Елена. Это не папа.
Даша (берет трубку). Алле, нет, это ее дочь, и не звоните сюда больше никогда. Вам ясно? Никогда.
Затемнение.
Сцена девятнадцатая
Ночь. Черкасский-старик, Андрей Черкасский и Борис Михайлович Давыдов. Выпито изрядно. Сцена в столовой.
Старик Черкасский (возбужденно читает).
Генерал! Наши карты – дерьмо. Я пас.Север вовсе не здесь, но в полярном круге.И экватор шире, чем ваш лампас.Потому что фронт, генерал, на юге.На таком расстояньи любой приказпревращается рацией в буги-вуги.Генерал! Ералаш перерос в бардак.Бездорожье не даст подвести резервы,сменить белье: простыня – наждак;это, знаете, действует мне на нервы.Никогда до сих пор, полагаю, такне был загажен алтарь Минервы.Генерал! Мы так долго сидим в грязи,что король червей загодя ликует,и кукушка безмолвствует. Упаси,впрочем, нас услыхать, как она кукует.Я считаю, надо сказать «мерси»,что противник не атакует.
Входит Варвара Петровна.
Варвара Петровна. Сережа, не рычи, третий час ночи.
Андрей. Мусенька-кукусенька, дай ему прорычаться. Адреналин. Полезно для здоровья. (Он ее нежно целует.) Спи дорогая, спи, не сердись.
Она уходит.
Андрей. Ну, отец…
Черкасский (продолжает чтение по книге).
Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.Это месть пространства косой сажени.Наши пики ржавеют. Наличие пик —это еще не залог мишени.И не двинется тень наша дальше насдаже в закатный час.Генерал! Воевавший всегда как лев,Я оставляю пятно на флаге.Генерал, даже карточный домик – хлев.Я пишу вам рапорт, припадаю к фляге.Для переживших великий блефжизнь оставляет клочок бумаги.
(Он закрывает книгу.) Вот так, ребята, а написано в шестьдесят восьмом году по поводу Чехословакии, однако звучит и сегодня, правда, Борька?
Давыдов. Звучит. Умел он, блин, найти незаменимые слова. «Нобеля» ему не зря подбросили, хотя, что они в его стихах понимали? Ни хера они не понимали. В прозе, может быть, да. По совокупности дали, и слава богу. У него еще и про твой Афган, Андрюха, есть.
Андрей. Знаю, отец просвещал. Но те меня не очень-то впечатлили.
Черкасский. А эти? Генерал?
Андрей. Хорошо написано.
Черкасский. А по сути?
Андрей. По сути? Я ведь понимаю, к чему ты клонишь, папа. Это сложный вопрос.
Черкасский. Не такой уж и сложный, Андрюша. Ты что, воюешь по убеждению?
Андрей. В каком-то смысле, да.
Черкасский. Ив Афгане по убеждению?
Андрей. Да, если хочешь.
Черкасский. Но почему-то ушли оттуда, стало быть, признали ошибку?
Андрей. Ушли. Отец, давай раз и навсегда. Я ведь все понимаю, и про Афган, и про Чечню, не меньше твоего понимаю. И про многое другое. Меньше, чем дядя Боря, он историк, но понимаю. Ты знаешь, я не коммунист и никогда им не был. Я – военный командир, батяня-комбат, как Лялька говорит. Вот он историк, ты артист, а я комбат. Это моя профессия. Призвание, если хочешь.
Черкасский. Клянусь, Андрюша, вот до старости дожил, как это может интеллигентный человек по призванию стать военным, уничтожать себе подобных по призванию?
Андрей. Ну ведь можно и иначе: защищать себе подобных.
Давыдов. Себе подобных, своей страны, уничтожать себе подобных – чужой.
Андрей. Разумеется, дядя Боря, своей. Так вот, пока шарик будет вертеться и пока будут державы, страны, крохотные республики, им всегда будет нужна армия, разведка, КГБ, ФСБ или ЦРУ, неважно, мы же не в Ватикане живем, это же ясно как божий день, ни магометанство, ни иудаизм, ни христианство – не панацея. Толстовство, отец, увы, тоже не панацея. Кстати, Толстой и Лермонтов имели прямое отношение к войне и к Кавказу.
