Аун Сан оказался одним из немногих такинов, оставшихся на свободе. Многие были растерянны, не знали, что предпринять. Движение было обезглавлено, и разброд, овладевший такинами, еще в большей степени был характерен для бирманской общественности.

В один из июньских дней Аун Сану сказали, что с ним хочет встретиться господин Минами, японский журналист, секретарь Японо-Бирманского культурного общества, сочувствующий борьбе бирманцев за независимость.

С утра шел проливной дождь. Знакомый по студенческим временам врач, давший приют Аун Сану на ночь, умолил его уйти пораньше, чтобы не возбуждать подозрения полиции и не подвергать опасности его семью и детей.

Аун Сан быстро позавтракал и ушел. Зонт, который ему подарили три дня назад хозяева одной из явочных квартир, был зонтом только по названию — что-что, а воду он пропускал свободно. Аун Сан все время старался прикрыть им лицо от прохожих. Деваться было некуда. Он наскреб на дне шанской сумки, единственного его имущества, пятьдесят пья и купил билет в кино.

Там просмотрел два сеанса скучной комедии про дочку миллионера и бедного обойщика и снова выбрался на улицу. Еще оставалось у него десять пья — на тарелку мохинги, супа с лапшой. Он съел его под навесом у кино. И сидел на скамеечке, рассуждая, куда деваться ночью — в университет ли пойти или постараться связаться с товарищами, которые скрывались в Инсейне, на окраине Рангуна. Вдруг кто-то осторожно тронул его за плечо. Полиция так осторожно не трогала. Аун Сан обернулся и увидел одного из старых такинов, университетского приятеля Такин Хла Пе.

— Ищу тебя третий день — и тут такая встреча. Народно-революционная партия решила все-таки согласиться на закупку оружия и обучение наших кадров в Японии. Вчера решение принято, и единогласно. Просили тебя об этом уведомить. Есть письмо от доктора Ба Mo. Из тюрьмы он передает нам имена японцев, с которыми можно связаться. И я вчера разговаривал с Минами. Есть такой японец в Рангуне. Говорят, в самом деле зовут его Судзуки, полковник Судзуки. Но с ним встречались уже наши. И производит очень хорошее впечатление. Полностью согласен с нами в том, что Бирме нужна независимость. И вот хочет с тобой поговорить.

— Ужином накормит? — невесело улыбнулся Аун Сан.

— Не может не накормить. Вот держи, у меня есть рупия. Можешь сходить в кино, подождать до вечера.

И Такин Хла Пе исчез в толпе. Аун Сан так и не успел ему сказать, что только что вышел из кино.

Но делать нечего. И до вечера Аун Сан дремал в кинозале под знакомые до одурения шутки бедного обойщика с загадочным происхождением.

Господин Минами снимал маленький коттедж в тихом районе. Аун Сан оглянулся — нет ли «хвоста». Улица была тихой и глухой. Только бесконечный муссонный дождь возился со сбитыми на землю листьями.

Минами сразу открыл дверь. И пропустил Аун Сана внутрь.

— Очень рад познакомиться с великим бирманским патриотом, — сказал он. — Не раз приходилось слышать вас на митингах и собраниях.

Минами был крепким, высоким для японца человеком лет сорока, держался он по-военному прямо и, только здороваясь с Аун Саном, поклонился ему низко, будто сложившись пополам.

В гостиной было уютно и, главное, совершенно сухо.

Господин Минами сам принес чайник и чашки. Поставил на стол.

— Вы с молоком?

— Да, пожалуйста.

— Я знаю бирманские вкусы. Наливать в чай молоко — только портить чай. А вы любите. Но главное — уважать обычаи чужой страны. Хотя для меня Бирма не чужая. Я полюбил ее, связал с ней свою судьбу. И хотелось бы никогда не уезжать отсюда. Поверьте мне: будь Бирма свободной, ушли бы отсюда английские солдаты и чиновники — купил бы ферму, разводил цыплят. Где-нибудь в Меймьо или Таунджи. Но выгнать англичан — это нелегко, и приходится идти на жертвы. Например, на то, чтобы промокнуть под дождем.

Минами улыбается. И говорит дальше — о великой сфере взаимного процветания, о великой Азии, Азии для азиатов.

Но слова его уже долетают до Аун Сана, будто продираясь сквозь вату. Он наливает еще чашечку чаю. Похоже на то, что к нему снова подкрадывается недобитая малярия. До чего знакомые слова. Кто их говорил уже? Ба Mo? Тейн Маун? Или кто-то из ЦК такинов, кто-то из близких друзей? Интересно, они сами додумались до всего этого или тоже пили здесь чай?

— Так что, когда соберетесь в Японию, будьте уверены, вас будут ждать…

Кто будет ждать? Зачем? Ведь он хочет поехать в Китай, а оттуда в Россию. Если положение станет безнадежным — будем прорываться на север.

— Вы себя плохо чувствуете? Я сейчас вызову врача. Не волнуйтесь, у меня есть верные люди в Бирме, много верных надежных друзей.

— Нет, я пойду. Просто разморило после дождя. Я пойду. — Минами провожает Аун Сана до двери, но не зажигает лампы над входом.

— Итак, можно считать, что мы с вами понимаем друг друга.

Страшно кружится голова.

— Нет, — говорит Аун Сан, — мы друг друга не понимаем.

На улице все тот же изнурительный бесконечный дождь. И темнота. Добраться бы до университета, не свалиться бы по дороге. И, как назло, ни пья на рикшу.

6

А через несколько дней на подпольном совещании такинов и оставшихся на свободе членов НРП Аун Сан снова услышал Минами. Нет, не самого японца, а его мысли, его слова.

— Послушай, Такин Аун Сан, — говорил один из старых, верных делу такинов. — Ты перепеваешь мысли своих друзей коммунистов, а те уже несколько месяцев как сидят по тюрьмам и не знают, что обстановка полностью переменилась. Теперь уже ясно, что англичане не хотят даже пообещать нам статус доминиона, в случае если мы их будем поддерживать во время войны. А о независимости и говорить не приходится. Так за что же их поддерживать? Почему мы должны проливать кровь за тех, кто пьет ее уже десятки лет?

В комнате застучали дружные аплодисменты.

— Хорошо, вы все тут предлагаете идти за помощью к японцам. И, подозреваю, кое-кто уже был там и слышал их добрые слова. А почему вы не допускаете мысли, что, связав, свою судьбу с Японией, мы не попадем в худшую кабалу, чем были? Посмотрите на север. Что делают японцы в Китае, в Корее, которые и там не скупились на посулы?

— На девяносто процентов английская пропаганда.

— Даже если на десять процентов правда, что тогда делать с нашими идеалами, с нашими мечтами — положить их в карман? Забыть о них?

— Но куда тогда обратиться?

— Мы еще можем бороться собственными силами. Вы все знаете о нашем плане массовых действий.

— Устарел. Нас на свободе осталась горстка. Местные организации тоже остались без руководства. Пройдет несколько лет, прежде чем удастся восстановить кадры. Да и удастся ли?

