Армия Барклая-де-Толли входила в состав Богемской армии князя Шварценберга и насчитывала 140 батальонов, 182 эскадрона и 29 казачьих полков при 340 орудиях [106. С. 236].
Согласно диспозиции, Барклай-де-Толли, находившийся на правом фланге союзной армии, должен был спуститься от Лёйбница к Зёйдницу. Войска же, которые должны были атаковать французов с фронта, ожидали для начала нападения, пока Барклай-де-Толли спустится с гор вниз.
Но еще ночью начался сильный дождь, который сильно ухудшил видимость и создал неимоверную грязь на дорогах. Он был настолько сильным, что пехота практически не могла стрелять из ружей. По этой причине Михаил Богданович прислал адъютанта, который «по причине мглы и ненастья долго отыскивал государя. Он был прислан доложить Его Величеству, что Барклай-де-Толли не решается спуститься с гор для нападения на Мортье, опасаясь лишиться всей артиллерии, ибо, в случае неудачи, при тогдашней грязи невозможно будет взвести орудия обратно на горы» [100. С. 334].
Впрочем, передвигаться было сложно не только по горам. Генерал Богданович пишет, что «от сильного дождя местность растворилась до такой степени, что всякое передвижение войск сделалось весьма затруднительным» [23. С. 180]. К тому же примерно в это время привезли донесение о поражении австрийских войск, находившихся на левом фланге у Плауэна. И хотя эта неудача, ставшая «следствием ошибочных распоряжений Шварценберга» [23. С. 183], не могла иметь решающего влияния на ход сражения, но так как известие о ней пришло одновременно с тем, как Барклай-де-Толли заявил, что опасается оставлять выгодную позицию и спускаться с гор по скользкой грязи на топкую равнину, союзные монархи приняли решение отказаться от дальнейших покушений на Дрезден. Князь Шварценберг также признал продолжение сражения невозможным.
Общие потери союзников под Дрезденом оцениваются разными источниками в 20 000—28 000 человек. Из 12 000—15 000 пленных большую часть составили австрийцы. Русских выбыло из строя около 1300 человек. По данным Анри Лашука, потери союзников составили 26 000—27 000 человек, французов — не более 10 тысяч человек [80. С. 647]. По информации Дэвида Чандлера, союзники потеряли около 38 тысяч человек. «Казалось, что легенда о непобедимости французов снова ожила» [147. С. 554].
После поражения союзных армии при Дрездене их расстроенные войска стали отступать тремя колоннами на юг через долины рудных гор в сторону Богемии. Целью князя Шварценберга, естественно, было прикрытие направления на Вену. Барклаю-де-Толли со всеми бывшими у него войсками было предписано отступить к Теплицу, и сделать это нужно было по гористым, совершенно испорченным от дождя дорогам.
Михаил Богданович решил идти на Теплиц через Диппольдисвальде и Альтенберг. В его арьергарде отходил корпус графа Витгенштейна. При этом Барклай-де-Толли со свойственной ему проницательностью и верностью военного взгляда, сравнивая данную диспозицию с расположением противника, предугадал, что если ее исполнить, то корпус французского генерала Вандамма успеет его опередить занятием теснин при Гисгюбеле и Пётерсвальде. Это означало, что пришлось бы пробиваться, а тем временем Наполеон получил бы возможность атаковать русских и пруссаков с тыла.
И в самом деле, еще 15 (27) августа Наполеон, чтобы перерезать путь отступления союзникам через горные долины, послал обходным маневром слева на Теплиц корпус генерала Вандамма, поддержать которого должны были корпуса маршалов Сен-Сира и Мармона.
На пути корпуса Вандамма, у которого было 32 000—35 000 человек, близ местечка Кульм, что в 40 километрах к югу от Дрездена, оказался 10-тысячный отряд под командованием графа Остермана-Толстого.
При успешном выполнении Вандаммом поставленной перед ним задачи для союзных войск могла сложиться крайне опасная и даже критическая ситуация. Ведь в случае выхода корпуса Вандамма к Теплицу он мог бы перекрыть узкий проход через Рудные горы, и тогда Богемской армии — а при ней находились император Александр и король Пруссии — грозило бы окружение и полный разгром. К тому же после неудачи под Дрезденом Австрия уже была готова выйти из коалиции, и в случае еще одного крупного поражения эта очередная анти-французская коалиция могла бы развалиться.
Понимая все это, Барклай-де-Толли, вопреки диспозиции, велел графу Остерману-Толстому идти на Пётерсвальде. В отряд графа входили корпус принца Евгения Вюртембергского и 1-я гвардейская дивизия А. П. Ермолова.
Сражение под Кульмом
Таким образом, Михаил Богданович вновь нарушил диспозицию и вечером 17 (29) августа подошел к Кульму, где принял личное начальство над войсками. При этом австрийские корпуса генералов Бьянки и Коллоредо получили повеление следовать к Теплицу.
Барклай-де-Толли велел своим войскам готовиться к бою. Одновременно он послал к генералу фон Клейсту предписание повернуть на Ноллендорф, чтобы зайти в тыл французам, и пригласил генералов Коллоредо и Бьянки поспешить со своим прибытием для содействия предполагаемой атаке.
Следует отметить, что Барклай-де-Толли не раз выражал неудовольствие медлительностью австрийцев. Так, он писал Александру I из Ноллендорфа:
«Движение австрийцев на правый берег Эльбы есть самое лучшее предприятие, которое сделать можно. Но удивляюсь, зачем сие движение не выполняется нашими войсками: мы тут более были бы в связи с Блюхером и Беннигсеном, а теперь мы вовсе от них отделены. Ежели бы с самого начала сделана была сия диверсия, то последствия были бы блистательнее, нежели экспедиция наша на Дрезден.
В главном основании предпринимаемый маневр хорош. Но, судя по тому, как князь Шварценберг выполнить его предполагает, выходит, что он будет действовать по кордонной системе, то есть слишком растянется, и нигде не будет иметь резервов. Ради Бога, государь, не допустите, чтобы Блюхер потянулся вправо, а Беннигсен встал между нами и австрийцами. Надобно себе только представить линию от Мекленбурга до Мариенбурга, чтобы ужаснуться, как мы разобщены. Я думаю, что когда неприятель отрядит значительные силы против шведского принца, то ослабит себя против Блюхера, и тут надобно атаковать и опрокинуть все то, что против шведского принца находиться будет; войска эти взяты будут в тыл, а Беннигсен должен составить резерв на случай неудачи.
Полагаю взять у Блюхера казаков; у него без того остается теперь только десять полков казацких. Те отряды, которые посланы в левый фланг неприятеля, достаточны, ежели они будут действовать с быстротой. Князь Шварценберг хочет совершенно раздробить армию вашу и раскинется во все стороны. Ежели случится несчастие, то нам собраться не можно будет и подкрепить себя некем. Против Наполеона надобно действовать массами, а не растянуто» [4. С. 467].