Давыдов. «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал», заметьте, злой.
Андрей. Ну, по этому вопросу я бы поспорил с Михаилом Юрьевичем, но не суть. Так вот, я был в русской армии и при коммунистах, и при Михаиле Меченом, при царе Борисе и так называемых либералах-демократах, в армии я и теперь, при этом дзюдоисте. Я всегда служил и служил в армии одной шестой.
Давыдов. Теперь знаменатель заметно уменьшился.
Андрей. Не меняет дело. Кто-то должен защищать знаменатель, каким бы малым он не стал. Хотя не скрою, за державу обидно. Давайте выпьем.
Черкасский. Андрюша, оставь, не уподобляйся. Банально, слышать не могу. За державу обидно. За какую державу? Это была не держава, а хрен его знает что.
Андрей. Понимаю. Однако твой любимый нобелиат – Бродский, был государственником. Да, да, парадокс, но так. И Александр Сергеевич, и твой друг Давид Самойлов, Царство ему Небесное, все они были государственниками.
Черкасский. Андрюша, побойся Бога. Эмигрант, аполитичный эстет, диссидент, Бродский – государственник?!
Андрей. Да, папа, да. Ты меня с детства им пичкал. Возвращаю. По поводу отделения Украины (написано после «Пущи»).
Давыдов. Украины?
Андрей. Да. Украины. В Интернете наткнулся, подумал, может, тебе будет интересно, отец. Не поленился и копию сделал. Дядя Боря, дайте очки. Я, конечно, не артист, прошу простить (вынимает текст и читает). Так, я фрагментарно. Ну тут, как всегда, у него начало, апеллирует к истории: Полтава. Пушкинский взгляд на это дело не Тарасошевченковский, а наоборот, в общем, понятно:
Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,Слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,«Время покажет им кузькину мать»…
Ну ладно, тут пропускаю, вот сейчас самая главная, существенная оговорка:
Не нам, кацапам, их обвинять в измене.Сами под образами семьдесят лет в РязаниС залитыми глазами жили, как каторжане.Скажем им, звонкой матерью паузы метя строго:Скатертью вам, хохлы, и рушником дорога!Ступайте от нас в жупане, не говоря – в мундире,По адресу на три буквы, на стороны все четыре.Прощевайте, хохлы, пожили вместе – хватит!Плюнуть, что ли, в Днiпро, может, он вспять покатит,Брезгуя гордо нами, как оскомой битком набиты,Отторгнутыми углами и вековой обидой.Не поминайте лихом, вашего хлеба, неба,Нам, подавись вы жмыхом, не подолгом, не треба.Нечего портить кровь, рвать на груди одежду,Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.С Богом, орлы и казаки, гетманы, вертухаи,Только когда придет и вам помирать, бугаи,Будете вы хрипеть, царапая край матраса,Строчки из Александра, а не брехню Тараса.
Вот так, ребята. Таким путем и таким макаром.
Давыдов. Ни хера себе загнул, «нобель-шнобель». Дай-ка глазами прочесть, генерал. Ну и сынок у тебя, Серега, любознательный. Парируй.
Андрей. А что ему мне парировать? Это не я писал, а его кумир, между прочим.
Черкасский старший. Странная для него украинофобия, если можно так выразиться.
Давыдов (читает текст, бросает). Почему фобия, просто «славянские ручьи сольются в русском море, оно ль иссякнет?», вот вопрос. Пушкин.
Андрей. Вот-вот. Вопрос почище гамлетовского. Это что касается, так сказать, убеждений и чувств. Про державу, за которую все-таки обидно… А призвание откуда? Ну был же твой брат Владимир профессиональным военным артиллеристом. Погиб под Штеттином в двадцать один год. Может быть, я в моего дядю, которого я и в глаза-то не видел. Бывает?
Черкасский. Подожди, Андрей. Ты что-то путаешь, сынок, то была освободительная война. И князь Андрей у Толстого тоже погиб в другую отечественную.
Давыдов. Но до этого был, между прочим, Аустерлиц и небо над ним. Это довольно далеко от России было.
Андрей. Спасибо, дядя Боря. Не зря я вас с детства уважал. Вы же тоже, кажется, воевали во флоте.