— Хорошо, если разговор идет о помощи извне, есть и Китай и Советская Россия.

— Китай сам ждет помощи. А Советский Союз далеко. Хорошо говорить о том, что твои друзья коммунисты спасут тебя от империалистов. А практически как это сделать?

— Мы можем послать делегацию в Китай, оттуда пробраться на север… — возражает Аун Сан.

— Но стоит послать делегацию и в Японию. В конце концов мы не собираемся становиться их слугами. Если нам согласны помочь, и помочь для дела, которому мы отдаем все, от помощи отказываться — преступление. Этого нам не простит народ.

7

И такие встречи, такие собрания — каждый день. Был разговор в студенческом союзе. С честными ребятами, которых меньше всего можно заподозрить в наклонности к предательству интересов народа.

— Как ты можешь возражать против союза с японцами, Такин Аун Сан, — говорили там, — если Советский Союз заключил договор о ненападении с фашистской Германией? Это значит, что и настоящие коммунисты идут на временный союз с врагами, если этот союз направлен на конечную выгоду для пролетариата. Мы тоже за то, чтобы пойти на небольшое отступление и победить в результате.

— Советский Союз не собирается впускать фашистов на свою землю. Вы же предлагаете открыть двери дома для тех, кто пытается поработить весь мир.

— А кто говорит, что мы впустим их. Они нам предлагают оружие, помощь. Почему не взять?

В обшем уже летом сорокового года очень многие из бирманских политиков, от самых правых и до прогрессивных — практически все, кроме части коммунистов, были за то, чтобы согласиться ил сотрудничество с японцами. И все труднее было той горстке противников соглашения, что еще были на свободе, устоять перед этим потоком, не захлебнуться в нем.

И, очевидно, в эти дни мысль о том, что такое соглашение все-таки возможно, посетила впервые Аун Сана. Нет, он не был сторонником ее. Но если положение покажется ему безнадежным, то, как последняя мера, возможно временное соглашение с японцами. Ради блага Бирмы. Ради ее освобождения.

Об этом же и шел разговор в одной из явочных квартир.

— Оставаться в Рангуне слишком опасно. Сам же говоришь, вчера пришлось полчаса крутить по ночному базару, пока оторвался от шпика, — говорил Такин Мья Сейн. — Если тебя сейчас поймают, дадим этим в руки У Со и англичан большой козырь. Ты уже не принадлежишь себе самому, Ко Аун Сан. А партии нужно, чтобы ты остался на свободе.

Решено было попробовать добраться до Китая по дороге, ведущей на север, через качинские княжества, через горы, и там на месте наладить связи с прогрессивными людьми, договориться о совместных действиях, о помощи против англичан, о борьбе с японцами в случае их вторжения.

В те дни Аун Сан еще надеялся на то, что удастся осуществить его «Великий план», а оружие, необходимое для него, достать на севере.

Такин Хла Пе договорился с водителем грузовика, который возил по бирманской дороге грузы, о том, чтобы тот взял Аун Сана к себе напарником. Водитель был свой человек, таким, и согласился на эту операцию без лишних слов.

Но Аун Сан доехал на грузовике только до Инсейна, пригорода Рангуна. Там на дороге был затор. Полицейский пост обыскивал машины, идущие на север. Так и осталось неизвестным, был ли это случайный осмотр, или кто-то донес, что в эту ночь Аун Сан окажется в одном из грузовиков.

Вернее всего, искали оружие. Как только грузовик остановился, шофер выскочил из него и подошел к передней машине. Там ему и сказали, что впереди полицейские. Так что придется подождать минут пять, пока дойдет очередь до грузовика.

Водитель поблагодарил, не спеша вернулся к своей машине, влез в кабину и только тогда прошептал Аун Сану:

— Надо бежать.

— Может, я подожду за кордоном? Обойду его по полю, и ты подождешь меня в ближайшей деревне?

— Нет, не получится. Видишь, они ходят с фонарями вдоль колонны машин и рыскают по полю. Деревьев нет — скрыться негде. Уходи обратно в Рангун, пока не поздно. Видишь, сюда уже идут.

Так провалилась первая попытка выбраться из страны. Но уже через несколько дней удалось найти другой путь. Один из сочувствующих работал в порту, в таможне. И знал некоторых капитанов, тех, что часто заходили в Рангун. С капитаном одного из таких кораблей, старого парохода «Хианьли», что ходил между Калькуттой и Амоем, и удалось договориться. Капитан даже не взял почти ничего за двух «зайцев» (вторым должен был ехать с Аун Саном Такин Хла Мьяин, профсоюзный лидер, который только недавно перед этим выбрался из тюрьмы).

Труднее было с деньгами. У Аун Сана оставалось рупий сто. Еще три сотни наскребли среди членов «Блока свободы». Этого должно было хватить на пару недель в Амое. А там надо было найти возможность пробиться на север. Амой (Сямынь) в то время был только частично занят японцами, так что, если оставаться в китайской части города, можно будет найти надежных людей.

Но все равно провожали такинов без особой радости. И потому, что остающиеся могли быть арестованы в любую минуту; и потому, что в Бирме дела обстояли совсем не так хорошо, как хотелось бы; и потому, что Аун Сан уезжал в плохо подготовленное путешествие без знания китайского языка, без паролей и адресов; и потому, что никто не знал, когда удастся встретиться снова, если удастся.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

БО ТЕЗА АУН САН

1

Августовским утром 1940 года два китайца в поношенных светлых штанах и еше более поношенных куртках подъезжали на лодке к стоявшему уже посреди реки под парами пароходу «Хианьли». «Хианьли» стоял недалеко от берега, так что оттуда были хорошо видны две фигуры в лодке, два человека, которые спрятались под одним зонтом от надоедливого дождя.

Один из них поднял руку, с парохода замахали в ответ.

Китайцы поднялись по трапу на борт парохода. Помощник капитана спросил по-английски:

— Тан Люань Шаун? Кто из вас?

Один из китайцев, тот, что пониже, ответил:

— Это я. А мой товарищ — Тан Су Таун.

— Знаю. Теперь слушайте. Идите в трюм и не появляйтесь, пока я вам не скажу. С вами пойдет наш матрос и поможет устроиться. Придется перетащить мешки. Освободите себе угол, где будете жить. В кубрике тесно и без вас. С таможенниками я сам договорюсь.

Они спустились в трюм. Китайский матрос не задавал им вопросов — наверно, его предупредили, что новые матросы не знают ни слова по-китайски. Он только показал им место, где бы лучше разместиться.

Через час раздался гудок, над головой зашлепали босые ноги матросов, пароход вздрогнул и, подхваченный отливным течением, пополз вниз по реке. К океану.

Таможенники так и не появились в трюме.