Отметим также, что если бы план Барклая-де-Толли не удался, вся тяжкая полнота ответственности пала бы на него — ведь он уклонился от исполнения официальной диспозиции, но граф Остерман-Толстой «решительностью своею стяжал бессмертие» [100. С. 361]. Неожиданно помог ему и генерал фон Клейст, который, пытаясь спастись от преследовавшего его маршала Сен-Сира, наткнулся на войска Вандамма в самый острый момент его боя с русскими. Оказавшись таким образом у Вандамма в тылу, он «увеличил замешательство» [11. С. 365] и отрезал французам пути отступления к Ноллендорфу.
В результате 18 (30) августа корпус Вандамма был совершенно разбит. Примерно 12 000—13 000 человек было взято в плен, в том числе пять генералов и сам Вандамм, и с ними «84 орудия, несколько знамен, 200 зарядных ящиков и весь обоз» [100. С. 371].
«В лагере союзников ликовали» [147. С. 555].
У Михайловского-Данилевского читаем:
«Кульмское сражение решительно положило предел успехам Наполеона. С того времени почти все военные предприятия его были неудачны. Известие о Кульмской победе распространило повсюду тем большую радость, что никто не ожидал успехов через три дня после неудачи нашей под Дрезденом. В общности событий чрезвычайно важны были следствия обеих битв под Кульмом, 17-го и 18-го августа, ибо они имели существенное влияние на участь войны и самого Наполеона, а для России останутся навсегда драгоценным листком в ее победном венке. 17-го числа почти никаких войск, кроме русских, не было в огне, а 18-го составляли они многочисленнейшую часть союзной армии. Собственно победа принадлежала императору Александру, потому, что повеление Барклаю-де-Толли атаковать Вандамма и Клейсту ударить в тыл его, дано было непосредственно Его Величеством, и в то время, когда главнокомандующий и доверенные его генералы предавались безнадежности, помышляя только о безопасном отступлении за Эгер. Светлая мысль царя была достойно выполнена русскими и союзными войсками. Блистательный успех, одержанный под Кульмом, возымел самое животворное влияние на союзников наших. Победа всегда возвышает дух солдат, но ничто сильнее победы не скрепляет братского дружества между разнонародными армиями, сражающимися под одними знаменами. <…> Потеря убитыми и ранеными простиралась в оба дня с нашей стороны до 7000; у пруссаков выбыло из строя 1500, у австрийцев около 800 человек» [100. С. 372–373].
Победа принадлежала императору Александру? Иного мнения от официального придворного историка ждать и не приходится. А вот, например, участник сражения подполковник И. Т. Радожицкий утверждает, что эта победа была обязана «особенно отличной твердости российской гвардии под начальством графа Остермана-Толстого и благоразумным распоряжениям главнокомандующего Барклая-де-Толли» [119. С. 226].
Собственно, даже сама «инициатива Кульмского сражения целиком исходила от Барклая-де-Толли» [84. С. 195], и это подтверждается тем, что за эту победу он был удостоен высшей полководческой награды — ордена Святого Георгия 1-й степени, а также — высшего ордена Австрийской империи — командорского креста Марии-Терезии.
Теперь, как и М. И. Кутузов, «Барклай имел тоже все четыре степени ордена Георгия» [8. С. 477]. Факт этот весьма примечателен, ибо так получилось, что столь знаменитые полководцы, как генералиссимус А. В. Суворов и генерал-фельдмаршал Г. А. Потемкин-Таврический, имели лишь три первые степени ордена Святого Георгия: до 1838 года генералов, а порой и полковников, награждали сразу же Георгием 3-го класса. Таким образом, хотя ордена Святого Георгия 1-й степени были удостоены 25 человек, но полными кавалерами ордена стали только четверо, и Михаил Богданович оказался вторым из них.
Кроме того, «король прусский, личный великодушный свидетель сражения 17-го августа, наградил орденом Железного креста — в России он получил название “Кульмский крест” — всех генералов, офицеров и нижних чинов гвардии, бывших в сражении. При раздаче крестов граф М. А. Милорадович отдал приказ, в котором между прочим было сказано: “Да умножат сии новые знаки отличия на груди вашей число тех, которые трудами и кровью приобрели вы в битвах за спасение отечества, за славу имени русского и свободу Европы”» [100. С. 364].
«Битва народов»
Силы союзников стягивались под Лейпциг по частям. Первыми подошли Силезская армия генерал-фельдмаршала Блюхера и Богемская армия князя Шварценберга. В ходе сражения подтянулись Северная армия Бернадота, а также немалое количество иных войск. Всего союзная армия насчитывала более 300 тысяч человек, из которых 127 тысяч составляли русские, 89 тысяч — австрийцы, 72 тысячи — пруссаки и 18 тысяч — шведы.
По информации Дэвида Чандлера, под Лейпцигом у союзников было: в Богемской армии князя Шварценберга — 203 тысячи человек, в Силезской армии Блюхера — 54 тысячи человек, а в Северной армии Бернадота — 85 тысяч человек [147. С. 560].
По данным Анри Лашука, численность союзной армии была еще больше и превышала 361 тысячу человек [80. С. 661].
Главнокомандующим союзными войсками считался австрийский фельдмаршал князь Шварценберг.
У Наполеона под Лейпцигом было девять пехотных корпусов — более 120 тысяч человек; императорская гвардия — три пехотных корпуса, кавалерийский корпус и артиллерийский резерв, всего до 42 тысяч человек; пять кавалерийских корпусов — до 24 тысяч человек и гарнизон города Лейпцига — около четырех тысяч человек. Итого, около 190 тысяч человек.
По данным Дэвида Чандлера, под Лейпцигом Наполеон имел 177 тысяч человек, и еще 18 тысяч человек должны были вот-вот подойти [147. С. 560].
По количеству орудий Наполеон также существенно уступал союзникам: у него имелось в наличии 717, а у союзников — 893 пушки.
Если посмотреть на карту, можно увидеть, что «Лейпциг лежит на обширной плодородной равнине, изрезанной многими реками и речками, текущими в неглубоких долинах. Вообще вся эта местность хотя и волнообразна, однако же не представляет значительных высот. Пространство кругом Лейпцига открыто на значительном расстоянии, и только в двенадцати верстах к юго-востоку от города находится довольно обширный лес. Множество селений с каменными строениями, прочными оградами и с церквями, лежащими на отдельных незастроенных площадях, способствуют оборонительным действиям; главными же преградами для движения войск служат текучие воды, пересекающие местность во многих направлениях. Важнейшее из них есть перепутанное множеством каналов и рукавов течение Эльстера и Плейссе, образующее обширную низину из лугов и болот, местами покрытых кустарником, изрезанных рвами и соединенных между собою плотинами и мостиками. <…> Другую важную преграду образует река Парта, впадающая к северу от Лейпцига» [23. С. 434].
Вот на этой-то местности и состоялось одно из величайших сражений эпохи наполеоновских войн, вошедшее в историю под названием «Битва народов».