Давыдов. Воевал, Андрюшка, воевал. А потом гулачил десять лет по воле тех же самых, мать их так, кто меня на войну отправлял. Так что по чьей воле идти воевать, сынок, когда и во имя чего, это скидывать со счетов тоже нельзя.
Черкасский. Вот и я о том же. Ну, черт с тобой, призвание, понимаю, армия нужна, понимаю, но свою голову тоже надо на плечах иметь.
Андрей. Скажи, отец, коли ты такой уж резкий, а где была твоя голова, где был лично ты, Сергей Андреевич Черкасский, когда была Венгрия в пятьдесят шестом, Чехословакия в шестьдесят восьмом? Ты что, вышел на Красную площадь с плакатами протеста? Да ладно. А когда высылали из страны, сажали в психушки и прочее, твоих же любимых поэтов, писателей, художников, ты что, протестовал? Ты был готов за них живот положить? И не только ты. А все вы, либералы, ну почти все. Нет, ты играл свои роли, снимался, читал стихи. Да, ты не подличал, не орал «одобрям».
Давыдов. Андрюша, отец все-таки подписал письмо против высылки бородатого классика. Не забывай.
Андрей. Да, один раз подписал. Его подпись была среди других очень знаменитых, самых знаменитых. Их там много было, не могли же всех посадить, это было ясно. И я не осуждаю тебя, отец, так и не осуждай и ты меня. Что, я не прав, дядя Боря?
Давыдов. Ох, если бы знать, кто прав? В этом, увы, неразрешимом споре. Самое гениальное изречение двадцатого века в истории российской философской мысли: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Это почище карамзинского «воруют». И заметьте, что оба афоризма имеют свои глубокие корни в далеком прошлом. Все мы, россияне, крепки задним умом, всегда опаздываем минимум на два такта. Почему? Читайте философические письма героя первой отечественной войны Петра Яковлевича Чаадаева. Или, как там у этого «нобеля», «это месть пространства косой сажени?» А главное – расположение этого пространства на этом гребаном шарике. «Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами»…
Черкасский. Глазами, Боря. У Блока – глазами.
Давыдов. Очами, глазами, это один хер. Но беда-то, что не до конца азиаты, как раскосые китаезы, и не европейцы, хотя бы на уровне этих самых ляхов. А так, «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Был, правда, один момент в истории государства Российского, когда все могло бы измениться.
Черкасский. Что за момент?
Давыдов. А ты, старый монстрила, историка прошлого столетия Костомарова читал? Нет? Темный ты, блин, как вся ваша актерская братия. Так вот, момент, ребята, этот самый был, когда Григорий Отрепьев одиннадцать месяцев государил. При нем, подлеце, поднялись ремесла, стали богаче жить. Народ стал жить богаче. Была отменена, как бы теперь сказали, паспортная система, был свободный выезд за бугор и даже таким как ты, старым мудакам-скоморохам разрешили скоморошничать и языки одиннадцать месяцев не вырывали. Но его, самозванца, на пики, а прахом этого гребаного прихвостня католиков из Царь-пушки, чтобы другим неповадно было. А дальше пошло-поехало. Словом, хотели как лучше, а получилось как всегда. Так выпьем, ребята, на дорожку, да спать.
Черкасский. Забавно. Забавно.
Андрей. Да, спать давно пора, а то мне утром в Генштаб за директивами. Я завтра в ночь, отец, лечу.
Черкасский. Куда?
Андрей. В Ичкерию, отец. В Чечню эту самую.
Черкасский. Андрюша, опять? Надолго?
Андрей. Успокойся, через месяц обратно. Работа в Москве, полная безопасность, отец.
Черкасский. Прости господи, как же я их всех ненавижу.
Андрей. Кого, отец?
Черкасский. Да всех. Всех этих правителей наших, всех времен. Всех и все ненавижу: Чечню в частности, чеченцев этих…
Андрей. Папа, не говори так. А сейчас сядь, не свались со стула: я, папа, женился. Женился на чеченке и жду ребенка.
Андрей усмехается, затем Давыдов смеется, смех подхватывает Черкасский, потом все хохочут.
Черкасский. Все смешалось в доме Облонских, Волконских и Оболенских.
