился с актером из дворца какого-то вана и будто сманил его, а оттуда явился человек и все рассказал нашему господину. За это господин и наказал Баоюя.

– За это, конечно, тоже, – кивнула головой госпожа Ван, – но есть еще и другая причина.

– Больше я ничего не знаю, – заявила Сижэнь и, помедлив, добавила: – Я, госпожа, набралась смелости и хочу сказать вам несколько слов. Может быть, это дерзость, но, говоря откровенно…

Она замолчала.

– Говори, говори, – подбодрила ее госпожа Ван.

– Я осмелюсь сказать лишь в том случае, если буду уверена, что вы не рассердитесь.

– Говори, говори же, – кивнула госпожа Ван.

– Говоря откровенно, – продолжала Сижэнь, – проучить Баоюя следовало. Ведь неизвестно, что может он натворить, если все будет сходить ему с рук.

Госпожа Ван, печально вздохнув, кивнула.

– Девочка моя! Я хорошо тебя понимаю! И вполне согласна с тобой. Разве я не знаю, что за Баоюем нужен глаз да глаз? Воспитала же я старшего сына, и как будто неплохо, но, к несчастью, он умер. С Баоюем по-другому. Он мой единственный сын, а мне – пятьдесят. К тому же Баоюй слаб здоровьем, да и бабушка им дорожит как сокровищем, так что нельзя с ним обращаться чересчур строго, может случиться несчастье, и бабушка нам этого не простит. Потому-то Баоюй и распустился. Прежде, бывало, отругаю его или же урезоню, при этом поплачу немного, он слушается. Теперь и это не помогает. Своевольничает, делает что хочет, вот и пострадал! Но если бы он остался калекой, что бы я делала на старости лет без опоры?

На глаза госпожи Ван навернулись слезы. У Сижэнь стало тяжело на душе.

– Разве вы можете не любить Баоюя всем сердцем, – чуть не плача, произнесла Сижэнь. – Ведь это ваш родной сын! Когда у него все хорошо, и нам спокойно, мы чувствуем себя счастливыми. Но если дальше все будет так, как теперь, не видать нам покоя. Поэтому я изо всех сил стараюсь уговорить второго господина впредь не совершать глупостей. Однако мои уговоры не помогают. А тут, как назло, появился этот актер со своей компанией, вот и случилась беда… Не усмотрели мы, сами виноваты, не смогли его удержать. Кстати, госпожа, поскольку вы сами об этом заговорили, я хочу у вас попросить совета. Боюсь только, что вы рассердитесь, и тогда, мало того, что все мои старания окажутся напрасными, придется мне бежать куда глаза глядят.

Госпожа Ван уловила в ее словах скрытый намек и нетерпеливо произнесла:

– Говори, пожалуйста, милая! Тебя часто хвалят последнее время. Я же в ответ говорю, что ты просто внимательна к Баоюю или же что ты очень учтива, а то вообще пропускаю эти похвалы мимо ушей. Сейчас, мне кажется, ты собираешься говорить о том, что давно меня беспокоит. Мне можешь сказать все, только пусть другие об этом не знают.

– Ничего особенного я говорить не собиралась, – сдержанно ответила Сижэнь. – Хотела только спросить, нельзя ли под каким-нибудь предлогом переселить второго господина Баоюя в другое место? Это пошло бы ему на пользу.

Госпожа Ван только руками развела и не удержалась от вопроса:

– Неужели Баоюй позволяет себе лишнее?

– О госпожа, ничего такого я не имела в виду! – вскричала Сижэнь. – Я только хотела сказать, что второй господин уже вырос, да и барышни стали взрослыми. И хоть они между собой родня, но он мужчина, а они женщины. И лучше им не быть вместе, а то ведь сделают что-нибудь не так, не то слово скажут, сразу начинаются толки да пересуды. А мне неприятно – ведь я в услужении у второго господина и тоже живу в саду. Вы же знаете, госпожа, что люди все преувеличивают, истолковывают по-своему, любую, даже самую маленькую оплошность, особенно когда дело касается второго господина и барышень. Потому я и говорю, что лучше соблюдать осторожность. Ведь вам, госпожа, хорошо известно, что второй господин все время вертится возле барышень. Добром это, пожалуй, не кончится, пересудов, во всяком случае, не избежать. Злых языков больше, чем людей. К кому они благоволят, того превозносят, как самого Бодхисаттву. А не понравится кто, хулят всячески, ни на что не смотрят. Если второго господина будут хвалить, все подумают, что он взялся за ум, а станут ругать – мы, служанки, окажемся виноватыми, а о втором господине худая слава пойдет. Вот и получится, что ваши старания напрасны. У вас, конечно, дел много, госпожа, но лучше сейчас принять меры. Грешно было бы не сказать вам об этом. Признаться, в последнее время я ни о чем другом не могла думать. Однако молчала. Боялась вас рассердить.

Слушая Сижэнь, госпожа Ван невольно вспомнила об истории с Цзиньчуань, помрачнела и погрузилась в раздумье. В душе ее все больше и больше росла симпатия к Сижэнь.

– Девочка моя, эти мысли давно приходили мне в голову, – произнесла она наконец, – но события последних дней отвлекли меня от них. Спасибо, что напомнила! Ты очень милая! Ладно, я что-нибудь придумаю. А тебе вот что скажу: я решила отдать Баоюя целиком на твое попечение. Прошу тебя, не спускай с него глаз и смотри, чтобы он сам себе не навредил. А уж я тебя не обижу!

– Если вы приказываете, госпожа, – скромно потупившись, произнесла Сижэнь, – я приложу все старания, чтобы оправдать ваше доверие.

Когда Сижэнь вернулась во двор Наслаждения пурпуром, Баоюй только что проснулся. Он очень обрадовался «ароматной росе», которую прислала мать, и велел тотчас приготовить из нее напиток. Аромат и в самом деле был превосходный.

Все мысли Баоюя были заняты Дайюй, он решил за ней послать, но предварительно отправил Сижэнь за книгами к Баочай, чтобы не помешала его встрече с Дайюй.

Не успела Сижэнь уйти, как Баоюй позвал Цинвэнь и приказал:

– Сходи к барышне Дайюй, посмотри, что она делает. Если спросит обо мне, скажи, что я чувствую себя хорошо.

– Как же это я пойду безо всякого дела? – возразила Цинвэнь. – Для приличия надо хоть что-нибудь передать.