* * *
3 (15) октября 1813 года Наполеон разместил войска вокруг Лейпцига, при этом большую часть своей армии (примерно 110 тысяч человек) он поставил южнее города — возле реки Плейссе, от Конневица до Хольцхаузена. Корпус генерала Бертрана (около 12 тысяч человек) расположился на западе от города у Линденау, а на севере находились войска маршалов Нея и Мармона (около 50 тысяч человек).
Союзники к этому моменту имели в наличии примерно 200 тысяч человек, так как австрийский корпус графа Коллоредо и русская Польская армия генерала Беннигсена лишь только подтягивались к месту битвы, равно как и бывший наполеоновский маршал Бернадот, возглавлявший Северную армию.
Согласно плану фельдмаршала Шварценберга, основная часть войск союзников должна была преодолеть сопротивление противника возле Конневица, чтобы обойти правый фланг французов. При этом около 20 тысяч человек под командованием графа Гиулая должны были атаковать Линденау, а Гебхарду фон Блюхеру следовало наступать на Лейпциг с севера.
«Генерал Толь, со своей стороны, считая диспозицию, составленную в штабе фельдмаршала, в высшей степени несоответственною обстоятельствам, старался убедить в том как самого князя Шварценберга, так и его советников. По его мнению, переправа при Конневице, под картечью и огнем стрелков, была невозможна, да ежели бы и удалось там перейти через болота и реку, то не иначе как в узкой колонне, которая потребовала бы для построения к бою продолжительное время, что способствовало бы неприятелю атаковать превосходными силами и уничтожить головные войска прежде, нежели прочие могли дебушировать из теснины и подоспеть им в помощь. На основании этих доводов генерал Толь полагал, что следовало направить главные силы армии по правой стороне Плейссе и обойти неприятельскую позицию с левого фланга. Как все усилия его отклонить австрийских стратегов от их намерения не имели успеха, то он просил князя Шварценберга не рассылать диспозиции корпусным командирам, пока император Александр не изъявит на то свое согласие, а сам тотчас же отправился к государю и доложил ему о предположениях главнокомандующего. Не трудно было Толю отстаивать свои убеждения, разделяемые генералами Барклаем-де-Толли и Дибичем. Государь приказал пригласить к себе князя Шварценберга» [23. С. 438].
Естественно, князь Шварценберг принялся упорно защищать свой план действий, но в конечном итоге было принято решение о том, что австрийский корпус графа фон Кленау, русские войска генерала графа Витгенштейна и прусский корпус генерала фон Клейста под общим командованием Барклая-де Толли будут атаковать французов в лоб с юго-востока. Таким образом, Богемская армия оказалась разделенной на три части: на западе находились австрийцы Гиулая, другая часть австрийской армии должна была действовать на юге между реками Эльстер и Плейссе, а остальная часть Богемской армии под начальством Барклая-де-Толли — на юго-востоке, между Дрёзеном и Хольцхаузеном.
Таким образом, под общим командованием Михаила Богдановича оказалось примерно 84 тысячи человек с 404 орудиями, и эти войска встали в две линии [23. С. 441–442].
* * *
4 (16) октября, еще до рассвета, войска Барклая-де-Толли начали выдвижение, и около восьми утра по французам был открыт сильный артиллерийский огонь. Авангардные колонны атаковали позиции противника.
Примерно в 9.30 войска генерала фон Клейста захватили деревню Маркклееберг. Затем была взята деревня Вахау, однако из-за наносящего большой урон огня французской артиллерии к полудню она была оставлена.
Упорнейшие бои шли за любую деревню на юго-востоке от Лейпцига. При этом обе стороны несли тяжелые потери.
На юге наступление австрийцев против Конневица не имело успеха, и после полудня князь Шварценберг направил один австрийский корпус на помощь Барклаю-де-Толли.
В районе трех часов Наполеон решил перейти в контрнаступление, направив кавалерию маршала Мюрата — порядка 10 тысяч сабель — на прорыв центра союзников у Вахау. Но это действие не имело успеха, равно как неудачей закончилась и попытка наступления корпуса генерала Лористона.
В это время на западе генералом Бертраном было отбито наступление войск графа Гиулая на Линденау. Зато на севере большого успеха добилась Силезская армия Блюхера. Не дожидаясь подхода Северной армии, прусский фельдмаршал отдал приказ присоединиться к общему наступлению на Лейпциг через Мёккерн, который защищали войска маршала Мармона. Но, в итоге, корпус последнего был смят и фронт французских войск севернее Лейпцига оказался прорван. Это отвлекло Наполеона от сражения в районе Вахау, и он «не смог прорвать фронт Богемской армии» [80. С. 677].
С наступлением ночи боевые действия прекратились. Несмотря на огромные потери, день завершился без особого преимущества для какой-либо из сторон.
* * *
В воскресенье 5 (17) октября к союзникам подошло подкрепление, и положение Наполеона стало очень тяжелым. Через взятого в плен австрийского генерала Максимилиана фон Мерфельдта он передал свои условия перемирия, однако командование союзников даже не удостоило императора ответом.
В целом же день этот прошел относительно спокойно, лишь на севере от Лейпцига пруссаки Блюхера, взяв деревни Ойтрицш и Голиц, вплотную подступили к городу.
А в два часа дня в деревне Зестевит собрался военный совет союзников. На этом совете генерал Беннигсен, совсем недавно прибывший со своей армией, заявил, что его солдаты слишком устали от долгого перехода и не могут немедленно включиться в сражение. Поэтому было принято решение возобновить общее наступление утром следующего дня.
* * *
Ночью Наполеон оставил свои старые позиции, защищать которые из-за недостатка войск ему было практически невозможно, и отступил к Лейпцигу. К этому времени у императора оставалось примерно 150 тысяч человек, тогда как силы союзников составляли около 300 тысяч человек. Несмотря на это, бои, начавшиеся 6(18) октября, были крайне ожесточенными и далеко не на всех участках удачными для союзников.
В 7 часов утра князь Шварценберг отдал приказ о наступлении.
На левом фланге австрийцы под командованием наследного принца Гессен-Гомбургского атаковали позиции французов под Дёлицем и Дёзеном. К 10 часам оба этих населенных пункта были взяты, но сам принц был тяжело ранен, и его заменил граф Коллоредо.
Потом французские войска были оттеснены до Конневица, однако Наполеон вовремя прислал две дивизии под командованием маршала Удино, и австрийцы были отброшены за Дрёзен. Повторно взять Конневиц им уже не удалось.
Одновременно с этим под Пробстхейде Барклай-де-Толли столкнулся с маршалом Виктором.
Как пишет Анри Лашук, «колонна Барклая-де-Толли около 8 часов утра выступила с исходной позиции. <…> Заняв Вахау и Либертвольквиц, она приблизилась к Пробстхейде — главному опорному пункту корпуса Виктора — и остановилась на дистанции пушечного выстрела от этой сильно укрепленной деревни» [80. С. 680].
