Погода — дивная — и заслýженная.



Но спутников, увы, для пешего ходу — нет, все ездят на автомобиле-то в Chamonix, то в Annecy, а мне нужно — просто горы, без названия и — главное — без компании. Поэтому хожу одна — не особенно далёко, п. ч. не только теряю чувство направления, а как родилась — потеряла. Рву орехи — единственное, чтó здесь есть в изобилии, ибо фрукты погибли — все.



Пишу немножко своё. Перевожу Пушкина.



Очень жду от Вас весточки — о себе, о Вашей работе, о планах, о детях. Не поленитесь! Я здесь наверное еще пробуду дней десять.



Мур приветствует девочек — и Вас, конечно.



А я — обнимаю.



МЦ.



30-го сентября 1936 г.



Vanves (Seine)



65, rue J. В. Potin



Дорогая Ариадна,



Почему Вы ни разу не отозвались — голосу не подали за всё лето? Писала Вам дважды: из Moret и из Савойи. Неужели Вам было так плохо, что даже мне не захотелось написать??



В 20-тых числах мы с Муром вернулись из Савойи — и я все надеялась на весточку от Вас — но вместо Вашей получила наконец (4 месяца спустя!) от Люсьена, но — если бы Вы знали какую никакую: Chere Madame — и — pardonnez — и enchanté — в таком роде, а какие, по существу, всё слова и вещи — чудесные: и chère и ma dame (Dame!) и pardon и enchantement,[1618] но не дано людям осознавать чтó говорят! Ни — чувствовать.



Итак, дорогая и неверная Ариадна, как видите — не сержусь, а верю, люблю и надеюсь (вчера как раз был этот тройной праздник).[1619]



Если Вы нынче — 18-го русск<ого> сентября — имянинница — поздравляю и желаю.



МЦ.



Мур завтра идет в школу, и мы вчера купили пуд тетрадей — еле дотащили.



Он очень приветствует Вас и девочек.



12-го апреля 1937 г.



Vanves (Seine)



65, rue J. В. Potin



Дорогая Ариадна,



Не знаю Вашего адреса и пишу на Ольгу Николаевну.[1620] От нее знаю, что вы уже у себя, знаю и о болезни детей — помню как двухлетний Мур гнал от себя докторшу — Уходи, противная краснуха!



а она, не понимая, одобряла: — Вот молодец! Так и нужно гнать болезни!



Но жаль все-таки, что на первых порах Вашей новой жизни — такое осложнение.



О<льга> Н<иколаевна> пишет, что квартира небольшая, но хорошая, веселая (а у меня — небольшая и нехорошая! мечтаю переехать: извела третья печнáя — трехпéчная зима — все утрá простояла на коленях, выгребая и протрясая) — а я все вспоминаю Ваши сады, которые у меня все слились в один: огромный, — я очевидно их сложила, а м. б. и перемножила.



Как я помню одно наше с Вами гулянье, м. б. последнее, вечерело. Вы мне показывали молодые бобы, а потом дали мне розы, а дом уже был совсем темный. Слово Garches[1621] для меня навсегда магическое, для Вас — нет и не может быть, п. ч. там шла Ваша жизнь, я же попадала в чей-то сон, немножко как Domaine sans nom[1622] — да там Вы мне его (Meaulnes) и дали… (Правда, Meaulnes, son grand réve[1623] — немножко кусочек нашей жизни? С нами было. (Я (в книге) невыносимо только когда его нет. Когда оно есть — это лучшее слово и имя.)



Пишите, милая Ариадна, не смущаясь собственными долгими перерывами, — не будем считать и считаться.



У меня к Вам большая просьба, но скажу ее только после Вашего ответа.



До свидания! Когда в Париж? Непременно предупредите заранее. Хорошо бы вместе съездить на волю, на целый день. Сейчас начинаются чудные дни.



Пишите.



Обнимаю



МЦ.



<Приписка на полях:>



Пишете ли — книгу своего детства и юности? Что делаете весь день? Есть ли кто-нибудь при детях? А м, б. у Ваших краснухи не было? У меня было впечатление, что переболели все.



26-го Октября 1937 г.