Аун Сан, он же Тан Люань Шаун, и Такин Хла Мьяин редко выходили на палубу. Пароход шел невдалеке от берегов, и к борту часто причаливали лодки. То пограничники, то контрабандисты, то торговцы из прибрежного селения. Матрос принес в трюм керосиновую лампу, и Аун Сан читал при ее свете. Он успел положить в мешок несколько книг. Такин Хла Мьяин больше тяготился вынужденным безделием. Он пробирался на палубу, где все-таки умудрился завязать знакомства с моряками и даже выучил несколько фраз на китайском. Он старался расшевелить Аун Сана, но тот за несколько недель путешествия не сказал почти ни слова. В ответ на все вопросы о том, что делать, как найти нужных людей, он или отмалчивался, или не очень вежливо говорил:

— Помолчи.

Около Сингапура судно попало в шторм. Аун Сана мучила морская болезнь, и три дня он не мог ничего есть. Даже бросил читать. Лежал на спине и смотрел в обшарпанные, заросшие паутиной переборки трюма. И молчал. Хла Мьяин ухаживал за ним, как за маленьким ребенком, ругал, уговаривал съесть чего-нибудь, даже выменял у матросов на свой нож несколько любимых Аун Саном плодов манго. Фрукты так и испортились.

Пожалуй, за все свои двадцать пять лет не приходилось Аун Сану оказаться в таком тяжелом, нелепом положении. Пять лет он находился день и ночь среди друзей, работал, говорил речи, боролся — и вот теперь он лежит в трюме китайского парохода. Он едет в Амой, исполняя миссию, которую вряд ли удастся выполнить, оторванный от всего, от друзей, от партии, от движения, зная, что дома, в Бирме, тоже плохо и нет верного пути, чтобы освободить ее. Аун Сану казалось, что вся работа его и его товарищей пошла насмарку.

У каждого человека бывают периоды безнадежности, безвыходности, тоски, и в такие периоды легко увидеть все даже в более черном свете, чем есть на самом деле. Тут сказались и изматывающие дни подполья, скитания по квартирам, и то, что раньше все шло так хорошо, так быстро росла революция в Бирме, так близка была победа, а достичь ее не удалось. Сказались и качка и одиночество в трюме. Сказалось и то, что было Аун Сану всего двадцать пять лет и порой просто не хватало жизненного опыта, знаний.

«Хианьли» миновал Гонконг и подошел к причалам Коулуна, международного сеттльмента, который по очереди управлялся англичанами, американцами, японцами и гоминдановцами — по неделе каждой страной. Это был странный мир интриг, контрабанды, шпионажа — шаткий и ненадежный.

Здесь и пришлось покинуть корабль. Капитан заявил, что планы его изменились и дальше «Хианьли» не пойдет.

Такины вышли из порта и остановились на площади. Куда идти? Они в китайской одежде и, если начать расспрашивать прохожих по-английски о том, где найти себе приют, значит только возбудить подозрение и оказаться в тюрьме. А кто сегодня управляет сеттльментом? Если англичане — может кончиться совсем плохо.

И тут к ним подошел полицейский. Пара путешественников очень бросалась в глаза — обтрепанные, усталые.

— Документы, — коротко сказал полицейский.

Полицейский был китаец, но это ничего еще не значило.

Документов не было.

И первую ночь друзья провели в полицейском участке. На их счастье в эту ночь начальник его (была гоминдановская неделя) не пришел, и допрос снимал сержант, говоривший по-английски и не ставший спорить, когда Хла Мьяин уверил его, что они приехали с Филиппин искать работы. Не стал спорить он, потому что такин положил перед ним на стол пятьдесят рупий. Рупии были бирманские. Но и отпускать такинов он не собирался. И не отпустил бы, если бы к пятидесяти не прибавилось еще двадцать пять.

Через полчаса такины были снова на свободе и даже с адресом гостиницы, в которой не задают вопросов. Адрес дал тот же сержант — гостиница принадлежала его брату.

У такинов оставалось двести с небольшим рупий. И все.

Три месяца они прожили в маленькой комнате на втором этаже грязной и шумной гостиницы. Четыре рупии в день за жилье, по рупии на душу на обед и завтрак. Наверно, такины и не продержались бы эти три месяца, если бы Хла Мьяин не нашел бы уроков. Он учил по утрам английскому языку детей одного торговца. Но все равно к концу третьего месяца такины задолжали в гостинице больше сотни.

Выбраться на север не удавалось.

Несколько писем на конспиративный адрес в Бирме остались без ответа. Потом пришло письмо. Аресты продолжаются, денег у партии нет ни пья, посланцам следует рассчитывать только на собственные силы. Как только будут налажены контакты — сообщат.

Аун Сан просиживал дни в комнате. Так же молчал, так же мучился от собственного бессилия, читал запоем, потом срывался с места, уходил в город и, рискуя попасться снова в полицию, бродил по тесным чужим улицам, забирался в книжные лавки, в миссионерскую библиотеку и везде вглядывался в лица, искал, надеялся на случайность: вдруг какое-нибудь седьмое или девятое чувство подскажет, что этот встречный — друг, который знает, как найти нужных людей.

В октябре Такин Мья получил письмо Аун Сана. Письмо пришло на резервный рангунский адрес, и уже по знакомому почерку на конверте он понял, от кого оно. Почерк Аун Сана был знаком и полицейским, и Мья про себя выругал Аун Сана за нарушение конспирации. Письмо было злым и отчаянным. Больше, писал Аун Сан, сидеть на этом проклятом острове нет никакого смысла, да и сил нет. Деньги кончились, связи не найдены, пользы движению от пребывания такинов в Китае никакой. Если можно набрать несколько сотен рупий, такины рискнут пробраться на рыбачьей лодке на континент, а там от деревни к деревне постараются пройти на север. Тем более что сидеть дальше на острове становится опасным. Неизвестные люди уже несколько раз наведывались в гостиницу и наводили справки о том, кто эти два китайца, не знающие китайского языка.

План пробираться на север собственными силами был отвергнут на собрании такинов в Рангуне. Он явно был невыполним. И в ответном письме вместе с двумя сотнями рупий содержалось решение подпольного ЦК оставаться на месте и ждать результатов переговоров такинов в Рангуне с нужными людьми. В письме не говорилось, что под нужными людьми подразумевались японские агенты, которые к тому времени уже тоже искали Аун Сана. Точка зрения полковника Судзуки (Минами) победила. Недаром тот вернулся в Токио и имел несколько долгих бесед в главном штабе, в результате которых, правда со множеством оговорок, решено было использовать такинов в предстоящей кампании. Это решение никак не ликвидировало твердой уверенности японского правительства, что такинам доверять нельзя и необходимо будет любыми способами обезвредить их немедленно после победы над англичанами.

Так или иначе через несколько дней на совместном заседании такинов и НРП было принято окончательное решение — Аун Сану встретиться с японцами.

Японские агенты получили адрес Аун Сана, его фотографию и короткую записку, подписанную членами ЦК партии.