Затемнение.
Второй акт
Сцена первая
Прошло несколько месяцев. Зима, Переделкино.
Дом Черкасского. Столовая-терраса. Некоторые изменения, в частности, появился факс. Гудки его идут. Утро.
Черкасский (кричит). Варя, Даша, черт, эй, есть хоть кто-нибудь живой?
Дарья (появляясь). Что тебе, дед?
Черкасский. Да прими этот хренов факс. Черт, извини, не понимаю я в этой технике.
Дарья. Не волнуйся, дед, все нормально. Надо просто нажать на эту кнопку (принимает факс). Ура! От дяди Андрея: «Ну, дорогие молодожены, поздравляю с золотой свадьбой. Уверен в платиновой. Здоровья, счастья. Очень скоро вам нянчить еще одного Черкасского. Сказали, будет мальчик. Поклон всей семье. Ваш любящий сын Андрей». На, дед (целует). И я поздравляю. Где бабуля?
Черкасский. Пошла причащаться. Сегодня же эта церемония. Полный бред, честно говоря.
Дарья. Почему? Сейчас многие венчаются, и немолодые тоже.
Черкасский. Уступил Варваре, нечто вроде свадебного подарка.
Дарья. А кто, как это называется, шаферы?
Черкасский. Один – твой папаша, Лева. Другой – Борька, ну дядя Боря, Борис Михайлович Давыдов.
Дарья. Но они же оба атеисты, дед.
Черкасский. Агностики. Да неважно.
Дарья. Я тоже пойду в церковь, дед.
Черкасский. Никуда ты не пойдешь. Незачем цирк устраивать.
Дарья. Ну, дед, Сергуня.
Черкасский. Нет и нет. Ни Ленка, ни Лялька, ни Витька, тем паче, в церковь не пойдут. Это мое условие, иначе сбегу из-под венца, как Подколесин.
Дарья. Там до венца не дошло. Это Настасья Филипповна смылась. (После паузы.) Мама говорит, что Витьке уже недолго на костылях? Скоро с палкой пойдет?
Дарья. Не страшно, главное, что жив остался. Позвоночник не задело.
Черкасский. Да, слава Богу.
Дарья. Дяде Андрею так и не сообщили?
Черкасский. Нет. Скрыли. Зачем его волновать понапрасну? Приедет, сам увидит. Что за мир вокруг, внучка? Не страна, а криминальная зона какая-то.
Дарья. А следствие ведется?
Она наливает кофе.
Черкасский. Ведется, да что толку. Много они нараскрывали? Да и Витька ни черта не помнит: какие-то трое, ночью, качки. Лиц, естественно, не запомнил. Беда.
Дарья. Дед, это все уже позади, слава Богу. Не расстраивайся, тебе нельзя. Ты сегодня молодожен.
Черкасский. Просто старый дурак.
Дарья. Сергунечка, не ной. Чудный день – свадьба, праздник. На носу премьера.
Черкасский. А ты не увидишь премьеру, талисман ты мой. «Храни меня, мой талисман. Храни меня во дни волненья, во дни отчаянья…»
Дарья. Может, и увижу еще.
Черкасский. Что?
Дарья. Ничего. Вот дядя Андрей скоро папой станет.
Черкасский. А твоему отцу спасибо, что эту штуку подарил. (Он указывает на факс.) Теперь с Андреем постоянная связь. Не то что раньше. И этот дружбан твоего отца, немец, славный. Жаль, по-русски не говорит, а через переводчика не то.
Дарья. Лялька наша его отлично понимает. Я бы даже сказала, что она как-то сразу начала его понимать.
Черкасский. Оставь, Дашуся. Ему под пятьдесят, не меньше.
Дарья. И что? А Чаплин с Уной? А Пикассо? А Майкл Дуглас? Или этот, как его, грек Зорбе, ну который у Феллини в «Дороге», так этот в восемьдесят два. Дед, в восемьдесят два, ребенка от молодой народил! Так что даже у тебя не все потеряно.
Черкасский. Дашка, я бабке нафискалю. Скажу: в день венчания твоя внучка, Дарья, меня подталкивала к незаконным связям с сексуальными последствиями.