Vanves (Seine)



65, rue J. В. Potin



Дорогая Ариадна,



Если я Вам не написала до сих пор — то потому что не могла. Но я о Вас сквозь всё и через всё — думала.



Знайте, что в Вашей страшной беде[1624] я с Вами рядом.



Сейчас больше писать не могу потому что совершенно разбита событиями, которые тоже беда, а не вина..[1625]



Скажу Вам, как сказала на допросе — C\'est le plus loyal, le plus noble et le plus humain des hommes. — Mais sa bonne foi a pu être abusée. — La mienne en lui — jamais.[1626]



Обнимаю Вас и — если это в последний раз — письменно и жизненно — знайте, что пока жива, буду думать о Вас с любовью и благодарностью.



Марина



Vanves, 2-го ноября 1937 г., вторник



65, rue J. В. Potin



Ариадна родная,



Лягушка конечно Ваша: неужели Вы думаете, что я могла ее иначе воспринять — и принять. Эта Ваша лягушка охраняла меня целое лето, со мной шла в море, со мной писала повесть о Сонечке, со мной горела (горели ланды, мы были в кольце огня), и всё это были — Вы.



Вижу пред собой Ваше строгое, открытое, смелое лицо, и говорю Вам: что бы Вы о моем муже ни слышали и ни читали дурного — не верьте, как не верит этому ни один (хотя бы самый «правый») из его — не только знавших, но — встречавших. Один такой мне недавно сказал: — Если бы С<ергей> Я<ковлевич> сейчас вошел ко мне в комнату — я бы не только обрадовался, а без малейшего сомнения сделал бы для него всё, что мог. (Это в ответ на анонимную статью в Возрождении.)[1627]



Обо мне же: Вы же знаете, что я никаких дел не делала (это, между прочим, знают и в сюртэ, где нас с Муром продержали с утра до вечера) — и не только по полнейшей неспособности, а из глубочайшего отвращения к политике, которую всю — за редчайшими исключениями — считаю грязью.



Дорогая Ариадна, пишите мне! (Вы ничем не рискуете: мы с Муром на полной свободе.) Пишите мне обо всем: и Вашем горе, и вашем будущем — близком и далёком, и о девочках, и о душе своей… Люблю Вас как сестру: этого слова я еще не сказала ни одной женщине.



Мой адрес тот же: та же руина, из которой пока никуда не двинусь — не могу да и не хочу: еще скажут — прячется или — сбежала. Предстоит тяжелая зима — ну, ничего.



Напрасно просили меня о вечном адресе, потому что его у Вас не могло бы не быть — неужели Вы думаете что я могу так кануть — без следу — сжигая за собой — всё? Я человек вечной благодарности.



Ах, Ариадна, какой это был рай — в тех Ваших садах! Я еще когда-нибудь их напишу.



Жду весточки и обнимаю Вас,



Ваша всегда



Марина



<Приписка на полях:>



Не думайте, что я не думаю о Вашем горе: у меня в сердце постоянный нож.



Ваша лягушка была — мои последние счастливые дни. Кстати, она из голубой от моря и огня превратилась в серебряную — т. е. стала совсем Ваша (О<льге> Н<иколаевне> этого конечно не говорите, да и не скажете!)



<Из тетрадки Юношеских стихов>[1628]



С.Э.



Я с вызовом ношу его кольцо:
Да, в вечности — жена, не на бумаге!
Его чрезмерно-узкое лицо
Подобно шпаге.


Безмолвен рот его, углами вниз,
Мучительно-великолепны брови.
В его лице трагически слились
Две древних крови.


Он тонок первой тонкостью ветвей…
Его глаза — прекрасно-бесполезны! —
Под крыльями раскинутых бровей —
Две бездны.


В его лице я Рыцарству верна:
— Всем вам, кто жил и умирал без страху! —
Такие — в роковые времена —
Слагают стансы — и идут на плаху.



Коктебель, 3-го июня 1914 г. (ДО войны!)



Коктебель. 1914 г. — Ванв, 1937 г.



МЦ.



17-го ноября 1937 г., четверг



Vanves (Seine) 65, rue J. В. Potin



Ариадна!



