— Мне сообщили, что ребята Шумлина хотят поджечь этот склад сегодня вечером. Почти пятьдесят человек собираются идти сюда из Вильямсбурга, поэтому мы в меньшинстве. Но у нас есть пара часов, чтобы подготовиться к встрече, к тому же один итальянец стоит двух евреев, правильно?

Его слова вызвали бурю восторга. Малыш Винни приступил к раздаче бейсбольных бит, дубинок, ножей и бритв тем, кто не принес их с собой. Снабдив нескольких человек шлангом, он организовал бригаду для тушения пожара на случай, если склад все-таки подожгут. По иронии судьбы, склад являлся собственностью одного польского еврея, но для Винни это не имело никакого значения, потому что от заката до рассвета это помещение принадлежало «Мстителям». Они были готовы защищать его изо всех сил. Вооруженного бейсбольной битой и ножом Джанни Диффату охватило безумное возбуждение, когда банды итальянцев шеренгой растянулись перед складом. Серое, с облупившейся краской здание выходило на узкую, вымощенную булыжником улицу, застроенную каретными сараями и несколькими маленькими кирпичными заводиками. Ночью здесь никого не было, поэтому банды не опасались вмешательства полиции, хотя Малыш Винни допускал, что полиция может пронюхать о надвигающемся событии, когда «Дикие коты» выступят. Молодые итальянцы стояли сплошной линией, многие держали в руках, как щиты, крышки от мусорных баков. Малыш Винни ходил вдоль линии, поддерживая боевой дух товарищей бодрящими замечаниями, сдобренными антисемитскими шуточками. Его войска были готовы к бою.

Едва минуло одиннадцать, как в конце улицы появился «противник» — около пятидесяти молодых людей, многие с факелами в руках. «Дикие коты» под предводительством Натана Шумлина, все еще носившего повязку на лице, остановились, поглядывая на итальянцев, в квартале от склада. Довольно долго никто не двигался и не произносил ни слова: обе «армии» — порождение многовековой европейской нищеты — стояли одна против другой. Затем Шумлин закричал на идиш: «Смерть «вопам»!» С ревом и криками его банда двинулась по слегка наклонной улице в сторону склада. Малыш Винни, трущобный Наполеон, поднял руки, подавая своим людям сигнал не двигаться. «Дикие коты» врезались в шеренги «Мстителей», завязалась битва.

В воздухе замелькали биты и дубинки, пошли в ход ножи, лезвия, кулаки. Если не по масштабу, то по накалу битва напоминала сражения при Аустерлице и Ватерлоо. «Дикие коты» швырнули в здание склада факелы, но пожарная бригада Малыша Винни, быстро потушив их из пожарного шланга, повернула свое оружие против «Диких котов», в результате чего вымокли бойцы и той и другой стороны. Тем временем появились первые раненые, которые, прихрамывая, отходили с поля боя. У многих кровоточили ножевые раны и разбитые носы. Один из «Диких котов» потерял половину уха. Удивительно, что при таком количестве ножей у обеих сторон никто не был убит.

Через десять минут после первой атаки Шумлин крикнул, чтобы его люди отходили. Обе армии разошлись, и Джанни Диффата уже начал кричать: «Мы победили! Мы победили!» — когда раздался полицейский свисток и две «черные Марии», грохоча по булыжной мостовой, показались из-за угла.

Бойцы обеих армий брызнули в разные стороны, и «Вильямсбургская битва» была окончена. Джанни, Малыш Винни и Марко Фоско побежали в глубь доков.

— Куда мы теперь? — спросил на бегу Марко.

— Ко мне, — ответил Джанни. — Там копы нас не найдут, к тому же у меня есть пиво.

Джанни с Марко здорово досталось: оба были в порезах и синяках. Но Малыш Винни остался цел и невредим, если не считать небольшого пореза на правой щеке.

Боксер, он знал, как уходить от ударов.



Пообедав с Декстерами, Виктор прошел три квартала по Медисон-авеню, чтобы навестить Эллиотов, в основном, разумеется, Люсиль. Чувствуя себя хозяином положения, он, как молодой петушок, хотел похвастаться своим новым оперением. Засвидетельствовав почтение старшим Эллиотам, Виктор увел Люсиль в музыкальную комнату и, убедившись, что поблизости не прячутся Родни с Артуром, а остальные дети Эллиотов уже в постели, рассказал Люсиль о своем продвижении по службе. Это произвело на нее большое впечатление.

— Похоже, — сказала она, — что дядя Огастес хочет сделать тебя своим наследником.

— Он не говорил ничего такого.

— Но наверняка думал об этом. В конце концов, дать тебе такое место… — Она с восхищением посмотрела на него, потом улыбнулась: — Забавно, не правда ли? После стольких лет «бедный Виктор» становится «богатым». Ты, должно быть, ужасно взволнован. К тому же я не могу теперь обвинить тебя в том, что ты увиваешься за моими деньгами, не правда ли?

— Я никогда не думал о твоих деньгах, только о тебе. Что касается «богатого Виктора»… Не поверю в это, пока действительно не разбогатею, а может быть, и тогда не поверю. Что ж, у меня теперь хорошее жалованье, могу снять для нас хорошую квартиру, купить тебе хорошие вещи…

— Ты этого хочешь, Виктор?

— Я хочу подарить тебе весь мир.

Он обнял ее и поцеловал; его неистовая страстность взволновала девушку и одновременно испугала. Но Люсиль не пыталась сопротивляться. Оттолкнула его, только почувствовав его жадные руки на своей прикрытой кружевами груди.

— Ты не должен этого делать, — прошептала она.

— Но я хочу тебя! Хочу любить тебя… Скажи, что будешь моей женой.

— Мне еще нужно подумать.

— Скажи хотя бы, что любишь меня!

Она взглянула на него. Она не могла отрицать, что ее влечет к нему физически: он был одним из самых красивых мужчин, каких она только видела. Но раньше их разделяла разница в положении. Теперь же при драматических обстоятельствах его общественный статус повысился. Как предполагаемый наследник Огастеса Декстера Виктор стал очень желанным женихом.

— Да, — прошептала она, — я думаю, что люблю тебя.

Это был счастливейший момент в его жизни.



Всю обратную дорогу в Бруклин его мысли перелетали с одного предмета на другой. Он живо вспомнил, как десять лет назад впервые увидел Манхэттен с палубы «Сервии». С тех пор прошло десять лет болезненного взросления, борьбы с чужим языком, новым чуждым миром, и наконец воображаемая Золотая дверь начала открываться перед ним. Десять лет назад он чувствовал себя слишком ничтожным, чтобы мечтать о богатстве и власти. Враждебность Огастеса сводила на нет все мечты о чем-то большем, чем просто сносное существование. Однако теперь эта враждебность исчезла, и хотя приемный отец не одобрял Виктора до конца, свои сомнения он держал при себе. Теперь Виктор получил возможность подняться наверх, и эта мысль возбуждала его почти так же, как недавняя победа над Люсиль. Мысль о власти, которой обладал президент «Декстербанка», будоражила Виктора. Его привлекала не только личная власть, хотя и она казалась заманчивой, но и право распоряжаться банком, громадные возможности которого продемонстрировал незначительный в целом случай со ссудой для Сальваторе Вольпи… Власть помочь таким же, как он, иммигрантам, которую давали деньги. Думая о ней, Виктор испытывал танталовы муки. У него хватало донкихотства, чтобы радоваться случаю помочь Вольпи. В то же время молодой сицилиец обладал достаточно трезвым умом, чтобы понять, какой это хороший бизнес.