Аун Сану же полетело новое письмо с заданием приготовиться к встрече с представителем японской разведки. Письмо дойти до него не успело. О том, что Аун Сан в Китае, японские агенты уже знали в течение некоторого времени, но думали сначала, что он в Амое, как и предполагалось на первых порах, и переворошили понапрасну весь город. Потом человек, близкий к руководству такинов, сообщил им об изменении планов, и Аун Сана нашли за день до того, как пришло письмо из Рангуна. Вернее, Аун Сан все-таки получил его, но не в гостинице, а сидя в камере японской разведки — Кемпетаи.

Взяли такинов утром, Хла Мьяин только что вернулся с уроков и, незаметно войдя в комнату, увидел странную картину. Аун Сан стоял у окна и, засучив рукав рубашки, медленно сгибал руку, показывая кому-то на улице свои мышцы. Хла Мьяин подошел на цыпочках к окну и увидел там смеющуюся девушку китаянку. Она жила напротив, и молодые такины давно переглядывались с ней из окна. Только заговорить им ни разу не удалось — языка не знали. Увидев рядом с Аун Саном Хла Мьяина, девушка помахала им рукой и убежала.

— Ну что ты наделал? — возмутился генеральный секретарь партии. — Только-только мы с ней достигли взаимопонимания…

— Давно я не видел тебя таким веселым.

— Чувствую, что все это сидение скоро кончится. Не сегодня-завтра получим письмо. Не может быть, чтобы наши до сих пор не связались с товарищами. И кроме того, я принял все-таки решение. Если еще два дня письма не будет, уходим к северу на лодке. Не найдем коммунистов, доберемся до Советского Союза. Согласен?

— Я всегда с тобой, Ко Аун Сан.

И в этот момент в дверь осторожно постучали.

— Наверно, опять хозяйка. У тебя есть чем платить?

Аун Сан открыл дверь. Там стояли три человека. Один из них был в хорошем костюме, толстых очках. Двое — японские полицейские.

— Лучше всего не поднимать шума, — сказал по-английски штатский. — Соберите веши и следуйте за нами.

В Кемпетаи, о котором ходило много страшных легенд, — и самое страшное в этих легендах было то, что они оказывались правдой, — тем же вечером такинов допросили. Аун Сан начал повторять версию о безработных филиппинцах, но тут же офицер, который вел допрос, кинул несколько фраз на непонятном им языке.

— Не понимаю, — сказал Аун Сан.

— Этого и следовало ожидать. Вас, очевидно, не устраивает лусонский диалект. Ну хватит. Давайте говорить откровенно. Я знаю, кто вы такие. Вы бирманцы, Такин Аун. Сан и Такин Хла Мьяин. Я не ошибся?

Такины молчали.

— Ну вот, видите, не ошибся. Именно вы нам нужны. И не думайте, что мы вас собираемся пытать, сажать в тюрьму. Вам придется поехать в Японию. Но сначала расскажите мне, пожалуйста, с кем из местных коммунистов вы встречались, с кем договаривались о поездке в Россию?

— Мы здесь не видели ни одного коммуниста.

— Не надо так. Мы знаем больше, чем вы полагаете. Итак, имена.

— Мы не знаем никаких имен.

— Ну хорошо, тогда к кому у вас были письма? Вот, например, письмо от «индийских товарищей», которое мы нашли, случайно заглянув в ваш чемодан. Кому вы должны были передать ого?

Японский офицер еще не знал Аун Сана, не знал, что таким образом от него ровным счетом ничего не добьешься. Аун Сан посмотрел в окно. Оно выходило в глухой двор, и видно было, как в окне напротип молоденькая девушка, похожая на соседку китаянку, печатала на машинке.

— Ну? Вы не хотите отвечать? Хорошо. Ваш товарищ, надеюсь, будет более разговорчивым. Так что встретимся завтра и поговорим по-другому. Можете идти.

Аун Сан не сомневался в Хла Мьяине. Но мучила злость. Просидеть три месяца в грязной гостинице, чтобы кончить потом жизнь на двадцать шестом году в японской охранке, так ничего и не сделав для Бирмы. Ничего обиднее и не придумаешь.

Но когда Аун Сан снова вошел в ту же комнату на следующее утро, там вместо вчерашнего офицера сидел другой японец.

— Не бойтесь, — сказал он, — допрашивать с пристрастием вас никто не собирается. Садитесь. Мне хочется поговорить с вами совсем о другом.

— Я и не боюсь, — буркнул Аун Сан.

— Вот и замечательно. Первым делом разрешите передать вам приветы от ваших друзей Такина Хла Пе, Такина Тун Ока, Такина Мья. Вы их еще не забыли? Нет, нет, я не собираюсь вас провоцировать. У меня есть письмо от них, и оно многое объяснит.

Японец подвинул через стол листок бумаги. Буквы были круглыми, бирманскими.

Аун Сан взял листок. Письмо было от ЦК партии. В нем сообщалось, что с японцами достигнута договоренность о том, что они проведут переговоры о формах и методах сотрудничества с такинами через генерального секретаря партии Аун Сана, которому предоставляются для этого все необходимые полномочия.

Письмо было подлинным. В конце его стоял условный знак — одна из букв была написана не совсем правильно.

— У меня есть к вам личные письма. Но я передам их позже. Сейчас важнее всего договориться о том, как легче всего будет вам пробраться в Японию. Нам не хотелось бы поднимать вокруг этого большого шума. В Японии вас встретят старые знакомые и позаботятся о том, чтобы все было в порядке.

2

Пожалуй, лучше всего оценил события тех дней сам Аун Сам.

Выступая на одном из собраний в 1945 году, он так рассказывал о колебаниях и решениях партии и своих:

«Итак, все ответственные лидеры партии, к которой я принадлежал, были арестованы, лидеры, которые представляли собой действительные антифашистские силы в стране. Мы вели всю левую антифашистскую пропаганду, которая была в наших силах, мы старались вызвать сочувствие бирманского народа к борьбе за демократию и против фашизма, которую вели народы Испании и Китая. Нo в то время английский империализм, как вы все хорошо знаете, явно или тайно был на стороне фашизма. Меня самого должны были арестовать. Но я перешел в подполье. В то время почти случайно получилось так, что мы были информированы доктором Ба Mo и доктором Тейн Мауном, которые входили с нами в «Блок свободы», что мы можем, если хотим, получить помощь от Японии. Мы обсуждали вопрос, принять ли нам японскую помощь. Тогда многие из нас чувствовали, что для успеха нашего дела необходима хотя бы международная пропаганда, а если удастся получить помощь извне — тем лучше. Все мы сходились на том, что получить такую помощь, оставаясь в Бирме, было невозможно. Кому-то из нас надо было отправиться в Китай, Сиам или Японию с этой целью. Мы выбрали Китай… Лично я считал, что международная пропаганда и помощь нашему делу были необходимы, однако основная работа должна была вестись в самой Бирме и выражаться в мобилизации масс на общенациональную борьбу… Я должен признаться, что мой план не был достаточно продуман. В плане «массовых действий» я предполагал предупредить японское вторжение, установить независимое государство и провести переговоры с Японией, прежде чем она попытается вторгнуться в Бирму. И только в случае, если бы мы не смогли остановить японцев в их вторжении в Бирму, должны мы были бы готовиться к борьбе против них.