Дарья. А я ей нафискалю, что ее жених перед походом в храм водку пьет. Вообще я чувствую по настроению, что с Лиром распогодилось?
Черкасский. Тьфу, тьфу, тьфу (стучит по дереву). Есть куски ничего, но пока только отдельные сцены. Как все вместе сложится, неясно. Неясно.
Дарья. Но ты-то сыграешь?
Черкасский. Если не соберется в целое, никакая игра не спасет.
Дарья. Ладно, дед, переключись на роль жениха. Жаль, что не увижу.
Черкасский. Посмей только к церкви подойти.
Дарья. О’кей, дед. Но больше ни рюмки. Это мое условие.
Уходит. В это время входят Ляля и Миша.
Миша. Здрасьте, Сергей Андреевич.
Черкасский. «Чуть свет уж на ногах и он у Ваших ног»?
Ляля. Наше вам, жениху, поздравляю ваше королевское величество (дает цветы).
Черкасский. Рано поздравлять. Спасибо. Пойду, надо черный костюм вытащить и отпарить. Не поможешь?
Ляля. Ты вытащи, я отутюжу (цитирует из Бродского).
Черкасский уходит. Ляля и Миша остаются.
Ляля (заметив водку). Водочка (наливает себе). Ты будешь?
Миша. Я за рулем, Лялька.
Ляля. А я выпью. Утюг в руках удержу, а потом надо перед событием отоспаться, в форме быть.
Миша. У вас много гостей сегодня?
Ляля. Только свои. Дед так решил. Только свои. Все. Ну, почти все. Так что извини, Мишель, я не приглашаю, не в правах приглашать.
Миша. Нет, я понимаю. Ты же не хочешь сделать меня членом семьи. Почему, правда, не понимаю?
Ляля. Опять двадцать пять?
Миша. Да, Ляля, опять. На самом деле я не то чтобы нищий студент, как ты любишь говорить. Да, пока я в общаге, но я подрабатываю, звучу в этих сериалах мексиканских, мне уже и в наших, в мыльных предлагают.
Ляля. Ты ж понимаешь!
Миша. Я отказываюсь. Жду чего-нибудь приличного.
Ляля. Жди, Мишель, жди до второго пришествия. Сейчас не времена Тарковского и Бондарчука, а у двух-трех теперешних мэтров или двух-трех новомодных кто будет играть – заранее можно вычислить. Десяток уже известных, заметь, уже известных и попавших в обойму. Эх, Мишка, Мишка, это не шестидесятые, когда практически только и было, что свое кино. Голливуд весь мир съел, и нас в том числе. Нет, серьезно, Мишель, я желаю тебе и счастья, и удач от всей души. Желаю, от всей души желаю. Ты вполне этого достоин, дорогой. Говорю это абсолютно искренне: ты одаренный, ты фанат, как дед мой, но времена фанатиков, к сожалению, ухнули и помахали ручкой. Шансы проявить себя, сделать имя, карьеру, стать профи, личностью, минимальны. Минимальны. Это в дедовское время имидж себе в кино или на телевидении сделать молодому, если у него данные, разумеется, что на два пальца поплевать, дорогой. А сегодня? В ящике? Да. Если ты артист-шоумен, тогда да. Или модный телеведущий. То есть, что остается? Старик, театр? Но сколько там платят, даже ведущему? Это я по деду знаю. Поэтому и «Щуку» бросила. Бесперспективно, Мишель, бесперспективно, милый. Обидно, но факт. Ах (выпивает).
Миша. А быть манекенщицей лучше? В чем ты видишь перспективу?
Ляля. Да и тут непросто. Тоже вопрос везения, но шансов сделать жизнь сегодня много больше. Надо только голову на плечах иметь. А если она есть, то не терять ее (целует Михаила).
Михаил. Ляля, Ляля.
Ляля. Ну что, милый, что, мой дорогой? Опоздали мы родиться. Ты, во всяком случае. Но ты фанат, дай тебе Бог, милый ты мой.
Миша. Ты вроде как прощаешься со мной.
Ляля. Сегодня, во всяком случае. Что-то с моей башкой. Перебрала. Надо деду еще свадебный фрак отутюжить.
Миша. Ляля.