Примерно в 14 часов войска Барклая-де-Толли начали штурм Пробстхейде, «однако артиллерия союзников не смогла проделать бреши в стенах укрепленного селения» [80. С. 682]. Понимая всю важность позиции при Пробстхейде, Наполеон лично отправился туда, а потом приказал бросить туда свою гвардию и гвардейскую артиллерию — около 150 орудий.
Подполковник И. Т. Радожицкий пишет:
«Большая союзная армия наступала на центр наполеоновой позиции, утвердившейся в Пробстхейде. Она успела только взять д. Хольцхаузен и Цукельхаузен, но не могла сбить французов с линии. В 2 часа пополудни пруссаки и австрийцы подступили к Пробстхейде, но были два раза отражены гвардией Наполеона при сильном огне с батарей. Тогда князь Шварценберг, видя, что невозможно поколебать твердый центр наполеоновой позиции, и щадя войска, выставил несметное число артиллерии, которая, охватив дугой верст на пять пространства, истребляла храбрейшие войска Наполеона. Его батареи хотя также были сильны, но из центра не могли отвечать с равным истреблением сосредоточенным на них выстрелам наших батарей. Наполеонова гвардия показала и здесь удивительный пример твердости: она даже покушалась идти на батареи, но гибельная картечь тогда еще опустошительнее смывала ряды храбрых. <…> Этот убийственный огонь артиллерии продолжался до ночи» [119. С. 274–275].
В Лейпцигском сражении Барклай-де-Толли подвергался большой опасности, но, несмотря на это, он, как всегда в боевой обстановке, отличался необычайным хладнокровием, о котором солдаты говорили друг другу: «Погляди на Барклая, и страх не берет» [41. С. 52].
Он всегда находился там, где это было нужно.
Что же касается генерала Беннигсена, то его армия перешла в наступление с большим опозданием, но сумела захватить Паунсдорф. В это же время войска Бернадота и фон Бюлова также продвинулись вперед, а на севере от Лейпцига союзникам удалось захватить Голиц.
В этот момент сражения саксонская дивизия, сражавшаяся в рядах наполеоновских войск, перешла на сторону союзников, а чуть позже то же самое совершили вюртембергские и баденские части.
Барон Марбо в своих «Мемуарах» написал по этому поводу:
«Подобное предательство со стороны наших союзников привело к образованию ужасной пустоты в самом центре французской армии» [87. С. 672].
«Никому ни слова об этой низости! — приказал император своему адъютанту Флао, принесшему ему новость об измене» [80. С. 683]. А что еще ему оставалось делать?
К вечеру на севере и востоке союзники уже были на расстоянии 15-минутного марша от Лейпцига. Лишь темнота прекратила боевые действия, и противники стали готовиться к возобновлению сражения на следующее утро.
* * *
Так как при планировании битвы Наполеон рассчитывал только на победу, то меры по подготовке отступления были приняты явно недостаточные. В распоряжении всех колонн оказалась только одна дорога на Вайсенфельс.
Диспозиция союзников на 7 (19) октября была составлена с расчетом на продолжение сражения. Предложения Александра I о форсировании Плейссе и Блюхера о выделении 20-тысячной кавалерии для преследования неприятеля были отклонены.
Вскоре после того, как утренний туман рассеялся, король Саксонии Фридрих-Август прислал офицера с предложением сдать город без боя — если французским войскам будут гарантированы четыре часа на отступление. Александр I отклонил это предложение и послал своих адъютантов к колоннам с приказом о наступлении в 10 часов утра.
«Некоторые приближенные советовали Наполеону сжечь предместья Лейпцига и обороняться за городскими стенами» [180. С. 686]. Но император предпочел отступить.
В то время как французская армия в толчее протискивалась через западные Рандштадтские ворота и сам Наполеон лишь с трудом смог выбраться из города, русские войска под командованием генералов Ланжерона и Сакена захватили восточный пригород Халлес, пруссаки под командованием Бюлова — пригород Гриммас, а южные ворота Лейпцига, Петерстор, были взяты войсками Беннигсена. Войска Барклая-де-Толли вышли к заставе Ветряной мельницы и воротам Сандтор.
Паника среди оставшихся защитников города достигла апогея, когда вдруг был взорван каменный мост через Эльстер, перед Рандштадтскими воротами. Между тем внутри города оставалось еще около 30 тысяч французов, в том числе маршалы Макдональд и Понятовский, генералы Рейнье и Лористон.
Что это было? Предательство? Вовсе нет… Как пишет Анри Лашук, «просто один капрал инженерных войск потерял голову» [80. С. 687].
Дело заключалось в том, что Наполеон возложил ответственность за подготовку моста к уничтожению «на ненадежного человека — гвардейского генерала Дюлолуа. Тот, в свою очередь, перепоручил эту задачу некоему полковнику Монфору, который вскоре решил, что мушкетные пули свистят очень уж близко, и покинул свой пост, оставив какого-то жалкого капрала в одиночестве со всеми подрывными зарядами. Это несчастное существо почему-то ударилось в панику в час дня и без малейшей нужды взорвало мост, несмотря на то, что он был запружен французскими войсками. Эта преступная ошибка превратила успешную операцию отхода в стихийное бедствие» [147. С. 569].
Как свидетельствует барон Марбо, «катастрофа была полной и ужасной! <…> После взрыва моста многие французы, отрезанные от пути к отступлению, бросились в Эльстер, чтобы его переплыть. Многим это удалось. Среди них был и маршал Макдональд. Но огромное количество наших солдат и офицеров, в том числе и князь Понятовский, погибли, потому что, переплыв через реку, они не смогли взобраться на крутой берег реки, к тому же с противоположного берега в них стреляли вражеские пехотинцы» [87. С. 682].
«Порождающее смятение и панику известие об уничтожении переправы быстро распространилось среди войск, отступавших к реке и еще продолжавших оборонять Лейпциг. Ветераны вспоминали о Березине…» [80. С. 687].
К часу дня Лейпциг был полностью взят союзными войсками.
* * *
Французская армия, по разным оценкам, потеряла под Лейпцигом от 60 тысяч до 70 тысяч человек. В частности, по мнению Дэвида Чандлера, потери составили 38 000 человек, и 7 (19) октября «в руки союзников попало еще 30 000» [147. С. 569]. Было убито четыре генерала, ранено два маршала и «великое число генералов», в плен взяты король Саксонский, два корпусных начальника Рейнье и Лористон, 20 дивизионных и бригадных генералов.
Как уже отмечалось, среди погибших оказался и Юзеф Понятовский, получивший свой маршальский жезл лишь за два дня до этого рокового дня. Кроме того, союзникам достались в качестве трофеев 325 орудий, 960 зарядных ящиков, большая часть обоза и транспорта [147. С. 569].
Потери союзников, по данным Дэвида Чандлера, равнялись 54 тысячам человек [147. С. 569].