Для меня этот план казался великолепным, но большинство моих товарищем с ним не согласились ввиду того, что наше мелкобуржуазное происхождение заставляло кое-кого из нас долго колебаться, прежде чем пойти на решительные действия, несмотря на то, что в мыслях и на словах мы были очень смелыми. Кроме того, пугала долгая и трудная работа по воспитанию масс. Нам не хватало веры в созидательные силы масс, хотя, разумеется, в то время мы этого не сознавали… Так что мы решили, что кто-нибудь из нас отправится за границу. А так как и оставался единственным из руководителей партии на свободе, меня и выбрали для этой миссии… Мои товарищи полагали, что в случае вторжения японцев в Бирму начнутся бои между ними и англичанами на границе и тогда у нас появятся шансы начать успешное восстание и добиться независимости… И хотя я не был полностью убежден в правильности таких предположений, в то время я допускал мысль, что мои товарищи могут быть правы. Сейчас, конечно, очень легко поднять на смех подобные расчеты, после того, чему нас научили последние годы. Но в то время не только мы, но и англичане и, возможно, люди в других странах мира недооценивали японцев и переоценивали силы англичан.

Но главное, как я уже сказал, — наше мелкобуржуазное происхождение подсознательно влияло на ход наших рассуждений. Нам хотелось действовать наверняка, мы не хотели идти на риск. Так и случилось, что мы приветствовали японское вторжение в Бирму, но случилось это не в силу наших профашистских наклонностей, а ввиду наивных ошибок и мелкобуржуазной опасливости».

Как ясно из этих слов, Аун Сан не намерен выгораживать себя.

Ряд причин — о них уже говорилось здесь — привел к тому, что антифашист и патриот Аун Сан, борясь за независимость своей страны, желая установить в ней справедливую республику трудящихся, борец за самые светлые идеалы человечества, оказался в лагере врагов людей, в лагере фашистов. Это была тяжелая ошибка, ошибка, стоившая жизни многим из борцов за свободу Бирмы, ошибка, которую так и не удалось полностью исправить, ошибка, проложившая глубокую, неизгладимую трещину между Аун Саном и бирманскими коммунистами, единственной силой в стране, не согласившейся пойти на сотрудничество с японцами.

Но не нам осуждать Аун Сана. Одно только стоит сказать, прежде чем продолжать рассказ.

Аун Сан стал вождем бирманского народа и был им именно потому, что выражал мысли и настроения его передовой части, разделяя и ее колебания. Сотрудничество с японцами не было идеей Аун Сана. Больше того, лично он еще противостоял этому сотрудничеству, когда многие из его товарищей уже пошли на него. А когда связал свою судьбу с японцами, сделал это не из личной выгоды, не из корыстных или честолюбивых побуждений, а потому, что считал: это единственный оставшийся для бирманского освободительного движения путь.

И если можно говорить об искуплении этой ошибки, то вся дальнейшая жизнь Аун Сана — пример этому.

3

Японские агенты подвезли такинов на машине к самому самолету. Машина стояла на поле, пока не закрылась дверь самолета, и только когда самолет вырулил на взлетную полосу, Аун Сан увидел в окно, что она развернулась и, поднимая струйку желтой пыли, умчалась к воротам.

— В Иокогаме пересядете на токийский поезд. Билеты у вас есть, и в Токио встретите полковника Судзуки. Он будет ждать вас на вокзале, — сказал на прощание представитель Кемпетаи.

Путешествие прошло благополучно, если не считать маленького инцидента на иокогамском аэродроме, где такинов опять задержали. Но Аун Сан сказал, что они едут в Токио к полковнику Судзуки, и дал полицейским телефон полковника. Тe проверили, и после короткого разговора угрожающий тон допроса резко изменился. Один из полицейских проводил такинов до поезда и сказал улыбнувшись:

— Мы уж решили, что вы грязные корейцы.

В Токио такинов ожидал сюрприз. Их встретил старый знакомый, секретарь общества Японо-Бирманской дружбы господин Минами. Был он в военной форме и представился полковником Кеджи Судзуки.

А в остальном Минами не изменился. Больше того, военная форма шла ему куда больше, чем штатский костюм или бирманские лоунджи, в которых был Минами, когда Аун Сан беседовал с ним в Рангуне меньше чем полгода назад.

Сначала Судзуки поместил такинов в гостиницу, потом перевез к себе домой. Японцы хотели произвести наилучшее впечатление на такинов и в то же время не выпускать их ни на минуту из-под наблюдения.

Судзуки не докладывал командованию, что настроение такинов оставляет желать лучшего. Аун Сан не хочет идти на сближение и откровенно признается, что собирался связаться с китайскими коммунистами или пробраться в коммунистическую Россию. Судзуки не докладывал всего начальству, потому что боялся провала своего плана сотрудничества с «Блоком свободы» и с такинами. Он понимал, что ставка на такинов единственно правильна для Японии. Генштаб же продолжал лелеять надежду на связь с У Со. Но У Со получил от англичан пост премьера колонии и моментально забыл о недавней дружбе с японцами.

Впоследствии Аун Сан признавался, что Япония и японцы на первых порах ему понравились. Такинов вежливо и дружелюбно встречали, давали в их честь завтраки и обеды. Такины ездили в деревню, разговаривали с крестьянами, побывали на заводе, и трудолюбие японцев, их гостеприимство, высокая техника и умение работать — все произвело на них впечатление.

Но параллельно с этим с каждым днем такины все больше понимали, что существует и другая Япония — милитаристское, фашистское государство, черты которого проявлялись все сильнее, все больше заслоняя собой традиционную Японию чайных домиков и изящных пагод. Да и некоторые черты тогдашней Японии, не связанные непосредственно с милитаризмом, претили бирманским революционерам.

Было это на третий день после приезда в Токио. Такины устроились в гостинице, и к ним с визитом пожаловал Судзуки.

— Все ли в порядке? Всем ли довольны гости?

— Все в порядке.

— Теперь осталось только… — Полковник нажал кнопку звонка.

Вошла молоденькая горничная. Судзуки задал ей какой-то вопрос. Девушка ответила, низко поклонившись.

— Хорошо. Иди. Вот видите, с этим вопросом улажено. Вечерком вам пришлют женщин.

— Вы с этой девушкой договаривались?.. — Аун Сан был вне себя от удивления и возмущения. — Ведь она совсем ребенок. У нас в стране никому и в голову не пришло бы осмелиться поднять такой грязный вопрос перед девушкой.

— Не надо изображать из себя святых. Вы же будете мыться каждый день. Для этого есть ванна. А для любви есть публичный дом. Не будьте идеалистами.

— Никаких женщин нам не надо.

— Жалко. Вы себя наказываете. — Полковник был явно расстроен.