Откуда Вы знаете, что я больше всех цветов на свете люблю деревья: цветущее дéревце?!



Когда мне было шестнадцать лет, я видела сон: меня безумно, с небесной страстью, полюбила маленькая девочка, которую звали Маруся. Я знала, что она должна умереть и я ее от смерти прятала — в себя, в свою любовь. Однажды (все тот же сон: не дольше трех минут!) я над ней сидела — была ночь — она спала, она спала, я ее сторожила — и вдруг — легкий стук — открываю — на пороге — цветок в плаще, огромный: цветущее деревце в плаще, в человеческий (нечеловеческий!) рост. Я — подалась и он — вошел.



Потом это видение отобразилось в моем Мóлодце, где сама Маруся становится дéревцем: барин влюбляется в деревце, не зная, что оно — женщина.



Вы ведь всего этого не знали, как не знали магии надо мной слова азалия, моей вечной мечты о деревце, которое будут звать азалия — как женщину, — только лучше.



Ариадна! Моя мать хотела сына Александра, родилась — я, но с душой (да и головой!) сына Александра, т. е. обреченная на мужскую — скажем честно — нелюбовь — и женскую любовь, ибо мужчины не умели меня любить — да может быть и я — их: я любила ангелов и демонов, которыми они не были — и своих сыновей — которыми они были! —



— Ариадна, никто не подарил мне цветущего деревца, которое зовут азалия.



…И еще — какой мой поступок: подарок в день своего рождения[1629] (— Мама! Что Вы мне подарите в день своего рождения? из года в год — Мур).



— Ариадна, я третий день живу этим деревцем и над этим деревцем: оно рядом, у изголовья, вместе с Vie de Ste-Thérèse de l\'Enfant Jésus ècrite par elle — même[1630] — первой книгой которую я стала читать после моей катастрофы — странной книгой, страшной книгой, равнó притягивающей и отталкивающей. Вы знаете ее лицо? Лукаво-грустное личико двенадцатилетней девочки, с началом улыбки и даже — усмешки: над собой? над нами? («Je veux être Son joujou: Sa petite balle… Je veux qu’ll passe sur moi tous Ses caprices… Jésus a rejeté Sa petite balle…»)[1631] Это — отталкивает, но последнее слово: — Je passerai tout mon ciel à secourir la terre[1632] — не только восхищает, но совозносит, с ней, на тý высоту. (Tout mon ciel — как: tout mon temps…)[1633] Эта маленькая девочка могла быть поэтом, и еще больше: grande amoureuse:[1634] это Марианна д’Альваредо полюбившая — вместо прохожего француза — Христа. Я знаю эти ноты. Ариадна, достаньте и прочтите: — La vie de Ste-Thérèse de l’Enfant Jesus, écrite par elle — même (Office Central de Lisieux — Calvados) — с безумно-безвкусной обложкой «du temps»[1635] (1873–1897, но все то же лицо 12-летней девочки, вдвое младшее своей молодости.)



…Не думайте queje tombe en religion[1636] — я была бы не я — этого со мной никогда не будет — у меня с Богом свой счет, к нему — свой ход, который мимо и через — над моей головой (как сказал поэт Макс Волошин обо мне, 16-летней) двойной свет: последнего язычества и первого христианства — а может быть, как я сама сказала — двадцати лет:



Оттого и плачу много,
Оттого —
Что взлюбила больше Бога
Милых ангелов Его…[1637]



— Ожидаю: Ариадна! мы должны еще встретиться на этой земле, в этой части света. Думайте. Помните что если Вы будете в Париже, мы открыто можем встречаться: я (тьфу, тьфу не сглазить!) на полной свободе, даже не (тьфу, тьфу!) à la disposition,[1638] — хожу ко всем и ко мне все ходят. Бояться меня нечего, но м. б. — и говорить (по семейным соображениям) об этих встречах — если будут — не для чего, — зачем смущать? Окружающий Вас мир живет общественным мнением. Ну, Вам виднее будет, если это «будет» — будет.



Пишите.