Виктор подошел к дому доктора Диффаты почти в час ночи. С террасы доносились голоса. Это Джанни, Малыш Винни и Марко, сидя за пивом, обсуждали «битву» с евреями, закончившуюся всего несколько часов назад.

— Посмотрите, — Джанни поставил стакан с пивом на плетеный стол и показал рукой на человека на тротуаре, — это Виктор, трусливое дерьмо.

— И что только он будет теперь делать? — спросил Марко, который, как и Джанни, уже порядочно накачался. Малыш Винни был абсолютно трезв.

— Знаете, он рассказал моему старику о нашем клубе.

— Черт, и это после нашего предупреждения… — Марко, который уже чуть не лежал на столе, с размаху сел. — Может, преподать ему урок?

— Не здесь, — сказал Джанни, — если мы не хотим разбудить моего старика.

— Куда мы можем пойти? — прошептал Малыш Винни, всегда готовый действовать.

— За каретный сарай, там переулок…

— Но как нам его туда заманить?

— Предоставьте это мне.

Малыш Винни встал и быстро сбежал по ступеням на улицу.

— Эй, Виктор! — ухмыльнувшись, сказал он и протянул руку. — Поздравь нас, сегодня вечером мы спасли наш склад.

Виктор посмотрел на протянутую руку:

— От кого?

— От «Диких котов»! Эти мерзавцы явились из Вильямсбурга, чтобы спалить клуб, но мы задали им перцу. Послушай, я знаю, что тебе не по душе наш клуб, но ты ведь рад, что мы предотвратили пожар?

Виктор пожал ему руку:

— Что ж, поздравляю.

— Пойдем выпьем пива, о\'кей? Знаю, что считаешь нас быдлом, но ты же не так высоко взлетел, чтобы отказаться выпить с нами?

— Я не настолько высоко «взлетел», чтобы отказаться от пива, кто бы его ни предложил.

— Отлично.

Они направились к террасе. Малыш Винни отстал от Виктора на несколько шагов, достал из кармана нож, быстро открыл его и приставил острие к спине Виктора.

— Стой, — приказал он тихо.

Виктор остановился. Он чувствовал, как нож покалывает его кожу сквозь ткань смокинга. Виктор попытался оглянуться, нож уколол сильнее.

— Я сказал «стой». Это значит «не двигайся», идиот. Куда это ты ходил сегодня вечером в таком костюмчике? Обедать со своими дружками-миллионерами?

— А если и так?

— Если бы ты не был паршивым трусом, то мог бы нам сегодня помочь. А еще Джанни рассказал мне, что ты, помимо всего прочего, проклятый трепач: проболтался его старику о клубе, хотя мы предупредили, чтобы ты этого не делал!

— Наглая ложь!

Острие ножа укололо сильнее, порезав кожу. Виктор напрягся. Он увидел, как Джанни и Марко спускаются по лестнице террасы тоже с ножами в руках.

— Сейчас мы тебя кое-чему научим, красавчик. Мы тебе оставим такой подарок на память, что когда начнешь забывать итальянский, то, едва взглянешь в зеркало, сразу все вспомнишь. Ну давай, пошел.

Малыш Винни указал на левую часть двора, где Джанни и Марко уже заворачивали за угол большого дома. Серебристый свет луны заливал покрытые бутонами рододендроны, создавая ощущение, что все это происходит во сне. Но Виктор понимал, что нож, приставленный к его спине, не сон. Он не был трусом, что доказал в драке с Биллом Уортоном, но кулаки — одно, а ножи — совсем другое. Он знал, что трое негодяев опасны, разум подсказывал ему, что пора уносить ноги.

Он кинулся бежать направо. Сзади раздался топот погони. Виктор оглянулся: трое юнцов преследовали его. Он побежал к тротуару, затем вниз по пустой улице. Слева в свете луны блестела Ист-ривер и Манхэттен переливался огоньками газовых фонарей.

Виктор повернул в переулок и сразу сообразил, что совершил ошибку: это был тупик. Молодой человек остановился и, тяжело дыша, весь в поту, повернул назад. В начале тупика появились Малыш Винни и Марко с ножами в руках. Они начали приближаться к Виктору. Он остановился.

— Тебе не следовало убегать, Виктор, — произнес Малыш Винни, — поскольку это доказывает, что ты подлый трус.

— Бросьте ножи, и я один буду драться с вами тремя.

— Зачем нам бросать ножи, ты, сволочь. Как тогда заняться твоей мордашкой?

— Значит, не я, а вы подлые трусы!

— Ты слышал, Марко? Он назвал нас подлыми трусами! Трусливый еврей — это плохо, но трусливый итальянец еще хуже, потому что он позорит нас всех. Значит, мы должны сделать его хотя бы внешне похожим на смельчака.

— Да, — усмехнулся Марко. — Когда мы с ним разберемся, у него на роже будет всем шрамам шрам.

Наконец появился, отдуваясь, жирный Джанни, здорово отставший от приятелей.

— Оставайся там, Джанни, — сказал Малыш Винни. — Стой на стреме, пока мы наводим Виктору «красоту».

Они стояли всего в нескольких футах от сицилийца, не спеша поигрывая ножами.

— Раз ты сказал, что мы неправы, Виктор, — начал Малыш Винни, — значит, по-твоему, прав ты?

Виктор не сводил глаз с ножей.

— Я думаю, что мой путь лучшего вашего. Я причиняю намного меньше вреда людям. И еще я думаю, что вы просто пытаетесь доказать что-то самим себе.

— Правда? Что же?

— Что вы мужчины. Но на самом деле вы просто юнцы, прикидывающиеся крутыми. Это из-за таких, как вы, меня всю жизнь зовут «вопом».

— Ну ты, ублюдок!

Заревев, словно взбесившийся бык, Марко прыгнул на Виктора, метя ножом в лицо. Виктор уклонился и, крепко схватив руку, державшую нож, быстро и с такой силой завернул ее за спину Марко, что тот споткнулся и уронил свое оружие. Отпихнув Марко, Виктор нагнулся за ножом и едва успел его поднять, как Марко, прыгнув сзади, свалил его на землю, потом перевернул на спину и ударил кулаком прямо в нос, размозжив хрящ. Виктор ткнул Марко ножом в горло.