Ляля. Все, Миша, все. Поцелуй меня в щечку и пока. И в Москву, в Москву, в Москву. «Слышите, как играет оркестр?»
Мишель. А может, вон из Москвы? А, Ляль?
Ляля (жестко). Может и так, Мишель. Очень возможно. Не исключаю этот вариант. Очень возможно, что именно так и будет.
Михаил. Ты что, серьезно?
Ляля. Очень серьезно, мил друг. Серьезно, как никогда. Все, пошла обслуживать нашего монстра. Вон от папы факс. Отлично. Пока, Мишель.
Михаил. Ляля, я позвоню?
Ляля. Позвони, если хочешь. Конечно, звони. Чао, Мишель, будь здоров.
Уходит. Входит Варвара Петровна.
Варвара Петровна. Здравствуйте, Миша. А где Ляля?
Миша. Пошла гладить Сергею Андреевичу черный костюм.
Варвара Петровна. Умница.
Миша. Тут, насколько я понял, факс от вашего сына.
Варвара (быстро). Где?
Миша. На столе.
Варвара Петровна читает факс.
Миша (постояв с минуту). До свидания, Варвара Петровна. Поздравляю вас.
Варвара молча читает факс.
Миша. До свидания, Варвара Петровна.
Варвара (рассеянно). До свидания, Миша, до свидания.
Михаил, постояв несколько секунд, уходит.
Варвара (целуя факс). Слава тебе, Пресвятая Дева Мария, щади меня и дальше. Щади меня. Пощади, умоляю тебя.
Затемнение.
Сцена вторая
Этот же день. Комната Виктора. Он в кресле-каталке. Неподалеку стоят костыли. Елена помогает ему одеться.
Елена. Давай, Виктор. Вот так. Рука болит?
Виктор. Ничего. Нормально, Лена.
Елена (что-то доставая из шкафа). Эту рубашку? Или другую, посветлее? А, Витька?
Виктор. Все одно. Без разницы.
Лена. Ты кончай эти настроения. Живой, молодой.
Виктор. Не забудь добавить: красивый, здоровый.
Лена. Виктор, ты неблагодарная свинья. Когда я в ту ночь тебя увидела в Склифе, на столе, тебя срочно оперировал мой сокурсник, Терехов, еще счастье, что он дежурил, так он мне потом сказал: есть вероятность, что твой родич, Лена, будет передвигаться только на колесиках. У меня в глазах потемнело. Я спрашиваю: это что, без вариантов? Он говорит: ну если твой племянник не в рубашке родился. А ты скоро костыли отбросишь и своим ходом. Ну, так не будешь «Лебединое озеро» танцевать. А палка, легкое прихрамывание, это пустяки. Это даже по-своему романтично. Как лорд Байрон.
Виктор. Как покойный артист, этот, друг дедов.
Лена. Зато и армия теперь тебе не грозит. Ты туда, по-моему, не очень-то стремился. Я не в упрек, я-то тебя вполне понимаю. Ты лекарства принял?
Виктор. Да ни хрена эти таблетки не помогают.
Лена. Подожди, не все сразу. На, прими, запей.
Виктор. Депрессуха, Лена. Черная депрессуха.
Лена. Понимаю. Депрессухой сегодня полстраны страдает, и у многих есть причины более веские. Телик смотри, или лучше не смотри. Генерал наш стал аккуратным. Каждый день по факсу. Сегодня всех поздравил. Тебя особо.
Виктор. С чего это вдруг?
Лена. Он в курсе.
Виктор. Кто ему сообщил? Черт! На хрена?
Лена. Нашлись доброхоты. Или от испуга перестарались, все-таки ты сын генерала Черкасского, мало ли что?
Виктор. Идиоты! Только меня ему там не хватает. Вот кретины!
Елена. Кретины – это не то слово. Зато в прокуратуре зашевелились: следователь по особым делам твое дело взял.
Виктор. Блин, зачем?
Елена. Что значит, зачем? Это уголовное дело.
Виктор. Лена, Лена, Лена. В общем-то, я сам кругом во всем виноват.
Лена. Как сам?
Виктор. Закон бумеранга.
Лена. Какого бумеранга? Что ты несешь?
Виктор. Лена, поедешь в Германию со своим Левой, и слава богу, и поезжай. Поезжай, ma tant. Вы когда отчаливаете?