Японская разведка искала путей, чтобы покрепче держать в руках такинов. Чем меньше было слабостей у них, тем хуже для разведки.

И еще был эпизод.

Однажды Судзуки предался воспоминаниям о своей военной карьере. Рассказывал о том, как был в России во время гражданской войны, побывал во Владивостоке.

— В одной деревне под городом пропал без вести наш солдат. Ну, конечно, его убили русские. Приехал я в эту деревню с приказом сжечь ее. Вижу: почти все успели сбежать в лес. Только в двух избах, изба — это русский дом, остались женщины с детьми. Ну мы их загнали в избы и подожгли. Неплохой получился факел.

— Детей? Живьем?

— Не просто детей, а детей коммунистов. Из них бы выросли наши враги. На войне не приходится проявлять жалость. Тем более идет великая борьба между белой и желтой расой. Китай и Корея — только репетиция. Главная война для нас — с Россией и Америкой. Вот вы будете уничтожать англичан. Неужели вы оставите в живых и женщин и детей? Никогда в это не поверю.

— И сделаете большую ошибку. Мы не расисты и не убийцы.

Аун Сан вышел из комнаты.

— Ну и попали мы в историю, — сказал присоединившийся к нему Хла Мьяин.

— Все-таки я не верю, что все они такие звери.

— Но с одним из них приходится работать. Может, откажемся от всего?

— И попадем в японскую тюрьму без пользы для дела? Нет. Мы выполняем решение ЦК, на нас надеются товарищи в Бирме. Мы приехали сюда получить оружие, и мы его получим. Мы приехали договориться о помощи в нашем деле. И мы ее добьемся. Но слугами Судзуки мы не станем.

Отношения между Судзуки и такинами изменились к худшему. Японец уже склонялся к мысли о том, чтобы отказаться от сотрудничества с ними, но в это время генштаб императорской армии принял решение о поддержке плана полковника Судзуки. Операция называлась «Минами Кикан», и Судзуки назначили руководителем бирманского отдела.

Отступать было поздно.

Беседы такинов с Судзуки стали все больше напоминать допросы. Аун Сан не признавался, что близок к коммунистам, но у японцев были на этот счет свои сведения, и они ему мало верили. Однако такины твердо держались своей версии, и японцам не удалось добиться ничего большего. Тем более что Судзуки предпочитал не информировать генштаб о всех своих догадках и подозрениях. Связь с коммунистом Аун Саном могла ему самому дорого обойтись.

— Мы приехали в Японию, потому что хотели добиться иностранной помощи. Мы не скрываем, что приехали сюда не потому, что нам нравится японский строй или японская политика. Мы приехали потому, что считаем — на данном этапе это отвечает интересам нашей страны, — говорил Аун Сан Судзуки.

Аун Сана попросили набросать план возможной кампании в Бирме, но план японцам не понравился, и они его переделали. Ни в оригинале плана, ни в переделанной версии не говорилось ничего о вторжении в Бирму. В то время такинов горячо уверяли, что ни один японский солдат не вступит на бирманскую землю.

После трехмесячных переговоров соглашение в общих чертах было достигнуто. Оно сводилось к тому, что Япония согласна поставить бирманским революционерам оружие и принять несколько молодых такинов для обучении в японском офицерском лагере. Это будет подготовкой командирского костяка будущей Бирманской освободительной армии.

Аун Сану предстояло вернуться в Бирму, чтобы начать практическое осуществление соглашения.

Судзуки связался с японской пароходной компанией, на один из кораблей которой устроили Аун Сана. На этом же корабле ехал японский раззедчик, который должен был следить за ним. Вторая подобная пара, такин — японский разведчик, отправлялась в Бирму на следующем пароходе.

Перед самым отъездом Судзуки отвел Аун Сана к зубному врачу, который снял слепок с челюсти такина, а потом сделал ему накладку на передние зубы. От накладки стало неудобно во рту, и, взглянув в зеркало, Аун Сан не узнал себя. Кожа на лице натянулась, обнаружились глубокие впадины на щеках, и выпяченные губы не могли прикрыть торчащих зубов. Нельзя сказать, что Аун Сан стал привлекательнее, но результат был разительным.

— Вы сможете спокойно пройти по улице Суле, по центру Рангуна, можете побывать в секретариате, и даже ваш старый друг не заподозрит, что вы и есть Аун Сан, — сказал Судзуки. — Я сам вставлял себе такие.

Где и когда — он промолчал.

Японский пароход пришел в Бассейн, порт в дельте Иравади, и марте 1941 года. Команду отпустили на берег вечером. Аун Сан ничем не отличался от других матросов с японского судна. Когда прошли ворота порта, японские моряки пошли направо, в известный им китайский ресторанчик. Аун Сан остался стоять на улице, вдыхая бирманский воздух, прислушиваясь к долетавшим обрывкам бирманской речи. Стоял и слушал. Он как будто никогда и не покидал этого родного, жаркого, пыльного города с веселыми торговками, которые разложили у ворот связки бананов и зеленые манго, тяжелые арбузы, вареную кукурузу, ананасы. На медном блюде грелись палочки шашлыка, и звенел ложкой о жестяной бидон продавец лимонада.

Рядом была стоянка рикш.

— Опять приехали девок портить, — услышал Аун Сан с той стороны.

Это относилось явно к японским матросам. Значит, и к нему. Он улыбнулся и подошел к стоянке. Рикша, не говоря ни слова, нажал на педали и поехал по улице.

— Знаешь, куда ехать? — на ломаном бирманском языке спросил Аун Сан.

Рикша вполне мог оказаться агентом полиции, так что еще рано было считать, что благополучно добрался до своих.

— Скажешь, довезу.

— Не слыхал о Ко Тине с Максвел-роуд? — это был конспиративный адрес в Бассейне, полученный в письме из Рангуна.

— Как же не знать? Все его знают.

Аун Сану показалось, что рикша улыбнулся. Но может это просто болезненная подозрительность, уже выработавшаяся привычка следить за каждым своим шагом?

Через несколько минут доехали до нужной улицы. Когда-то, перед войной, Аун Сан был здесь и даже бывал в нужном доме. Так что надеялся узнать этот дом, когда доберутся.

Но дом, перед которым остановился рикша, был незнаком Аун Сану. Нет, вряд ли он успел забыть его.

Рикша заметил, что пассажир колеблется. И сказал:

— Не сомневайся, это дом Ко Тина. Я знаю, не первого сюда вожу.

— Постой, — сказал Аун Сан. — А чем Ко Тин занимается?

— Чего шутить-то? Каждый знает — веселый дом держит.

Ну вот, оказывается, конспираторов подвел довольно ограниченный выбор бирманских имен. Надо было бы подумать, прежде чем посылать Аун Сану явку, зная, что на той же улице есть дом свиданий, который содержит тезка нужного Ко Тина.