— Отпусти или убью, — сказал он тихо.

Марко рассмеялся.

— Ты слышал, Винни! — закричал он. — Этот трус грозится меня убить! У тебя духу не хватит, Виктор. Что скажут твои дружки-миллионеры, узнав, что ты убийца?

— Они наверняка скажут, что ты заслужил смерть!

— Да?

Марко продолжал прижимать правым коленом левую руку Виктора к земле, но правой, свободной рукой Виктор сжимал нож, приставленный к горлу противника. И Марко правой рукой начал выворачивать кисть Виктора, пытаясь отобрать нож. Одновременно второй рукой Марко подобрался к горлу Виктора.

— Брось нож, Виктор, — шипел он, — брось.

— Помочь? — спросил Малыш Винни.

— Ничего, сам справлюсь.

Марко был силен — Виктору стало трудно дышать, но он изо всех сил пытался помешать Марко отнять нож. Марко уже так сильно сжимал горло сицилийца, что у того зашумело ушах, но все же он не отводил ножа от горла противника.

— Что ты так долго возишься? — недовольно сказал Малыш Винни. — Я знаю, как заставить его бросить этот проклятый нож.

Он подошел к ним и за спиной Марко ударил Виктора в промежность. Виктор захлебнулся болью, в инстинктивной попытке защититься его тело выгнулось дугой; тотчас послышался хрип, и Виктор почувствовал, как Марко, разжав руки, всей тяжестью навалился на него; прямо ему в лицо хлынула теплая кровь Марко. От боли Виктор не сразу сообразил, что случилось. Потом его затошнило, он со стоном сбросил с себя Марко и с трудом встал на колени.

— Черт, — прошептал Малыш Винни, — ты убил его.

Виктор посмотрел на Марко, лежавшего на спине, и увидел кровавую рану у него на горле, затем перевел взгляд на нож в своей руке: нож был в крови. Виктор смутно осознал: когда Малыш Винни ударил его и он дернулся от боли, нож вонзился в яремную вену на шее Марко. Виктор чувствовал себя так плохо, что не мог произнести ни слова. Стоя на четвереньках и молясь про себя, чтобы боль поскорее утихла, он уставился на человека, только что погибшего от его руки, гадая, не захлопнулась ли перед самым его носом Золотая дверь.

— Что же нам теперь делать? — спросил Джанни, подойдя к Малышу Винни, с ужасом глядя на труп Марко. — Возьмем тело с собой?

— Шутишь, что ли? — Малыш Винни не сводил глаз с Виктора. — Мы навесим это дело на евреев.

Виктор медленно поднялся и в изнеможении прислонился к кирпичной стене, потом посмотрел на Марко, кровь которого испачкала ему лицо и манишку, и бросил нож.

— Я не убивал Марко, — сказал он, желая только одного: чтобы земля перестала кружиться под ногами. — Ты ударил меня между ног…

— Да нет, это ты убил его, Виктор, — ответил Малыш Винни. Подойдя к трупу, он обмакнул два пальца в кровавую рану. — И мы не дадим тебе забыть об этом.

Выпрямившись, он приблизился к ничего не соображавшему Виктору, которого все еще мутило, и с ухмылкой на ангельском лице приложил измазанные кровью пальцы к своим губам. Потом, привстав на носки, поцеловал окровавленным ртом Виктора в губы.

— Теперь ты один из нас, — негромко произнес Малыш Винни.

Отшвырнув его, Виктор согнулся, и его вырвало.



— Итак, ты вернулся домой, — прошептала Элис, с улыбкой глядя на Виктора. Возбуждение, охватившее ее после примирения Виктора и Огастеса, ослабило ее, заставив лечь в постель. Но ни кашель, ни боль, ни озабоченное лицо врача не могли испортить это сладостное для нее мгновение.

— Я вернулся домой, — подтвердил Виктор. Но был ли дом Декстеров действительно его домом? Разумеется, Виктор уже не мог оставаться у доктора Диффаты после того, что случилось накануне ночью. Кровь. Он, Виктор, стал убийцей. Случайно, конечно, но все же теперь на его руках была кровь. Ужас ночного происшествия преследовал его.

— Я так счастлива, — сказала Элис, — так счастлива, что ты вернулся, я очень тосковала по тебе.

Она закрыла глаза, и через мгновение он понял, что она погрузилась в сон. Виктор наклонился и поцеловал ее в лоб, потом повернулся и взглянул на Огастеса.

— Можно с вами поговорить? — спросил он.

Они вдвоем вышли из спальни.

— Вы рассказывали мне, что начало вашему состоянию положили украденные драгоценности, — начал Виктор несколько минут спустя.

Они сидели друг против друга в библиотеке. Огастес курил сигару, с интересом наблюдая за сыном. Банкир понимал, что Виктор чем-то обеспокоен.

— Это правда, — согласился Огастес.

— Вы поступили честно, рассказав мне об этом. Теперь пришло время и мне кое в чем честно признаться. — Он произнес эти слова, уставившись на ковер, а затем посмотрел отцу в глаза, гадая, как тот отреагирует. «А вдруг, — думал он, — мое признание все разрушит?»

— Прошлой ночью я угодил в драку, — сказал он спокойно, — не по своей вине, на меня напали. Это произошло в Бруклине. Как бы то ни было… — Он замолчал. «Господи, как произнести эти слова?»

— Что случилось, Виктор?

— Я… убил человека. Случайно, но все-таки убил.

Огастес с безучастным видом продолжал посасывать сигару, на кончике которой то вспыхивал, то тускнел пепел.

— Ты был со своими итальянскими друзьями?

— Да.

— Полиция знает?

— Нет. И не узнает. Мои приятели ее не любят. Но я хотел, чтобы вы знали: я убил человека.

Огастес помолчал. «В конце концов, он мне не сын, — думал он. — В его жилах течет другая кровь. Сицилийцы… Насилие и страсть к убийству у них в природе…»

— Я рад, что ты открылся мне, Виктор, — наконец произнес Огастес. — Верю, что ты убил защищаясь. Давай не будем больше возвращаться к этому делу.

Виктор посмотрел на приемного отца, удивленный его спокойствием. Неужели то, что с ним случилось, не имеет никакого значения? Но что-то внутри его подсказывало, что это не так.



Элис Декстер умерла десять дней спустя. Виктор находился у ее постели до самого конца. Последние слова Элис были обращены к нему: «Мой сын», Когда женщина, привезшая его в Америку, умерла, Виктор дал волю своему горю. «Сицилийцы, — думал Огастес, глядя на него сухими глазами, — этот народ слишком эмоционален, неустойчив. Слезы, насилие, кровопролитие… Но он мой сын. Или все-таки нет?»

Глава 11

Тюремный дневник Франко Спады.