Лена. В ночь на завтра.
Виктор. И прекрасно. Чем скорее, тем лучше.
Лена. Для кого лучше?
Виктор. Для всех: для меня. Для всех. Да и для тебя, Лена, может быть, в первую очередь для тебя лучше. И для меня, понятно, тоже. Так, дай мне мои вторые ноги и попробуем спуститься.
Лена. Виктор, ты что-то не договариваешь? Начал, так договаривай, я не ребенок. Виктор, я настаиваю, я требую.
Виктор. Нет.
Лена. Договаривай. Я же понимаю, что это и меня касается. Я все должна знать, иначе мне и там, в Германии, покоя не будет. Договаривай. Я требую, Виктор. Понимаешь, требую.
Затемнение.
Сцена третья
Комната Дарьи. Она говорит по телефону.
Дарья. Послушайте, но сегодня же воскресенье. Я понимаю, что срочно, но сегодня я никак. А чем я-то могу быть вам полезна в этом деле? Я же на самом деле ничего не знаю, товарищ следователь, ой, простите, как ваше имя-отчество? Так вот, Петр Иванович, что я могу знать? Знаю, что напали. Ночью. Трое, чуть ли не в масках, знаю, что избивали, палками какими-то, чуть ли не ломом. Избили, бросили в парадном, неподалеку от этого клуба. Что брата потом случайно обнаружил жилец дома, слава Богу. Вот все, что я знаю. А что я могу знать о причине? Ровно ничего. Мама? А при чем здесь мама? Мама тем более не знает. А почему вы спрашиваете? А как это может быть связано с ней? Да, я понимаю, что не наркотики. И правильно исключаете. Виктор – бизнесмен, он не торговец наркотиками. А что тогда? Гейский клуб, ну и что? А при чем здесь Виктор? (после паузы). Ясно, ясно. О, господи! Макаров? Денис, певец? Да, я его один раз видела. Он один раз был у нас, но только один. Понимаю. Понимаю, что серьезно. И вы полагаете, это месть? Виктор его запугивал из ревности? Но покалечили-то его, Виктора. В ответ? Простите, наш Витька запугивал этого Макарова из ревности, к кому? Ну, я видела журнал «Семь дней», желтый журнальчик. Да, и снимок этот видела. Не извиняйтесь, что тут извиняться, понимаю. Значит, эта сволочь – Макаров, но Виктор бы его узнал тогда. Он навел других? Господи. Нет, мама не может свидетельствовать. Она скоро уезжает с моим отцом, со своим мужем, в Германию. Нет, не навсегда, на два года, работать. Ну, точнее, мой отец там работает. Он ученый, крупный ученый. Мама едет как его жена. Нет, меня тоже не будет в Москве, я по гранту уеду учиться во Францию. Петр Иванович, я понимаю, что все срочно. Очная ставка с этой сволочью? Нет, нет, нет, только не мама, прошу вас. Ну, я вас очень прошу, дайте ей спокойно уехать. Хорошо. Если это нужно, если это не коснется мамы, я готова подтвердить. Пожалуйста, завтра или послезавтра. Сегодня у нас семейный праздник. Золотая свадьба деда. Спасибо, передам.
Затемнение.
Сцена четвертая
И снова комната Виктора.
Елена. Господи, господи, за что это все нам? Ужас, кошмар какой-то. Да, будь я проклята, будь проклят тот день. Ах!
Виктор. Ты сама из меня клещами тащила? Не убивайся. Все мы в этой истории хороши. Все трое, Лена. Я особенно.
Лена. Эх, Витя, Витя, Витя. Только бы старики ничего не узнали, это их доконает. Про твоего отца я и не говорю, с его-то характером. Сын – гей, сестра – проститутка. Ужас, Витька, попали мы.
Виктор. Надеюсь, ни черта не узнают. Я же следователю не раскалываюсь. Просто избивали: кто, понятия не имею, за что, понятия не имею. На этого, Дина, они вряд ли выйдут. Как? Что они, Шерлоки Холмсы, что ли?
Лена. Когда им надо, выйдут, особенно если сверху давят. Он же в этом твоем клубе завсегдатай. Его там с тобой видели и, как ты говоришь, не раз.