Войска Барклая-де-Толли в штурме Лейпцига 7 (19) октября участия не принимали. «Сам Михаил Богданович стоял у дороги в Гриммау вместе с союзными монархами и ждал донесения о падении Лейпцига, но донесения все не было. И тогда оба императора и король решили въехать в город, где все еще шли бои» [8. С. 483].
Михаил Богданович въехал в Лейпциг вместе с императором Александром, и в этом сражении он был одним «из главнейших виновников победы» [11. С. 371]. Эти его новые заслуги были достойно награждены — возведением в графское достоинство Российской империи.
Находившийся при Барклае-де-Толли Арсентий Андреевич Закревский, получивший чин генерал-майора всего за три недели до Лейпцигского сражения, на следующий день стал генерал-адъютантом.
Глава восьмая
Кампания 1814 года
Война на Французской земле
Итак, кампания 1813 года завершилась для Наполеона неудачно, а уже в январе 1814 года союзные армии перешли через Рейн и вторглись на территорию Франции.
Состояние французской армии на тот момент было критическим: готовых к бою солдат у Наполеона осталось всего около 47 тысяч человек. У вторгшихся в пределы Франции союзников их было в пять раз больше, и еще почти 200-тысячные подкрепления шли разными дорогами им на подмогу. Все страшно устали от войны, но Наполеон — теперь уже один против всей Европы — как ни странно, был энергичен и рвался в бой. Чтобы противостоять нашествию, он «должен был сотворить настоящее чудо» [80. С. 693]. И кажется, это ему удалось…
15 (27) января он выбил русские войска генерала С. Н. Ланского из Сен-Дизье. 17 (29) января при Бриенне была одержана новая победа над пруссаками и русским корпусом генерала Ф. В. Остен-Сакена. Сразу после этого Блюхер поспешил на юго-восток к Бар-сюр-Об, где были сосредоточены главные силы князя Шварценберга.
В это время Барклай-де-Толли хотя и носил звание Главнокомандующего, но непосредственно руководил только русско-прусским резервом, при котором он и находился, передавая ему распоряжения, шедшие от князя Шварценберга. Резерв этот шел во втором эшелоне.
Влияние же Барклая-де-Толли на русские боевые корпуса ограничивалось общим надзором за административной и хозяйственной частями. Да и то, как он мог осуществлять надзор, если русские войска находились в составе разных армий, а в них Михаилу Богдановичу никто не обязан был подчиняться?
По словам биографа Барклая-де-Толли В. Н. Балязина, трудность управления союзными войсками усугублялась великой национальной «чересполосицей». Все это приводило к тому, что из-за настоящего «вавилонского смешения языков» Михаил Богданович «часто не знал конкретного хода дел в союзных армиях и подлинного состояния русских войск. До него доходили сведения о пренебрежении союзников своими обязательствами перед русскими, о плохом снабжении русских солдат и офицеров. Он делал все, что мог, но далеко не всегда его усилия оказывались эффективными» [8. С. 487].
Союзники располагали между Шомоном, что на Марне, и Бар-сюр-Об силами в 120 тысяч человек. У Наполеона в этот момент было чуть больше 36 тысяч человек, но он решил не отступать, а принять бой. Сражение при Ла-Ротьере началось рано утром 20 января (1 февраля) и шло до поздней ночи.
«Все время продолжалась метель, напоминая немногим выжившим французским и русским ветеранам об Эйлау в 1807 году. До четырех часов дня казалось, что французы смогут противостоять давлению, но затем их левый фланг начал рассыпаться под возобновленной атакой сил генерала Вреде. В тот самый момент прибывшие свежие войска Барклая едва не выбили французов из Ла-Ротьера.
Наполеон быстро заметил опасность. Кризис угрожал одновременно обоим флангам, и императору было необходимо найти решение трудной задачи. Как всегда, он оказался на высоте положения. Силами головной дивизии Нея он контратаковал Барклая и вернул себе контроль над Ла-Ротьером» [147. С. 583].
Однако превосходство союзников в численности не могло не сказаться, и французы, потеряв около шести тысяч человек и 50 орудий, начали отступать. Союзники потеряли при Ла-Ротьере чуть менее пяти тысяч человек (по мнению Анри Лашука, «при Ла-Ротьере каждая из сражавшихся сторон потеряла по 6000 человек» [80. С. 717]).
За сражение при Ла-Ротьере Барклай-де-Толли был награжден золотой шпагой, украшенной лаврами и бриллиантами.
После Ла-Ротьера Наполеон, никем не преследуемый, перешел через реку Об и, отступая на запад, 22 января (3 февраля) вошел в город Труа, расположенный на берегу Сены. Его положение оставалось крайне опасным, ибо подкреплений подходило мало и поступали они крайне медленно, гораздо медленнее, чем того хотелось бы Наполеону.
По мере возрастания опасности император французов становился все деятельнее. 29 января (10 февраля), после нескольких быстрых переходов на северо-запад, он напал на стоявший у Шампобера отряд генерала З. Д. Олсуфьева и разбил его наголову. По словам А. И. Михайловского-Данилевского, «мы потеряли под Шампобером до двух тысяч убитых и пленных и девять орудий; но в бюллетенях Наполеона, возвестивших о сем деле, сказано, что он отбил 40 пушек, взял в плен шесть тысяч человек, а остальных потопил в прудах и озерах» [99. С. 114]. По мнению Анри Лашука, русские потери составили 1200–1500 человек, и еще 1837 человек, включая самого генерала Олсуфьева, были взяты в плен [80. С. 724].
На другой день Наполеон повернул от Шампобера к Монмирайю, где стояли русские и пруссаки. Сражение при Монмирайе, происшедшее 30 января (11 февраля), закончилось его новой блестящей победой. Союзники потеряли в этот день до 3700 человек, а Наполеон — около двух тысяч человек. Союзники поспешно отступили с поля боя, оставив 6 знамен, 26 орудий и около двухсот повозок [80. С. 729].
Потом Наполеон резко двинулся на север, и битва при Шато-Тьерри 31 января (12 февраля) вновь завершилась его победой. Более того, если бы не ошибочное движение и опоздание маршала Макдональда, дело кончилось бы полным истреблением сражавшихся у Шато-Тьерри союзных сил. 2 (14) февраля Наполеон уничтожил авангард Блюхера у Вошана: здесь пруссаки потеряли около девяти тысяч человек.
6 (18) февраля произошло новое сражение при Монтрё — на юго-западе от Вошана, и опять союзники, потеряв шесть тысяч человек и 15 пушек, были отброшены на сорок миль к югу. Французы потеряли примерно 2500 человек [147. С. 593].
Но, несмотря на поражения, союзники не падали духом: слишком многое было поставлено на карту. Блестящие, следующие одна за другой победы Наполеона заставляли их с тревогой думать о том, что же будет, если этот человек, которого они единодушно и уж давно считали первым полководцем всемирной истории, останется на престоле, отдохнет, соберется с новыми силами? Кто справится с ним тогда — через год или через два?