12 августа 1892 года. Я начинаю этот дневник в память своего дорогого друга Филлипо Пьери, умершего в понедельник, два дня назад, от теплового удара, как решил этот некомпетентный идиот доктор Мантури. Да, на нашем проклятом, вонючем острове-тюрьме очень жарко, и Филлипо умер в каменоломне, но тепловой удар только довершил разрушительную работу двенадцати лет страданий от звериной жестокости, отвратительного питания, грязи, непосильного труда и самого страшного — отчаянно медленного течения времени. О Боже, как мучительна эта нескончаемая череда дней, месяцев, времен года, лет! Я в Сан-Стефано уже двенадцать лет и девять дней — всего 4389 дней без учета високосных лет. Но к чему считать? Почти все эти дни и ночи, за исключением проведенных в одиночке, я был рядом с Филлипо. Вместе с ним я работал, ел, пил, разговаривал, мочился, короче, занимался всем на свете, кроме разве что секса.

Иногда мы с Филлипо даже обсуждали эту проблему. Здесь мужеложство обычное дело, но мы любовниками не стали. Бог знает почему. Возможно, причиной было не только обоюдное отвращение к мужскому сексу, но и боязнь разрушить свою дружбу — единственное, что давало мне силы жить с ужасным сознанием, что до конца своих дней мне не уйти с этой проклятой, забытой Богом скалы. У нас здесь говорят: у Бога был камень в почках, этот камень вышел и упал в море, став островом Сан-Стефано.

О Филлипо, Филлипо, милый друг, как же я тоскую и скорблю о тебе! Но ты по крайней мере уже свободен!

Хотя я серьезно сомневаюсь, что Бог есть, все же молю его дать тебе почетное место на небесах за все твои страдания! Если же он этого не сделает, значит, он не Бог, а дьявол, как я и подозревал. Кто еще, кроме дьявола, мог создать такой жестокий, грязный и несправедливый мир, как наш?

Именно Филлипо научил меня читать и писать, поэтому мой дневник — дань его памяти. Год за годом он развивал мой интеллект, и за одно это я обязан ему всем. Человек тонкого ума, получивший образование в Болонском университете, он научил меня всему, что знал сам, — истории, политике, естественным наукам, даже математике, так что я тоже в некотором роде закончил университет. Еще важнее то, что он дал мне цель в жизни. Когда я каким-нибудь образом выберусь из этой гнилой дыры, то использую знания, которые дал мне мой друг, чтобы улучшить этот мир. Знаю, что моя надежда нелепа, ведь я приговорен к пожизненному заключению, но чувствую, что моему уму и моему перу это по силам. Именно Филлипо дал мне эту силу. Его разум стал в какой-то степени и моим. Ради друга и ради себя я должен найти приложение своим, нет, нашим способностям.

После смерти Филлипо ко мне не приковали новую «жену» — так мы называем своих товарищей по несчастью вне зависимости от того, занимаемся с ними сексом или нет (между прочим, это необычайно приятно — не таскать за собой тяжеленный и горячий железный «браслет». Впервые за многие годы я имею возможность двигаться нормально, а не как калека). Сегодня я обменял свой обед на тетрадку и карандаш у Кривелли, бывшего «медвежатника» из Неаполя. Он использовал их, чтобы рисовать похабные картинки, а я буду писать дневник.

С этого же дня возьмусь за подготовку побега. Сан-Стефано считается надежнейшей тюрьмой, но должен же быть какой-то способ бежать! Памятью Филлипо Пьери клянусь найти этот способ.



14 августа 1892 года. Я стал «образцовым заключенным». Сегодня утром меня вызвали к новому коменданту, капитану Гаэтано Дорини, который заменил «Печальную даму» Замбелли три месяца назад. Хотя все заключенные радовались избавлению от Замбелли — настоящего садиста, извращенца, получавшего наслаждение от страданий других, нас удивила его замена. Жизнь на Сан-Стефано неизбежно делает человека жестким и циничным, никто не ждал доброго папу, мы и не получили такого. Но Дорини оказался в некоторых отношениях лучше Замбелли. При нем пища стала чуть свежее и разнообразнее, чем раньше. Он увеличил перерыв на обед в каменоломне до сорока пяти минут — дополнительные пятнадцать минут для нас прямо благословение Божье. Но самое главное, он разрешил нам подольше гулять во дворе по воскресеньям. Двор, большая территория, окруженная семиметровой стеной, — единственное место, где мы можем ходить свободно. Там нет ни деревца, ни даже травинки, но по крайней мере мы имеем возможность выйти из камер на свежий воздух. При Замбелли нам разрешалось гулять только два часа после воскресного обеда. Дорини же позволил нам проводить во дворе все время после полудня. Одним этим он заработал наше уважение, на которое мы не очень-то щедры. Тюрьма — не курорт, мы — отбросы общества. Нам дано так немного, что когда мы получаем еще самую малость, то эта малость кажется чем-то огромным.

Дорини — коротенький уродец с бородавчатым лицом, мы прозвали его «Жабой». К заключенным он относится далеко не дружественно, но в нем, должно быть, все же сохранилось что-то доброе. Во всяком случае, он как-то вызвал меня и сказал, что изучил мое тюремное дело (что там изучать? что может произойти в жизни узника, который двенадцать лет долбит скалу?) и решил сделать меня «образцовым заключенным». Это значит очень многое, потому что только около сорока заключенных из семисот двенадцати попали в этот привилегированный разряд, и решение Дорини таким образом стало своеобразным выражением признания моей безукоризненной репутации. «Я забираю тебя из каменоломни, — сказал комендант, — пойдешь работать на кухню. Жить будешь в камере Б в крыле для «образцовых». Но помни: одна промашка — и ты вернешься в каменоломню».

Я пробормотал: «Спасибо, господин комендант», хотя и не люблю произносить эти слова — с какой стати кого-то благодарить в этой дыре? — и меня повели в мое новое жилище к новому сокамернику. Крыло для «образцовых» — королевские покои Сан-Стефано. Это двадцать камер, расположенных в ряд на первом этаже в северном крыле тюрьмы. Они меньше сорок третьей, в которой я жил раньше, но в них живут только по дворе, есть койки и, самое ценное, окна! После двенадцати лет жизни с дырой в потолке у меня появилось, наконец, окно, правда, зарешеченное, но теперь можно смотреть на море, вдыхать морской воздух… Неописуемая роскошь!

Мой новый сокамерник, к которому меня не приковали (это еще одна завидная привилегия, даваемая моим новым положением), — одна из знаменитостей Сан-Стефано Луиджи Ганджи, миланский убийца женщин. Это тихий маленький человечек лет сорока пяти, который — пока, по крайней мере — относится ко мне с симпатией. Сейчас, когда я пишу эти строки, он сидит на своей койке напротив и вяжет свитер. (Тот факт, что многократному убийце позволено держать такое страшное оружие, каким могут стать вязальные спицы, говорит о большом доверии охраны. Впрочем, он весь день имеет дело с ножами. Одна из многочисленных нелепостей, обычных для этого сумасшедшего дома, заключается в том, что убийца работает тюремным дантистом!) Этот лысоватый человечек с невыразительными серыми глазами убил семь женщин, прежде чем полиция сумела его поймать. А выглядит так добродушно, словно и мухи не обидит. По этому поводу можно сказать только одно: интересные личности встречаются в тюрьме.