Поехали дальше. Проехали всю улицу, но дома не нашли. Тогда Аун Сан вспомнил, что в городе живет один из университетских друзей — Мья Сейн. Заехал к нему. Дом заперт, никого нет. Что делать? В гостиницу Аун Сан ехать не хотел — в каждой были полицейские агенты. Он расплатился с рикшей и пошел без ясной цели по улицам Бассейна. Наступила ночь, а Аун Сан все шел, и с каждым шагом таяла радость. Он избегал оживленных центральных улиц. Переулки были темны, наполнены тенями бродячих собак, вспышками шумной грызни над костью, шуршанием крыс в помойных корзинах, жужжанием цикад, оглушительным мычанием лягушек и редкими шагами встречных прохожих. Прохожего можно было увидеть издали по колеблющемуся пятнышку керосинового фонаря. На улице нечего делать без огня — можно ногу сломать или наступить на скорпиона.

Вдруг впереди послышалась громкая музыка. Китайский балаган. Это уже было чистое везение. Значит, эта улица справляла ежегодный фестиваль. Аун Сан незаметно смешался со зрителями и пропал в толпе. Такие праздники продолжаются всю ночь, и до рассвета Аун Сан подремывал, устроившись на циновке неподалеку от сцены.

А с рассветом сел на первый же поезд в Рангун.

Когда Такин Мья вернулся домой, было это к вечеру того же дня, то обнаружил у себя дома гостя. Гость — Аун Сан — вел себя совершенно невыдержанно. Он без умолку смеялся, шутил с родными Такин Мья, показывал им, как вставлять фальшивые зубы, чем привел в полное изумление младшее поколение дома.

И когда после первых слов радости сдержанный Такин Мья начал корить Аун Сана за неосторожность, тот сказал, не сгоняя с лица счастливой улыбки:

— Не могу больше. Просто не могу больше таиться. Не опасности мне страшны и не лишения. Не могу больше быть один, сам по себе, среди чужих лиц, чужих мыслей, чужих голосов. Еще раз такое одиночество, и я, наверно, умру. Потеря моей индивидуальности, моего «я» уж очень напоминает по вкусу смерть. Я себя чувствовал призраком. А эта роль не для меня.

4

Ночью состоялось совещание рангунских такинов. Каждому хотелось узнать новости, узнать, что делать теперь. Партия фактически бездействовала в эти месяцы, растеряв связи, растеряв многих людей, была дезорганизована и расколота сложностью обстановки, интригами, японской и английской пропагандой. Правительство У Со продолжало бесчинствовать, каждый жил в ожидании грядущего ареста, и это ожидание было вполне оправданно. Каждая неделя приносила вести о том, что арестован тот-то и тот-то, разгромлена ячейка. А арестованных на волю не выпускали. До конца войны Англии с Германией. А когда она кончится, война, а как она будет развиваться дальше? Похоже, что конца ей не видно. Аун Сан доложил совещанию, что с японцами достигнута договоренность о практической помощи бирманским революционерам. Японцы согласны помочь оружием, согласны взять на себя обучение будущих командиров бирманской армии. Вот отбор этих курсантов и был главной задачей визита Аун Сана. Ну и, конечно, информации о положении дел.

— Японцы обещают, что вторгаться в Бирму не намерены.

— А им и не вторгнуться, — сказал кто-то из такинов. — Ты, Такин Аун Сан, отстал от жизни здесь и не представляешь, как сильны сейчас англичане. Полностью контролируют любую мысль в Бирме, любое собрание. Может, среди нас сейчас сидит их агент.

— Значит ли это, что они контролируют и твои мысли?

— Я не хотел этого сказать. Да и ты знаешь меня уже пять лет. Неужели я давал право заподозрить меня в измене?

— Но теперь ты даешь мне повод заподозрить тебя в трусости. А иногда это хуже измены. Если у некоторых из нас последние месяцы были каникулами — это плохо. Мы теряем связь с народом, теряем доверие его… Этого нам никто ие простит. Пришла пора работать. Причем работать быстро, день и ночь, не обращая внимания на ищеек У Со и англичан. Или мы не сможем сделать того, что считаем целью нашей жизни. Необходимо возродить национальный фронт, связаться с теми, кто в тюрьмах, с профсоюзами, крестьянами. Мы должны готовиться к настоящим боям, а они уже на пороге.

— Скоро война с японцами?

— Не знаю, но по тому, что я видел там, — скоро. То, что они делают, направлено к войне. Они предпочли бы разделаться с Советским Союзом, но полагают, что Азия более легкий кусок.

— Ты так говоришь о японцах, будто они не наши друзья.

— Нет, они не друзья. И я хочу, чтобы вы поняли это. Я это понял не сразу и жалею об этом. Но дело сделано. Мы договорились с ними, а теперь должны извлечь максимум выгоды из этого договора.

На совещании была выбрана секретная комиссия по отбору кандидатов на поездку в Японию. Рассчитывали набрать человек двадцать-тридцать. В основном среди студентов, членов официально распущенных, но фактически еще кое-где существующих дружин «Добама», партийной молодежи.

Утром следующего дня Аун Сан проснулся рано. И пока просыпался, нежился в знакомых и приятных звуках и запахах бирманского дома.

— Есть ли в этом доме кто-нибудь, кто может накормить несчастного странника куриным карри? — закричал он, пробегая с полотенцем к тазу умыться.

Такин Мья уже встал и читал газеты.

— Из Сингапура сообщают, что, возможно, на японском пароходе в Бирму проник известный террорист Такин Аун Сан. Это о тебе?

— Может, и обо мне. А все-таки как насчет карри?

— Сейчас пошлю кого-нибудь в индийский ресторан.

Вышел заспанный, невыспавшийся Такин Хла Пе.

— Не могу поверить, что Ко Аун Сан снова здесь, снова с нами.

— Не верь. Это мой дух, это нат Ко Аун Сана, убитого подлым Ксавьером.

Ксавьер, один из самых опасных полицейских Бирмы, был известен всем такинам.

Принесли карри. Карри было так себе. Другие такины предпочли обойтись супом-мохингой. Аун Сан ел так, что гора риса на блюде таяла нa глазах.

— Вы и представить не можете, как дома все хорошо. Вот побываете в Японии, сами поймете.

И опять, как заговорит о Японии, за веселыми словами печаль и неуверенность в глазах. Но никто не замечает этого. Аун Сан вернулся, жизнь продолжается.

К вечеру начал приходить кое-кто из ребят, рекомендованных к поездке. Комиссия разговаривала с ними подолгу, присматривалась к каждому. Ведь этим ребятам через год, два, а может, даже через несколько месяцев придется встать во главе настоящей национальной бирманской армии. Не дай бог, попадется среди них трус или, что еще хуже, попадется агент У Со. За каждого кандидата отвечал руководитель ячейки, да и старались подбирать таких, кого лично знали члены ЦК.

Кандидаты направлялись в Японию разными путями. Часть морем, на японских и китайских кораблях под видом матросов, часть сушей через Таиланд.