К началу марта у Наполеона было уже больше 75 тысяч человек, из них 40 тысяч он выставил заслонами против отступившего князя Шварценберга, а с 35 тысячами устремился за Блюхером, который сам чуть было не попал в плен. Но, спасшись от плена, Блюхер не ушел от сражения: 23 февраля (7 марта) Наполеон настиг его у Краона — на северо-востоке от Монтрё, гораздо севернее Вошана, и завязал бой с выдвинутым ему навстречу корпусом генерала М. С. Воронцова. Итог дня: русские потеряли пять тысяч человек, французы — на 500 человек больше [147. С. 599]. А тем временем вся армия Блюхера сосредоточилась еще севернее, у Лаона. 25–26 февраля (9—10 марта) Наполеон предпринял попытки выбить союзников из лаонской позиции, но попытки эти не удались. Потеряв около девяти тысяч человек, Наполеон отвел свои войска на юго-запад, к Суассону.
В это же время маршалы Удино и Макдональд, которым было приказано следить за князем Шварценбергом, были отброшены в район Прованса.
Не успев отдохнуть и не дав отдохнуть своей армии после безрезультатного сражения у Лаона, Наполеон, который, «несмотря на угнетающую обстановку, был преисполнен боевого духа» [147. С. 601], бросился на вошедший в Реймс 15-тысячный русско-прусский отряд под начальством русского генерала графа Сен-При. 1(13) марта Наполеон неожиданно ворвался в Реймс, наголову разгромив противника — при этом сам Сен-При был убит. После этого Наполеон двинулся на юг для встречи с князем Шварценбергом.
Она произошла 8 (20) марта у Арси-сюр-Об. У Наполеона было около 30 тысяч человек, у Шварценберга — около 90 тысяч. Сражение, в котором принимал участие и Барклай-де-Толли, длилось целый день, французы нанесли союзникам большие потери, но преследовать Шварценберга сил уже не было, и Наполеон, контратакованный гренадерами Н. Н. Раевского и кирасирами принца Евгения Вюртембергского, был вынужден уйти обратно за реку Об.
После сражения при Арси-сюр-Об Наполеон со своей 50-тысячной армией задумал зайти в тыл союзников и напасть на их пути сообщения. При этом Париж был оставлен практически неприкрытым, и вот тут-то союзники решили рискнуть: воспользоваться тем, что Наполеон далеко на востоке, и идти прямо на французскую столицу, рассчитывая захватить ее раньше, чем император французов успеет лично прийти на ее защиту.
* * *
Родилась эта идея следующим образом. Сначала князь П. М. Волконский, находившийся при императоре Александре в качестве начальника Главного штаба, пошел к государю и доложил, что, на его взгляд, сейчас было бы выгоднее идти на Париж, нежели продолжать преследовать Наполеона. Когда он пространно развил свою мысль, император приказал позвать к нему генералов Барклая-де-Толли, Дибича и Толя. Когда те вошли, император сказал:
«— По соединении наших армий представляются нам два случая: первый — идти на Наполеона и в гораздо превосходнейших силах атаковать его, второй — скрывая от него наши движения, идти прямо на Париж. Какое ваше мнение, господа?
Обратясь к графу Барклаю-де-Толли, император велел ему первому изложить свои мысли. Михаил Богданович, посмотрев на карту, сказал:
— Надобно следовать за Наполеоном и напасть на него.
Сначала все были с ним согласны за исключением И. И. Дибича. Он советовал совершить нападение на Париж. Князь П. М. Волконский возразил:
— В Париже находятся 40 000 национальной гвардии и остатки разных полков; в окрестностях Парижа стоят корпуса маршалов Мортье и Мармона. Все сии войска составляют 90 000 человек, притом, идя за Наполеоном, мы должны оставить сильный арьергард для их отражения. Потому лучше соединиться нам с Силезской армией и отрядить за Наполеоном значительный корпус конницы и несколько полков пехоты, приказав им для большего удостоверения, что будто мы за ними идем с армией, заготовлять везде квартиры государю; самим же нам направиться прямо на Париж. Следуя таким образом, надобно атаковать Мортье и Мармона, где они с нами ни встретятся. Мы разобьем их, потому что мы сильнее, а с Наполеоном будем расходиться каждый день на два марша» [97. С. 20–21].
Мнение князя Волконского было одобрено императором, а генерал Дибич сказал:
«Если Вашему Величеству угодно восстановить Бурбонов, то, конечно, лучше будет обратиться обеим армиям на Париж» [22. С. 472].
«Здесь речь идет не о Бурбонах, — возразил император, — а о свержении Наполеона» [22. С. 472].
После все просчитали на карте, за сколько маршей можно прибыть к Парижу, и нашли, что по овладении им останется еще достаточно времени, чтобы принять надлежащие меры к встрече Наполеона, если он решится подойти.
Когда кончился военный совет, император Александр, желая сообщить свое решение королю Пруссии и князю Шварценбергу, поехал к Витри.
Корпуса союзников располагались вокруг Витри: граф Вреде стоял у Мезона, генерал Раевский — у Друльи, кронпринц Вильгельм Вюртембергский (с 1816 года — король Вюртемберга) — у Бласи, Барклай-де-Толли с резервом — при Курдеманже. Только граф Гиулай оставался возле Арси-сюр-Об.
Париж взят!
Прямой путь на Париж загораживали только маршалы Мармон и Мортье, но у них в общей сложности было не 90 тысяч, как думали многие, а не более 25 тысяч человек, да и то это в основном были не регулярные войска, а неопытные новобранцы и национальные гвардейцы. Фактически они оказались брошены Наполеоном на произвол судьбы. Сражение при Фер-Шампенуазе 13 (25) марта не могло не закончиться их полным поражением.
Барклай-де-Толли в этом сражении «принял деятельное участие» [11. С. 377]. Итог этого дня был совершенно фантастическим: 13-тысячная русская кавалерия наголову разбила французскую пехоту. Две дивизии Национальной гвардии были уничтожены практически целиком. Изрублено и расстреляно было от 3000 до 6000 французов: изуродованные трупы никто не считал, примерную цифру вывели потом на основании рапортов французских офицеров. Было захвачено 80 пушек (почти вся артиллерия Мармона и Мортье), 200 зарядных ящиков, весь обоз и парки [99. С. 354]. В плен русским сдалось около 10 тысяч человек — в основном обезумевших от ужаса новобранцев. Похвалив за храбрость и накормив из русских котлов, Барклай-де-Толли потом великодушно распустил их по домам. «Потеря союзников простиралась до 2000 человек» [99. С. 354].