Любопытно, имеет ли княгиня Сильвия какое-нибудь отношение к перемене в моем положении? Все эти годы она писала мне и говорила во время ежемесячных визитов, что пытается оказать давление на Управление тюрьмами в Риме, чтобы меня перевели в менее строгую тюрьму или по крайней мере улучшили условия моего содержания. Конечно, сегодня мне живется полегче, чем вчера, наверное, ее попытки дали какие-то результаты. С другой стороны, все двенадцать лет она убеждала меня, что добьется для меня помилования, но этого, черт побери, не произошло и не произойдет, если не поможет какое-нибудь чудо. Поэтому, вероятнее всего, «повышение» моего тюремного статуса произошло не благодаря ее давлению в Риме, а вопреки ему. Несмотря на мою былую ненависть к этой женщине, она продолжает мне писать, навещает меня, снабжает книгами и всем необходимым, включая деньги (она подкупает охранников, чтобы те смотрели в другую сторону, когда она передает мне банкноты). Думаю, это говорит об ее упорстве, если не о чем-то большем. Бог свидетель, я не поощрял ее. Но она чувствует свою вину передо мной, и вполне заслуженно, поскольку именно ее вмешательство в мою жизнь привело меня в эту дыру и стоило мне свободы. И все же… Кажется, я в каком-то смысле простил ее, по крайней мере частично. Ведь она старалась сделать для меня все, что могла. К примеру, отправила моего брата в Америку, где ему, похоже, живется неплохо. К тому же, исключая Витторио, она — единственный человек за пределами Сан-Стефано, которому небезразлично, жив я или умер. Уверенность в том, что кто-то за стенами тюрьмы помнит о тебе, имеет огромное значение для заключенного. Полагаю, что я стал для нее своего рода хобби. Она говорит, что поражена моими успехами, моей образованностью, и, думаю, не кривит душой. Впрочем, не знаю. Я ужасно на нее злюсь: почему ей от рождения дано все, а мне — ничего? И все же жду ее приездов. Я бы с удовольствием насладился ею — это было бы забавно! Осужденный за убийство крестьянин становится любовником богатейшей женщины Италии! Лучше перестать об этом думать, потому что эта мысль меня слишком возбуждает.

Ганджи укладывается спать. Как и на воле, в тюрьме он работает дантистом — дирекции тюрьмы не по карману вольнонаемный зубной врач. Наверное, Ганджи было скучно дергать зубы, поэтому он и стал убивать.

В каком ужасном мире мы живем!



17 августа 1892 года. Побег, побег, побег! Только о нем я думаю, только ради него живу. Пока не придумал подходящего способа убежать, но моя новая работа на кухне предоставляет для этого любопытные возможности, и я наблюдаю, я жду… Теперь дневник становится для меня самоубийственно опасным. Хотя охранники слишком ленивы, чтобы пристально следить за заключенными, тем не менее они периодически обыскивают камеры. Если Дорини прочтет мои слова о побеге, меня швырнут обратно в каменоломню. Найду-ка для своей тетрадки укромное местечко в кухне.

После каменоломни новая работа кажется забавой. Она гораздо легче физически и дает нам возможность лучше питаться. Двенадцать лет в каменоломне оставили мне только кожу, кости и мышцы, добавить немножко жирка не помешает. На кухне двенадцать «образцовых» заключенных готовят еду для остальных семисот двенадцати (охранники питаются отдельно), поэтому работы много. Сегодня я чистил картофель. «Жаба» Дорини распорядился несколько раз в неделю добавлять его в наш рацион. Картофель привозят из Ниццы раз в месяц. Обязанности повара исполняет растратчик по имени Поллера, родом из Палермо. Для меня это удача: мы говорим с ним на одном языке. Поллера провел здесь уже восемнадцать лет и через два года должен выйти на свободу. Счастливец!

На кухне грязно.

Ганджи рассказал мне сегодня вечером, почему он убил тех семь женщин в Милане. По его словам, их убил демон по имени Карло, вселившийся в него, а сам Ганджи не виноват. Нечего и говорить, что суд не очень-то поверил этой истории, но бедный идиот убедил себя, что это правда, и живет в мире с самим собой.

Помимо вязания он любит читать и собрал довольно большую библиотеку, — для меня это просто манна небесная. Я позаимствовал у Ганджи биографию английского поэта лорда Байрона. Интересная личность. Его хромота напомнила мне о том, как я ходил в цепях.



23 августа 1892 года. Я нашел в кладовой место для тайника. Крепость, в которой находится тюрьма, построена много веков назад, массивные каменные стены толщиной два метра обескураживающе крепки, но местами раствор в швах кладки раскрошился. Под одним из мешков с картофелем я нашел непрочно сидевший камень и сумел вынуть его. Под ним оказалось отверстие как раз по размеру дневника. Теперь у меня есть возможность писать свои заметки в перерывах между чисткой картофеля. Охранник Стараче, приставленный сторожить нас на кухне, большую часть времени греется на солнышке снаружи.

Главное препятствие, мешающее побегу, — море, которое отделяет наш остров от материка, лежащего в пятнадцати километрах к востоку от Сан-Стефано. Около шести лет назад «образцовому» заключенному по имени Бари удалось ночью выбраться из тюрьмы в повозке, вывозившей отбросы, — довольно неприятный, но эффективный способ. Бари тоже работал на кухне. Он договорился со своим двоюродным братом, рыбаком из Челафу, чтобы тот забрал его с западного берега острова. В то время два патруля с собаками круглые сутки обходили остров по берегу, но Бари рассчитывал перехитрить их, и, несмотря на исходившую от него жуткую вонь, ему это удалось. Однако по какой-то причине брат-рыбак не смог приплыть за Бари, и на следующий день он был пойман и брошен на целый год в одиночку, где и умер, потому что такого срока в одиночке не мог вынести никто. Замбелли был в ужасной ярости. Он утроил количество патрулей с собаками. Убежать таким образом, как это сделал Бари, теперь нельзя.