И работайте на встречу: я здесь, во всяком случае, до весны — но навряд ли дольше чем до весны. (Об этом — молчите.) Потом — не увидимся никогда.



Жду письма.



Мы с деревцем Вас обнимаем: я — руками, оно — ветвями, а гóловы у нас одинаково — двуцветные — с двойным светом…



М.



23-го декабря 1937 г., четверг



Vanves (Seine) 65, rue J. В. Potin



Дорогая Ариадна! Вы меня совершенно поражаете: Вы поступаете, как я — раньше, как я — бы, как я внутри себя (а иногда (и сейчас) и вне себя) — всегда. И это соответствие: я только утром послала Вам книгу Nоёl,[1639] уже села за письмо, но вдруг охватила безнадежность: сказать — всё, и я спокойно отложила листок — точно уже написала: вот он сейчас передо мной, с готовым конвертом. И вдруг — стук: — C’est bien là и т. д. — Oui. (Я от стука давно чудес не жду.) — Un colis pour Vous. — Vous devez Vous tromper, je n’attends rien. — Si, c\'est pourtant bien pour Vous…[1640]



Расписываюсь, отпускаю (уходит — радостный) и — первое что у меня в руке — ёлочка с фиалками, оба — живые! и первое, чтó у меня в сознании — или в сердце — (у меня это одно) — Вы. И — ТÁК — и — ЕСТЬ.



Нý, вот.



Обнимаю Вас, благодарю за каждую отдельность («Всесильный Бог деталей — Всесильный Бог любви»…),[1641] за всё, за всю Вас: за то, что это — есть. И было в моей жизни.



После праздников — большое письмо. Мое, ненаписанное, начиналось, а м. б. кончалось — так: Завтра Сочельник, и я знаю, что Вам больно, как Вам больно, и хочу чтобы Вы знали, что я знаю.



Пишите про себя и про детей и про планы. И про жизнь дней. — Приедете? Обнимаю ещё и ещё.



М.



21-го января 1938 г., пятница



Vanves (Seine)



65, rue J. В. Potin



Дорогая Ариадна! У меня к Вам есть большая просьба — и абсолютно — конфиденциальная.



Мне может быть придется уехать жить в Чехию[1642] (МОЛЧИТЕ, КАК КОЛОДЕЦ!), а там очень холодно и мне необходимо НЕПРОДЁРНОЕ пальто — на всю жизнь. Теперь имейте терпение прочесть меня внимательно до конца.



Каждое матерчатое (суконное, velours de laine,[1643] даже английское!) пальто я протираю на боку кошёлками, к<отор>ые ношу (и буду носите — всегда. Поэтому мне нужна suédine.[1644]



В Париже из suédine делают только trois-quarts[1645] и стоят они безумно — дорого: здесь это — luxe. (Кроме того, мне нужно длинное: 1 м<етр> 20 — длины, а здесь таких не делают.) Материи этой (suédine qualité lourde, вроде замши) ни во Франции, ни в Бельгии в продаже нет, она вся откуплена фабрикантами готовых вещей. Это я — знаю.



Теперь — сама просьба.



Есть в Брюсселе: 105, Chaussée de Wavre небольшая с виду лавочка:



Au Bon Goût (fabrique de vêtements en cuir,[1646] вход с улицы) где можно такое пальто, как мне нужно, заказать. (Одна моя знакомая в прошлом году для себя такое заказала и в нем приехала и я его, глазами, видела.)



Но вот, главное: как мне сюда такое пальто доставить? Ваш брат навряд ли сможет (да наверное сейчас — и не захочет: его жена — с тех самых пор — ни звука! Да я всегда знала (сердцем знала!) что это — не настоящая любовь) — уверены ли Вы, что Вы до 1-го мая, скажем, а это уж — крайний срок! — сюда приедете? потому что Вы с собой его могли бы привезти — с легкостью, моя знакомая часто ездила и возила. Это — главный пункт.



(Терпите, дорогая Ариадна, сейчас начнутся подробности.)



1) Взять нужно лучшее качество, самое лучшее, а оно у них, поскольку я знаю, одного цвета: коричнево-красного, тот цвет и качество, из к<оторо>го они делают готовые blousons[1647] suédine (они 2 года назад стоили 65 бельгийских) франков: все размеры! С эклером до середины, это я Вам — как примету цвета и качества).