Генерал Михайловский-Данилевский так оценивает значение этой победы:
«Фер-Шампенуазское сражение достопримечательно тем, что было ведено нами на марше, без всякого предварительного распоряжения, одной конницей против двух пехотных корпусов. Диспозицией назначено было идти в тот день из Витри до Фер-Шампенуаза, что составляет тридцать верст. Не зная, что маршалы Мортье и Мармон находились очень близко от Витри, мы не полагали встретить неприятелей, и хотя появление их было нечаянно, однако же, сражаясь с ними весь день, союзные армии достигли места, назначенного им диспозицией. Наша пехота не сделала ни одного выстрела и только следовала за конницей, покрывшей себя славой. Ее было в деле тысяч тринадцать, большей частью русской. Главная честь победы принадлежит графу Палену. Он первый открыл неприятеля, первый атаковал, до вечера не переставал теснить французов и отбил наибольшее число трофеев. Фер-Шампенуазская победа особенно важна тем, что способствовала скорейшему овладению Парижем. Если бы Мортье и Мармон не лишились в сем сражении половины войск, составлявших корпуса их, и 80-ти орудий, то перед столицей могли бы они держаться долее, остановить несколько времени союзников под стенами ее и дать Наполеону возможность приблизиться к ней. Наполеон опоздал к Парижу немногими часами, а если бы он успел прийти, то вероятно истощил бы все средства обороны. Потому поражение французов под Фер-Шампенуазом должно почитать преддверием покорения Парижа и падения Наполеона» [99. С. 354–355].
Наполеон опоздал. Почти 150-тысячная армия союзников, оставив Наполеона далеко на востоке, 17 (29) марта подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвилль.
* * *
О настроениях, царивших в Париже, маршал Мармон написал в своих «Мемуарах» следующее:
«Жители Парижа мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвилля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота Национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника» [163. С. 270].
Падение Парижа «уже не могло быть отсрочено» [147. С. 607].
Маршал Мармон возглавлял оборону Парижа от Марны до высот Бельвилля и Роменвилля, а маршалу Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены. Войск у того и другого было так мало, что выполнение задачи выглядело маловероятным.
Союзники подошли к Парижу с севера и с востока тремя колоннами: правую — Силезскую армию вел прусский фельдмаршал Блюхер, центральную — Барклай-де-Толли, а левая колонна под командованием кронпринца Вильгельма Вюртембергского двигалась вдоль правого берега Сены.
Барклай-де-Толли возглавил боевые действия в центре и на левом фланге союзников. Союзники спешили овладеть Парижем до подхода армии Наполеона, поэтому Михаил Богданович не стал дожидаться сосредоточения всех сил для одновременного штурма со всех направлений.
Одним из первых перешел в атаку генерал H.H. Раевский. Выделенный из его войск сильный отряд в шесть часов утра 18 (30) марта пошел на Пантен и к лесу между этой деревушкой и Роменвиллем, а сам генерал Раевский с пехотой князя Горчакова и кавалерией графа Палена 1-го пошел на штурм высот Роменвилля. Как обычно, гвардия оставалась в резерве.
Но французы сумели предупредить атаку Раевского. Зная, что Пантен и Роменвилль составляют ключ их позиции, они сами вознамерились овладеть ими и были в полном движении, когда принц Евгений Вюртембергский приближался к Пантену. Угадав замысел противника, принц оставил в этом селении одну дивизию, а с другой пошел навстречу французам, к холму за Пантеном. Фактически корпус генерала Евгения Вюртембергского, племянника вдовствующей императрицы Марии Федоровны, один вынужден был выдержать кровопролитный бой, в котором потерял только убитыми до 1500 человек. После этого принц запросил подкреплений, известив Барклая-де-Толли следующей запиской:
«Второй корпус обрекает себя на жертву. Подумайте о нас и помогите нам» [151. С. 414].
Михаил Богданович отвечал:
«С благодарностью признаю вашу решимость. Гренадеры готовы подкрепить вас» [151. С. 414].
Решительные действия Барклая-де-Толли, пославшего вперед две дивизии 3-го гренадерского корпуса, во многом способствовали общему успеху сражения под Парижем. Он ввел в бой резерв и «немедленно определил жребий сражения» [99. С. 398].
Михаил Богданович велел 2-й гренадерской дивизии И. Ф. Паскевича подкрепить левый фланг генерала Раевского, а 1-й гренадерской дивизии П. Н. Чоглокова — двинуться на высоту, к лесу между Пантеном и Роменвиллем. Вслед за гренадерами были посланы в Пантен прусская и баденская гвардия. Подкрепление это сыграло свою позитивную роль: остановив французов, гренадеры начали их теснить и, в конечном итоге, «дожали» до Менильмонтана и Бельвилля, где противник мог рассчитывать на прикрытие сильных батарей.
После этого Барклай-де-Толли приказал приостановить наступление, ожидая вступления в дело запоздавшей Силезской армии Блюхера и войск кронпринца Вильгельма Вюртембергского. Однако выяснилось, что Блюхер слишком поздно получил диспозицию и не смог занять назначенных ему мест, а кронпринца нельзя ожидать ранее чем через несколько часов.
Позднее Блюхер оправдывался тем, что его армия запоздала с началом штурма из-за канала Урк, который не был нанесен на карты и который пришлось долго и трудно форсировать.
У А. И. Михайловского-Данилевского читаем:
«Сбив неприятеля с высот между Роменвиллем и Пантеном, граф Барклай-де-Толли приказал полкам, большей частью рассыпанным в стрелках, собраться и остановить дальнейшее наступление, надеясь, что приближение Силезской армии и наследного принца Вюртембергского даст средства овладеть Бельвиллем с меньшим пожертвованием людей и времени. Он также подкрепил пехоту Астраханским и Псковским кирасирскими полками, которые сделали две удачные атаки на стрелков, прогнали их до Бельвилльских батарей и взяли в плен французского генерала. Тем кончилось первое действие битвы, где ни правое, ни левое крыло союзных армий не принимали участия и дрались одни русские» [99. С. 401].
Лишь примерно в одиннадцать часов корпуса Йорка и фон Клейста приблизились к укрепленному селению Лавилетт, что на севере от Парижа, а корпус А. Ф. Ланжерона пошел на Монмартр, высокий холм, господствующий над Парижем.
Когда у Лавилетта разгорелся упорный бой, французы возобновили нападение на Пантен, но прибытие Силезской армии решило судьбу битвы.
Именно в это время, наблюдая с Монмартрского холма огромное превосходство союзных сил, командующий французской обороной Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона, решил покинуть поле боя…
* * *
Примерно в час дня колонна кронпринца Вильгельма Вюртембергского перешла Марну и атаковала крайний правый фланг французской обороны с востока, пройдя через Венсеннский лес и захватив селение Шарантон.
В это же время Барклай-де-Толли возобновил наступление в центре, и вскоре пал Бельвилль.
Князь Горчаков взял Шарон, дивизия генерала Д. И. Пышницкого из корпуса Евгения Вюртембергского выбила французов из Пре-Сен-Жерве, захватив 17 орудий, туда же ворвался и генерал А. П. Ермолов, взяв 10 пушек, а корпус М. А. Милорадовича отбил у французов 7 орудий на Менильмонтане.