Виктор. Если выйдут, хотя не верю, ему тоже нет смысла рот открывать. Это же верная статья: заказ на сына генерала из Чечни.
Лена. Из Генштаба.
Виктор. Тем более.
Лена. Какой-то сюр, и все в один день: венчание это, отъезд наш, бумеранг, этот самый, родственник.
Виктор. Можно сказать, двойной родственник, ma tant. Почти инцест, так сплелось. «Сапоги всмятку». Все смешалось в доме Оболенских, как дед говорит (пауза). Знаешь, сегодня сон видел, как всегда во сне все логично, пока его смотришь: сначала бывший дедов приятель, театровед, а дальше все запуталось. Он, театровед этот, мне наяву все подарки дарил. Добрый такой, интеллигент: «Какой внук у тебя, Сергей Андреевич, это что-то, ну просто с картины Рафаэля…» и всякое в таком стиле. И один раз, под сильными парами, это уже потом было, мне четырнадцать, что ли, стукнуло, он поддатый был, да и я в тот вечер попробовал для интереса…
Лена. Ты?
Виктор. Первый и последний раз в жизни. Так вот, он попросил меня проводить его до электрички, уже темно было, ну словом, понятно. Так это началось. Я, честно говоря, и раньше-то на девочек не глядел и рассказы «про это» меня мало волновали, даже раздражали, а уж после, в общем, понятно. Сегодня сон: театровед этот, покойный, потом почему-то ты с этим Дином, потом я уже почему-то, в военной форме, с отцом в Чечне. Сидим у костра и какие-то чучмеки почему-то поют мою песню на стихи Мандельштама. Ну ту, помнишь? «Я больше не ревную, но я тебя хочу». Бред какой-то, и так красиво поют. Идиотизм. Отец говорит: «Ну видишь, сын, как в Чечне здорово, а ты со мной ехать не хотел. Как твою музыку чеченцы поют? Отслужишь, сын, поступай в Гнесинское, на композиторское. У тебя получится». И я, знаешь, ma tant, как это только во сне бывает, такой большой аккорд, что все у меня получится, что отец прав и что все в ажуре. Прости, нет ничего скучнее и бессмысленнее, чем выслушивать рассказы про чужие сны. Ладно, давай подпорки, надо расходиться.
Лена дает ему костыли, поддерживает Виктора, потом утыкается ему головой в плечо.
Виктор. Спокуха, ma tant, спокуха. Прорвемся штыками, а Железняка, блин, оставим в степи. Show must go on.
Звучит музыка Фредди Меркьюри.
Сцена заключительная, пятая
Праздничный стол.
За столом Черкасский, Варвара, Даша, Виктор, Ляля, Елена, Лев Густавович, немец, господин Герман Штроссе.
Тамадой Борис Михайлович Давыдов.
Давыдов. Прошу с тамадой не спорить. Пьем за Варвару. За бабушку трех внуков.
Ляля. Почти четырех.
Давыдов. Правильно. Мать двоих детей.
Ляля. Кто сказал «мать» при новобрачных?
Давыдов. Я продолжаю. Бабушка, мать, затем невеста и теперь законная жена главы мафии Черкасских. Всячески достойна, чтобы мы выпили за нее. Лев Густавович, прошу, переведи мой спич этому немцу из дружественной нам европейской страны, а то он сидит без понятия, обидится еще и перестанет финансировать твой гениальный проект.
Лев Густавович. Он притерпелся к нашей манере трепаться при нем по-русски и ничего не понимать.
Ляля. А к этому можно притерпеться, дядя Лева?
Лев Густавович. Если вдруг захочешь, на своем опыте убедишься, Ляля.
Варвара. Что значит на своем опыте, Ляля?
Ляля. Успокойся, Варик-Варварик, потом, потом, grand– maman.
Давыдов. Никакая она тебе не grand-maman, блин. Она новоиспеченный, свежий блин, только что из-под венца. Так, все заткнулись или я слагаю с себя обязанности и ухожу в отставку. Проверенным путем двух граненых стаканов, запиваемых кружкой их прекрасного фашистского пива.
Штроссе (по-немецки). Лев, он что-то о фашизме?