Аун Сан возвращался в Японию на корабле по подложным документам. С ним в одной каюте ехали три такина. Уже третий раз Аун Сан становился матросом. Но на этот раз путешествие ему даже понравилось. Он был среди своих.

Аун Сан был хозяином, остальные такины — гостями. Он вспоминал любимые с детства кушания и готовил на всех. Кое-чему научился и в Японии. Ели когда-нибудь суп из водорослей? Сегодня попробуем.

Такины много говорили о проблемах, волновавших их, строили планы будущего устройства Бирмы. Это будет республика трудящихся, где не будет помещиков и капиталистов, где у каждого крестьянина будет своя земля и каждый рабочий будет сыт, а дети его обязательно будут ходить в школу. Тут они и придумали название для будущей Бирмы: Пьидота — страна изобилия.

Тун Шейн, один из такинов, хорошо пел. И Аун Сан с удовольствием слушал его. И даже сам начал подпевать. Когда он захотел сделать это и на следующий вечер, остальные взбунтовались и заявили, что слышать не могут скрипения, которое выдает за песню их генсек. Аун Сан обиделся. Но ненадолго. С тех пор не пел.

По мере того как корабль приближался к Японии, Аун Сан становился серьезнее и задумчивее. Настроение его передалось и остальным такинам.

— Веселиться больше не придется, — сказал он в последний вечер — Будет трудно. Но, как уже договаривались, чтобы никто не хныкал, не жаловался. Приказываю полностью подчиниться указаниям японских инструкторов. Нам есть чему у них учиться, и мы должны не упустить ни единой детали. И помните: все, что придется вынести, вынесем не ради себя, не ради кого бы то ни было, а ради Бирмы. Надеюсь, это всем понятно.

Всем все было понятно.

Неделю йебо провели в Токио. Йебо — по-бирмански «товарищ», «товарищ по оружию». Прошло уже больше двадцати лет с того дня, как тридцать бирманцев собрались в Японии, но и сейчас называют их йебо. Если тогда их объединяла борьба за независимость Бирмы, то теперь в независимой Бирме каждый пошел своим путем. Одни участвуют в политике, занимают государственные посты, другие отошли от политики и торгуют или молятся. Всякое бывает. В сорок первом году такинам было по двадцать, от силы по двадцать пять и вождю их не исполнилось двадцати шести.

Через неделю хозяин токийского дома, в котором остановились такины, вежливый и сладкий Ямашита, крупный торговец и бывший разведчик, накормил бирманцев вкусным ужином, последним «гражданским ужином». И такины перешли в ведение капитана Кавашимы. Капитан не собирался кормить их изысканной пищей и даже не предлагал им пойти к девочкам. Капитан командовал лагерем на Тайване, в его подчинении было десять японских лейтенантов и десять сержантов. Так что в первые дни в лагере, пока не съехались все йебо, на каждого из них приходилось по два-три инструктора.

Японский генштаб перешел уже к детальной разработке планов войны в Азии, и генералы не собирались растрачивать деньги зря. Бирманцы должны были стать хорошо подготовленными офицерами и, главное, верными офицерами.

Хорошими офицерами они стали. Верными — нет.

5

Капитан Кавашима построил бирманцев перед бамбуковым бараком. Было семь утра, прохладно и влажно. Капитан говорил по-английски. Его трудно было понять, и ему приходилось повторять некоторые фразы дважды. Но переводчиком он пользоваться не хотел. Капитан готовился к боям с американцами и не упускал случая потренироваться в английском.

— С сегодняшнего дня вы солдаты его величества императора. Подчинение полное. За нарушение дисциплины будем взыскивать по всей строгости уставов японской армии.

Такины вставали на рассвете и занимались до темноты, с перерывом только на обед. Инструкторы сменялись, устав, но бирманцам сменяться было никак невозможно. Если в первые дни в Японии их встречали вежливо, ласково, как дорогих гостей, то теперь они почувствовали себя в шкуре японского солдата. Шкура побаливала от царапин и ссадин — сколько высот одолели такины за эти месяцы! — и от зуботычин сержантов. Правда, с зуботычинами удалось покончить. Но для этого Аун Сан должен был пожаловаться в Токио самому полковнику Судзуки.

Отношения с японцами портились изо дня в день. Бирманцы не привыкли к грубости, презрению, которое прорывалось у офицеров, к жестокости, пронизывающей всю жизнь в лагере.

Но уже весной случилось так, что даже самые упорные из японских инструкторов признали в Аун Сане настоящего военного, достойного соперника. А это далось ему нелегко.

Проводили ночные маневры. Бирманскому взводу надо было захватить холм, который удерживала японская рота. Ночь прорезывали только лучи фонариков — японские инструкторы наблюдали за ходом боя. К двум часам продвижение бирманцев остановилось. Взвод потерял уже треть состава, и десять неудачников сидели в стороне, ожидая исхода атаки.

А потом бирманцы пропали. Как сквозь землю провалились. Инструкторы шарили фонарями. Никого.

А еще через полчаса холм был взят неожиданным штурмом с фланга, с такого крутого склона, что никто и не ждал атаки именно оттуда.

На вершине холма Аун Сан потерял сознание от усталости и истощения.

Жили они впроголодь, как и солдаты соседних частей. И украсть чего-нибудь из офицерской кухни было верхом доблести. Офицеры знали об этом и, больше того, сознательно допускали эти мелкие кражи. Если ловили — наказывали и бирманца и японца. Скудный паек был даже составлен с учетом «нелегальной добычи». Бирманцы, которые все эти месяцы сохранили дружный коллектив во всем, проводили эту операцию по очереди. Аун Сан всегда отказывался от своей доли, уверяя, что не голоден. и, зная его скрупулезную честность, товарищи не настаивали. Но в кражах была очередность. Аун Сан знал о ней. Дошла она и до него. Все уже ходили к кухне, все рисковали трехдневной гауптвахтой.

И вот вечером — ночных занятий не было, бирманцы вернулись из бани и занимались каждый своим делом — открылась дверь в барак, и вошел Аун Сан. Расстегнул мундир и вынул из-за пазухи пакет с горячими пышками.

— Из кухни?

— Да.

Аун Сан явно был расстроен своей собственной непоследовательностью.

— Наш генерал пал! — засмеялся кто-то из такинов помладше.

Пышки поделили на всех — досталось по половине. Аун Сан не взял своей доли и под общий смех забрался на нары.

— Желудок не принимает такой нищи.

— Чего же ты тогда?

— Во-первых, показать, что умею делать это не хуже вас. Повар, кстати, даже не догадался до сих пор, что пышек у него не хватает. А во-вторых, все вы шли на риск ради товарищей. И я не хочу быть сам по себе. Лучше спели бы.

Но пышками Аун Сана дразнили еще долго.

6

Как-то вечером все йебо собрались в своем бараке, мрачные и усталые. Только что инструктор опять обругал последними слонами одного из них за мелкую провинность. Хорошо еще, драться не полез.

— Нет, больше терпеть нельзя, — шумел теперь пострадавший. — С этим надо кончать.