Есть, однако, вероятность, что удастся воспользоваться лодкой из тех, что привозят продукты. Охранников с их мизерным жалованьем нетрудно подкупить: несмотря на запрет, заключенные имеют деньги и покупают у охранников все необходимое для жизни. Замбелли об этом знал, как знает и Дорини, но сделать ничего нельзя, разве что увеличить жалованье охранников. В результате заключенные из зажиточных слоев общества живут лучше бедняков. Филлипо убедил меня, что единственное решение этой проблемы — социализм, но, надо признать, его социалистические принципы не мешали ему брать все, что давали богатые родственники. Мне эти принципы тоже не мешают брать деньги у княгини Сильвии…

Как я уже сказал, заключенные покупают у охранников разные нужные вещи, но никто еще не пытался купить у них свободу, главным образом потому, что охранники так же боялись Замбелли, как и мы. Возможно, при Дорини все изменилось, и если я предложу какому-нибудь охраннику огромную сумму, которая сделает его богачом и позволит больше не работать, то, возможно, мне удастся попасть на материк в одной из лодок, доставляющих продукты на Сан-Стефано. Думаю, княгиня Сильвия даст денег. Ей-богу, чего-чего, а денег она жалеть не станет. Она приезжает меня проведать на следующей неделе, предложу ей свой план.

Пока же постараюсь получше узнать Стараче.

Меня воодушевляет жизнь лорда Байрона. Он бросил вызов миру, в котором жил, брал от жизни все и умер молодым, помогая грекам, восставшим против турецких угнетателей. Я хотел бы стать итальянским Байроном (если, конечно, когда-нибудь выберусь отсюда), но, разумеется, не в поэзии. К сожалению, у меня нет к ней таланта.



26 августа 1892 года. Небольшая удача со Стараче. Ему, как и мне, тридцать один, он тоже родился в крестьянской семье, в окрестностях Гаэты, женат, имеет сына. Как все охранники, живет на острове, так что в каком-то смысле тоже узник. По его словам, его жене Сан-Стефано опротивел, но здесь платят больше, чем Стараче смог бы заработать на материке. К тому же охранникам полагается вполне приличная пенсия, вот почему он продолжает тянуть лямку. Все это я выведал у Стараче, пару раз как бы невзначай разговорившись с ним. В принципе это запрещено, но охранникам скучно так же, как и нам, поэтому они не прочь поболтать. Естественно, надо быть поосмотрительней. Если открыто предложить взятку, то Стараче может донести на меня Дорини, и тогда мне придет конец. Итак, сегодня я осторожно приступил к самому важному. «Чего бы ты пожелал, если бы мог позволить себе все на свете?» — спросил я у Стараче. Пока он думал над ответом, я наблюдал за его симпатичным, типично итальянским, как у меня, лицом. Наконец он сказал: «Есть одна ферма, недалеко от фермы моих родителей, но много лучше. Там больше земли, почва отличная, красивый старый дом на холме, чудесные окрестности. Если бы я смог ее купить, то выращивал бы виноград и жил бы счастливо». — «Звучит здорово, а сколько эта ферма стоит?» Стараче рассмеялся: «Больше, чем у меня есть». — «Понятное дело, — ответил я, — но все же — сколько?» Стараче на минутку задумался, потом произнес: «Думаю, сто тысяч лир». — «Я знаю человека, у которого есть такая сумма», — сказал я, потом улыбнулся и вернулся в кухню, оставив Стараче в дверях. Он проводил меня странным взглядом.

Следующий ход за Стараче.

Ганджи окончательно проникся ко мне дружескими чувствами: вчера вечером сам вызвался связать мне свитер, и я согласился. Бедный старый идиот в тюрьме уже двадцать лет, все, что ему осталось, — это читать, вязать да рвать время от времени зубы. И в конце концов умереть.

Получил письмо от Витторио — это всегда для меня такая радость! Он собирается в следующем месяце жениться на некоей Люсиль Эллиот, племяннице приемного отца. Подумать только, мой маленький Витторио женится! Боже, в это трудно поверить, но я желаю ему счастья. Если у меня выгорит дело со Стараче, возможно, я выберусь отсюда и снова увижу брата. Какое это будет счастье! Мы родились в безрадостном мире, но по крайней мере Витторио удалось в нем пробить себе дорогу.

Интересно, рассказывает ли он американцам, что его брат, хоть и по ложному обвинению, но приговорен к пожизненному заключению за убийство? Наверное, нет, и я не обижаюсь за это на Витторио.



27 августа 1892 года. Стараче клюнул! Каких-то полчаса назад он поманил меня из кухни наружу, на солнышко, потом закурил сигарету и огляделся вокруг. Кухня выходит прямо в обнесенный высокой стеной двор, в тот момент, как обычно, пустой, однако нас могли заметить часовые на башнях.

— Почисти мне сапоги, — сказал он.

Я понял его намерение: если я буду заниматься какой-нибудь привычной грязной работой, то часовые не обратят на нас внимания. Я быстро принес из кухни тряпку.

— Иди сюда, в тень, — позвал он, отходя от кухонной двери. С неистово бьющимся сердцем я пошел следом. Очевидно, Стараче опасался, что нас услышат другие заключенные, работавшие на кухне. Я встал перед ним на колени и принялся чистить сапоги.

— У кого из твоих знакомых есть сто тысяч лир? — спросил он тихо. — У той женщины, которая тебя каждый месяц навещает? Ее зовут княгиня… Как дальше?

— Дель Аква, — ответил я, старательно начищая сапоги. — Ее муж очень богат, для них сотня тысяч — ничтожная сумма. Если хочешь, я могу попросить княгиню купить тебе ту ферму.

Какое-то мгновение он молчал, судя по всему, напуганный ничуть не меньше, чем я. Если он поможет мне, но его поймают, то он окончит свои дни в тюрьме.

— С чего бы княгине покупать мне ферму? — произнес он наконец.

— В знак расположения.

— К тебе?

— Правильно.

— А какая тебе будет от этого польза?

Ожесточенно тру сапоги.

— Может быть, в ответ ты тоже окажешь мне услугу.

— Какую?

Я перестал чистить и поднял на него глаза.

— Что есть в нашей дыре такого, что стоило бы ста тысяч лир? — спросил я спокойно.

Ответ он знал, но боялся произнести вслух.

— Скажи сам.

У меня пересохло в горле, я с трудом сглотнул. Если он продаст, то меня надолго упрячут в одиночку и выгонят из «образцовых». Значит, придется вернуться в грязные общие камеры, где меня опять прикуют к кому-нибудь цепями, короче, моим небольшим привилегиям придет конец. Я сделал решительный шаг.

— Лодки с провиантом, — прошептал я, — если бы ты спрятал меня на одной из них, княгиня Сильвия купила бы тебе ферму.

О Боже, он клюнул.

— Дай мне все обдумать, — попросил он наконец.

— Она приезжает через два дня, поэтому думай быстрее.

Дочистив его сапоги, я вернулся в кухню. Я далеко не религиозен, но сейчас молюсь, что бы ни было там, наверху.