2) Пальто должно быть complètement croisé[1648] и книзу расширяющееся, чтобы при ходьбе не раскрывалось — совершенно, т. е. с максимальным запахом с обеих сторон. Застежка на пуговицах совсем сбоку. Пояс. Воротник — обыкновенный, т. е. отложной (не лежачий).



3) Размер заказывайте 46, на «une dame forte»[1649] (это я-то!), так, чтобы Вам было очень просторно, особенно проймы и хорошую широкую спину (NB! у меня действительно на редкость широкая спина, т. е. плечи, и проймы мне нужны широкие: мужские — из-за совершенно прямых плеч. Мне всегда всё тесно под мышками. Mais le 46 fera l’affaire,[1650] а если будет широко в талье — мне здесь убавят: важно, чтобы не сузили верха.



4) Такое огромное пальто мне нужно, чтобы положить под него мех, который у меня — есть.



Длина 1 м<етр> 20, пояс, complètement croisé, книзу расширяется, и рукава, как сейчас носят, на плече bouffants (т. е. несколько заложенных складок). Прилагаю свой неумелый рисунок. Пуговиц — шесть: больших.



Вы его на себе не мерьте, а только — прикиньте, и если Вам будет широкó, мне будет — хорошо.



5) Какая цена? (Всё равно будет дешевле чем здесь, и деньги у меня будут, п. ч. на днях сдаю рукопись.)



6) Как Вам деньги переправить? Просто в конверте (на риск)? Переводом? (но — позволено ли? мне сейчас уж всё кажется — не позволенным? Я — понятия не имею). Послать — здесь — Вашим родным? В гостиницу — брату (якобы мой долг — Вам. Пусть не боится, напишу отправителя — Цветаеву, а это имя — несомненное).



С нетерпением буду ждать ответа. Если ответ будет благоприятный, Вы меня просто — спасете.



Но не забудьте: pour une dame forte, забудьте — меня, помните — «forte» (Я — тоже forte, но — по-другому).



Кончаю мою обожаемую Повесть о Сонечке, это моя лебединая песнь, тó-то никак не могу расстаться! Эта вещь, хотя я ее сама написала, щемит мне сердце. Эпиграф:[1651]



Elle était pâle — et pourtant rose,
Petite — avec de grands cheveux…[1652]



(Вся гениальность Hugo в этом grands, а не longs[1653]…) В этой вещи (весна 1919 г.) — вся моя молодость.



________



Живу очень уединенно: друзья — мать и дочь,[1654] другие друзья: брат и сестра,[1655] и еще один друг — Коля,[1656] преданный всему нашему дому. И больше на весь Париж, в к<отор>ом я прожила 12 лет с уже половиной — НИ-КО-ГО.



Вожусь (мажусь, грязнюсь) с печами, вся (кроме души!) — в доме. Кормлю Мура и учителя (Мур этот год учится дóма). И еще — кота (чужого, ничьего, бродячего). Главная радость — чтение и кинематограф. Ариадна, когда опять сможете ходить, гениальный фильм — Grande Illusion.[1657]



Вечерами чиню и штопаю Мура, «заводим» Т. S. F.[1658]



От Али частые открытки, много работы (рисует в журнале),[1659] всё хорошо.



Я сказала: главная радость — книги, нет! — природа главное: природа, погода (какая бы ни была), наша улица, обсаженная деревьями, наши каштаны, бузина, огороды — в окне.



— Если видаетесь с 3. А. Шаховской — горячий привет и благодарность за письмо. Передайте, что напишу ей непременно. (Но про мой возможный отъезд — ради Бога! — и ей ни слова: НИ-КО-МУ.)



А пальто мне нужно complètement croisé — п. ч. у меня отмороженные колени и для меня мороз — самый большой страх, какой я знаю.



Ну, кончаю, обнимаю, прошу прощения за заботу, но эта просьба — только мое доверие. Я ведь знаю, что Вы — человек, то есть всему и подробно сочувствуете — когда любите.