28 августа 1892 года. Стараче согласился. Он сказал, что спрячет меня на одной из лодок, если княгиня гарантирует покупку фермы. Теперь дело за этой сорокалетней аристократкой, чья судьба так странно переплелась с моей. Наверное, меня должна мучить совесть, ведь, дав денег на побег преступника, княгиня преступит закон, но моя совесть спокойна. Из-за этой женщины я сюда попал, пусть она и вызволит меня отсюда. Пусть это бессердечно, жестоко, но именно так я чувствую. О других своих чувствах к княгине, благодарности например, предпочитаю не распространяться. Если уж не сама княгиня лично, то ее полный роскоши и блеска мир несет ответственность за то, что я двенадцать лет провел в цепях. Я попрошу у нее деньги без малейших угрызений совести.

Если побег удастся, начну новую жизнь где-нибудь в другой стране, в Америке или Австралии. Если нет — живым сюда не вернусь.



29 августа 1892 года. Милостивый Боже, не могу поверить: я свободен! СВОБОДЕН! Я смеюсь и плачу… Слезы переполняют глаза, едва могу писать… СВОБОДЕН!

Это случилось меньше двух часов назад… В десять утра тюремная шлюпка, как обычно, доставила княгиню… в одиннадцать, тоже как обычно, меня привели в комнату свиданий. Там, по другую сторону проволочной сетки, стояла элегантная княгиня, выделяясь в толпе посетителей, по большей части крестьянских женщин, которые старались держаться от нее на почтительном расстоянии. Как всегда, она была изумительно хороша, но в выражении ее лица появилось что-то новое. Похоже, она была чем-то взволнована.

Охранник подвел ее к стулу напротив. Комната свиданий поделена деревянными перегородками шириной в метр на небольшие загончики, это создавало ощущение некоторого уединения. Я сел и наклонился вперед, собираясь шепотом попросить сотню тысяч, но княгиня меня опередила.

— Франко, я привезла замечательную новость, — сообщила она. — Король тебя помиловал.

Я уставился на нее во все глаза:

— Помиловал?

— Да. Тебя выпустят завтра утром в девять. Правительство решило выплатить тебе двадцать четыре тысячи лир, по две тысячи за каждый год, проведенный в тюрьме.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать реальность происходящего, но я слушал дальше объяснения княгини. Она и правда годами добивалась от правительства моего освобождения, но, несмотря на влиятельных родственников и друзей, все ее усилия сводились на нет князем дель Аквой, чье влияние на правительство и короля было куда сильнее. Однако у этого неслыханного подлеца князя, сильно сдавшего с годами, три месяца назад случился сердечный приступ, и Сильвия, ухаживая за ним, вновь развернула целую кампанию за мое освобождение. Она сыграла на гордости князя, чувстве вины, страхе перед вечным проклятием, и это сработало! Господи, сработало!

Десять дней назад у него случился второй приступ, и буквально на смертном одре он согласился подписать признание на имя королевы. На следующий же день он умер, и после похорон княгиня отвезла бумагу королеве. При дворе полно реакционеров, они не хотели дискредитировать память одного из самых известных людей Италии, предавая огласке признание в содеянном преступлении, но король с королевой, к их чести, поступили как порядочные люди. Они быстро провели процедуру помилования, и я свободен!

Двенадцать долгих, мучительных лет позади.

Бог свидетель, страдания ожесточили меня, но я не разрешу этому чувству отравить мою дальнейшую жизнь. В память Филлипо, раскрепостившего мой разум, я постараюсь сделать что-то для своих несчастных соотечественников. Мне так мало было дано в этой жизни, но теперь у меня есть самое ценное — свобода. Сегодня я проведу последнюю ночь в тюрьме.

Княгиня все-таки хорошая женщина. Возможно ли, что все эти годы я любил ее, даже не отдавая себе в этом отчета?

Глава 12

Она безумно любила его все эти годы, хотя признаться самой себе, что интерес к бывшему садовнику вызван не только чувством вины перед ним, посмела не сразу. Теперь, ожидая на пристани в Гаэте прихода тюремной шлюпки, княгиня Сильвия убеждала себя, что должна относиться к Франко осторожно, ведь ей уже стукнуло сорок, хотя она все еще была замечательно красива и к тому же, овдовев, стала богатейшей женщиной Италии. Невероятно, но факт оставался фактом: она любила бывшего заключенного, к которому целых двенадцать лет даже не могла прикоснуться! Пожалуй, в неустанной борьбе за пересмотр дела Франко ею руководило не только чувство справедливости, но и желание получить возможность прикоснуться к любимому человеку. Ее заинтересовали его социалистические убеждения, хотя класс, к которому она принадлежала, социалисты считали своим врагом. Ее восхитила сила его разума, раскрепощенного Филлипо Пьери. Она решила всеми силами помогать Франко.

Первое, что сделал Франко, выйдя из шлюпки, — преклонил колени и поцеловал доски причала, после этого подошел к княгине. На нем была та же дешевая одежда, которую он носил двенадцать лет назад, до суда, только теперь куртка и штаны висели слишком свободно. Сильвия и Франко посмотрели друг на друга. Потом он просто сказал: «Спасибо».

— Ты не должен меня благодарить, — возразила она. — Это я у тебя в долгу, ведь из-за меня из твоей жизни вычеркнуто двенадцать лет.

Солнце палило нещадно, поэтому Сильвия держала в руках зонтик. Франко оглядел ее стройную фигурку в белом платье.

— Мы не должны друг другу ничего, кроме дружбы. И возможно, еще кое-чего. Но я вынужден просить вас об одном одолжении. В тюрьме есть охранник по имени Стараче. Я уговорил его помочь мне выбраться с острова за сто тысяч лир, на которые он собирался купить ферму. Я хотел попросить у вас денег вчера, но вы принесли слишком хорошие новости, и теперь Стараче никогда не купить этой фермы. Не могли бы вы одолжить мне эти деньги, чтобы я мог исполнить свое обещание?

Сильвия была поражена:

— Зачем?

— Он так же сильно хочет выбраться с острова, как хотел этого я. Теперь я свободен и был бы рад узнать, что Стараче тоже может уехать с острова.

Хотя и за ее счет, выходка Франко показалась княгине такой безумной и экстравагантной, что она рассмеялась.

— Что тут смешного? — спросил он.

— Я никогда не слышала, чтобы людям платили за то, чего они не сделали! Но деньги твои, я их тебе дарю, а не даю в долг. Теперь поедем в отель, пообедаем, а потом отправимся поездом в Рим. Пока не устроишься, можешь пожить у меня. — Она направилась к ожидавшему ее наемному экипажу. — Ты подумал, чем хочешь заниматься?

Он пошел следом, не в силах оторвать от Сильвии глаз. Его сексуальная жизнь слишком долго ограничивалась фантазиями, и сейчас он просто не мог поверить, что, протянув руку, может дотронуться до женщины. Сев в экипаж, он попросил:

— Пожалуйста, снимите перчатку.

Взглянув на него, она выполнила его просьбу. Он взял ее руку в свою и нежно погладил. Сильвию поразило, как шершава его ладонь, он же был взволнован бархатистостью ее кожи. Он тихо сказал, глядя на Сильвию:

— Я совсем забыл, как мягка женская кожа.

Поднеся ее руку к губам, он, едва касаясь, провел ими по тыльной стороне кисти, не целуя руку княгини, а скорее наслаждаясь нежностью кожи.

Сильвия подумала, что никогда ни одна ласка не вызывала в ней такой чувственности, но сказала себе, что не должна отдаться ему слишком быстро. Она ждала его двенадцать лет, может подождать и еще немного.



Франко стоял в вестибюле палаццо[28] дель Аква на Корсо в Риме, тараща глаза на окружавшее его великолепие. Он смутно помнил роскошь виллы дель Аква на Сицилии, но тогда он был садовником, который заглядывал в окна. Сегодня же он пришел как гость. Разница была огромной.

Снаружи дворец, построенный в эпоху Возрождения, походил на мрачноватую крепость, его каменные стены, покрытые копотью трех столетий, приобрели темно-серый цвет. Впечатление чуть скрашивала скудная зелень — два апельсиновых деревца в горшках, стоявших на маленьком дворе. Однако за стенами дворца, невидный с улицы, находился большой прекрасный сад, полный мандариновых деревьев, фонтанов и цветочных клумб.

Здание представляло собой бесконечный лабиринт коридоров, галерей, роскошно убранных гостиных и спален, которые обслуживал штат слуг из тридцати человек. Пол в вестибюле был выложен мастерски изготовленным искусственным цветным мрамором. Потолок двадцати футов высоты украшала чудесная фреска кисти одного из учеников Веронезе[29]. В нишах мраморных стен помещались шесть статуй знатных римлян, которые в восемнадцатом столетии кардинал Сципио дель Аква привез с раскопок Геркуланума[30]. На верху великолепной лестницы, напротив входных дверей, висело огромное полотно Тициана[31] «Похищение Европы».

Оглядевшись вокруг, Франко заметил:

— Здесь немного иначе, чем в Сан-Стефано.

Она улыбнулась:

— Несомненно. Даниель покажет тебе твою комнату. Прими ванну, потом мы поужинаем.

Она кивнула дворецкому, и тот повел Франко вверх по лестнице на второй этаж, потом по длинной, увешенной картинами галерее. Дойдя наконец до нужной двери, Даниель открыл ее и ввел Франко в большую комнату с красивой мебелью.

— Ваша комната, господин, — сказал он, затем открыл шкаф и продемонстрировал три костюма, несколько рубашек, носки и нижнее белье.

— Княгиня заказала для вас одежду, но если вышла ошибка с размером, завтра утром сюда придет портной и все исправит. — С этими словами дворецкий закрыл шкаф и направился к другой двери.

— А это ванная, господин.

Он открыл дверь, и Франко увидел большое, отделанное серым мрамором помещение, посреди которого стояла огромная ванна. Франко вошел и с интересом оглядел все вокруг. Затем указал на туалет:

— Что это?

Дворецкий ответил удивленным взглядом:

— Это ватерклозет, господин.

— Сюда справляют нужду?

— Гм… Да, господин. Похоже, вы такого никогда не видели?

— Верно. В тюрьме у нас была дыра в полу.

— Любопытно. Когда вы сделаете все, что нужно, потяните за цепочку… Вот так.

Дворецкий спустил воду. Франко наблюдал за ним с интересом.

— Да, — сказал он, — вот это прогресс.

— Мы живем в эпоху чудес, господин.

После ванны, стоя возле раковины, обнаженный, Франко собирался побриться, как вдруг увидел в зеркале, что дверь отворилась и вошла девушка лет около двадцати, с длинными черными волосами, босая, в черном халате, подпоясанном на талии. С полными губами и большими сонными глазами, она отличалась необыкновенно чувственной красотой.

— Добрый вечер, — поздоровалась девушка, разглядывая его. — Мое имя Джиа. Княгиня попросила меня составить тебе компанию сегодня вечером.

Франко положил бритву и обернулся, вытирая лицо.

— Княгиня ничего не упустила, — сказал он, неспешно оглядывая обольстительную фигуру девушки.

— Она сказала, что ты провел в тюрьме много лет, — продолжала девушка, развязывая пояс халата, надетого на голое тело.

— Двенадцать. — Франко пожирал глазами ее пышную грудь, тонкую талию. — Двенадцать долгих лет.

Когда девушка сбросила халат, он подошел к ней и обнял, наслаждаясь теплом ее тела. Это было упоительно, как свобода. Губами он коснулся ее губ, но в следующий момент вдруг отступил назад.

— Подожди меня здесь, — сказал он и схватил полотенце, висевшее на подогревавшейся сушилке.

Обернув полотенце вокруг бедер, он, оставив сконфуженную девушку, выскочил из ванной в спальню, потом в коридор и на лестницу, откуда крикнул стоявшему внизу у входной двери лакею:

— Эй! Где княгиня?

Уставившись на почти голого человека с вполне понятным удивлением, лакей ответил:

— Она в своей спальне, господин.

— Где это?

— Направо, в конце зала.

Франко побежал через холл и без стука ворвался в спальню княгини. Сильвия сидела у туалетного столика и надевала серьги черного янтаря. Она недоуменно посмотрела на Франко:

— Сейчас, конечно, тепло, но не кажется ли тебе, что помимо полотенца следует носить что-то еще?

Он закрыл дверь и подошел к ней. При виде его широких плеч, мускулистой груди, узких бедер и плоского живота кровь в ее жилах закипела.

— Я благодарен за Джиа, — сказал он, — но хочу, чтобы первой моей возлюбленной стала ты.

Взяв Сильвию за руку, он поднял ее, привлек к себе и поцеловал. Наслаждаясь ощущением его сильного мужского тела, запахом его чистой кожи, она чувствовала, как в нем растет желание. Никогда прежде ее не целовали так страстно. Он подхватил ее на руки и, покрывая поцелуями, отнес к громадной кровати в стиле барокко.

— Я люблю тебя, Сильвия, — шептал он, осторожно опуская ее на кровать. Потом начал расстегивать ей платье.

— Я сама, — сказала она.

Едва дождавшись, когда она снимет одежду, он сбросил полотенце.

— Я так долго ждал этого момента, — вымолвил он тихо.

— Я тоже, — ответила она.

И это была чистая правда.



Час спустя она наблюдала, как он накладывает на свою тарелку лиможского[32] фарфора гору макарон. Они ужинали в маленькой гостиной на первом этаже. Стены комнаты покрывал изумрудный шелк, с потолка свисала великолепная люстра муранского[33] стекла. Над украшенным резьбой камином висела картина Гварди[34]. Сильвия с мечтательной улыбкой смотрела на своего возлюбленного, жадно набросившегося на макароны.

— Как вкусно, — приговаривал он, отправляя в рот новую порцию, потом в один глоток осушил свой бокал и опять принялся за макароны, пока лакей снова наливал ему вина. — Вкусно…