«В ту минуту главными помощниками графа Барклая-де-Толли были генералы, имена коих никогда не умрут в русской армии, граф Милорадович и Раевский. Милорадович командовал резервами, состоявшими из гвардейского и гренадерского корпусов и бригады прусской и баденской гвардии; у Раевского были корпуса принца Евгения и князя Горчакова» [99. С. 405].
Тем временем пруссаки Блюхера наконец-то выбили французов из Лавилетта.
У А. И. Михайловского-Данилевского читаем:
«В союзных армиях выбыло из строя в Парижском сражении 9093 человека; в том числе 153 вюртембергца, 1840 пруссаков и 7100 русских. Потеря была бы менее значительна, если бы Блюхер своевременно получил диспозицию к атаке; тогда Барклай-де-Толли произвел бы нападение совокупно с ним, французы были бы принуждены раздробить силы свои на всем протяжении боевой черты и не могли бы в продолжение большей части утра обращать войска туда, где исключительно находились русские. Хотя в союзных армиях состояло до ста тысяч человек, а у французов сорок пять тысяч, количество сражавшихся с обеих сторон войск с пяти часов утра до одиннадцати было почти одинаково, ибо Силезская армия вступила в бой незадолго до полудня, а наследный Вюртембергский принц, имевший в резерве графа Гиулая, не прежде второго часа открыл огонь. Сверх того, во время боя Раевского и Барклая-де-Толли с Мармоном выгоды местоположения были совершенно на стороне неприятеля, давая ему тем значительный перевес над нами. Следственно, французы напрасно утверждают, что сто тысяч союзников, сражаясь весь день, едва могли превозмочь войска, в половину малочисленнейшие. Когда все сто тысяч вступили в дело, победа была решена скоро; трофеями были: поле сражения, 86 орудий, 2 знамени, 1000 пленных и, наконец, сдача союзникам Парижа» [99. С. 419–420].
Французы потеряли «до 4000 человек, еще около 1000 попало в плен» [80. С. 791].
К этому можно добавить следующее: атака на Париж была подготовлена из рук вон плохо. Союзное командование не показало нужного единства, оно предпочитало действовать числом, а не умением, но при этом бросало в самое пекло исключительно русские войска. В результате, русские понесли очень большие потери, составившие 78 процентов от общих потерь союзников.
Тем не менее на всех направлениях союзники рано или поздно вышли непосредственно к городским кварталам, и вот уже бои закипели на улицах Парижа. Видя это, маршал Мармон, желая спасти многотысячный город от разрушения, отправил парламентеров к русскому императору. Александр I ответил, что «прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица» [99. С. 410].
* * *
В ночь с 18 на 19 (с 30 на 31) марта маршал Мармон, посчитав дальнейшее сопротивление бессмысленным, заключил с союзниками перемирие и отвел остатки своих войск на юг от столицы.
Вот этот-то факт, кстати сказать, и инкриминируется Мармону. Очень многие историки утверждают, что он сдал Париж, встав на путь предательства. Очень часто при этом употребляются такие слова, как «измена» и «капитуляция». А. З. Манфред, в частности, утверждает, что Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику» [86. С. 664]. Только вот вопрос: почему в том же самом не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном и тоже согласившийся на сдачу Парижа? Вопрос без ответа.
Войска в Париже находились под командованием Жозефа Бонапарта. Видя, что дальнейшее сопротивление не имеет больше смысла, маршал Мармон решил срочно связаться с Жозефом Бонапартом, но того на месте уже не оказалось.
В своих «Мемуарах» маршал Мармон пишет:
«Я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: “Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними”» [163. С. 244].
Это очень важное заявление. Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.
Эта версия находит свое подтверждение у биографа Наполеона Виллиана Слоона, который пишет, что «Жозеф, именем императора, уполномочил Мармона вступить в переговоры» [122. С. 541], а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти во что бы то ни стало Париж от разграбления» [122. С. 541].
Почему же Жозефа Бонапарта никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Еще один риторический вопрос…
* * *
Пока договаривались с французскими маршалами о сдаче Парижа, император Александр некоторое время оставался на Бельвилле и Сен-Шомоне. Потом он объезжал стоявшие вблизи полки, поздравлял их с победой и одновременно с этим произвел Барклая-де-Толли, стоявшего в Роменвилле, в генерал-фельдмаршалы.
Произошло это 19 (31) марта 1814 года. Как видим, Михаил Богданович очень долго добивался очередных офицерских чинов, но всего за семь лет проделал стремительный путь из генерал-майоров в генерал-фельдмаршалы.
Это было высшее воинское звание в России, которое, согласно Табели о рангах, равнялось канцлеру и действительному тайному советнику 1-го класса в гражданской службе. Барклай-де-Толли стал генерал-фельдмаршалом в 56 лет. Для сравнения: Н. И. Салтыков им стал в 60 лет, Н. В. Репнин — в 62 года, А. В. Суворов — в 65 лет, М. И. Кутузов — в 67 лет, а А. А. Прозоровский — в 75 лет.
* * *
Капитуляция Парижа была подписана в два часа утра 19 (31) марта 1814 года в селении Лавилетт. К семи часам утра, по условию соглашения, французская регулярная армия должна была покинуть Париж. А в полдень того же дня части союзной армии — главным образом русская и прусская гвардия — во главе с императором Александром триумфально вступили в столицу Франции.
Через день по вступлении союзников в Париж генерал-фельдмаршал Блюхер, заболев, сложил с себя звание главнокомандующего Силезской армией, и она, по желанию прусского короля, 21 марта (2 апреля) была передана Барклаю-де-Толли. Начальство над русско-прусскими резервами перешло к цесаревичу Константану Павловичу.
С восстановлением Бурбонов на французском престоле, новый король Людовик XVIII возложил на Михаила Богдановича звезду и ленту ордена Почетного легиона, а король шведский Карл XIII прислал ему Орден Меча 1-й степени.
* * *
18 (30) мая 1814 года был подписан Парижский мирный договор. После заключения мира Барклай-де-Толли сопровождал императора Александра в Лондон, а по возвращении оттуда удостоился чрезвычайно лестного рескрипта от прусского короля.
К осени русские войска возвратились в Россию, и Главной квартирой Михаила Богдановича сделалась Варшава. Связано это было с тем, что 28 октября граф Барклай-де-Толли был назначен Главнокомандующим 1-й армией, расквартированной в Польше. В состав этой армии вошли шесть армейских корпусов, два гренадерских и несколько кавалерийских дивизий.
К сожалению, понесенные труды, раны и огорчения, испытанные в Отечественную войну, сказались ослаблением сил графа, вследствие чего он просил позволения удалиться на некоторое время от всех дел, и просьба была уважена императором, написавшим при этом, что вверенная ему армия «никогда и ни в какое время не должна выходить из-под его начальства» [97. С. 338].
* * *
Однако заслуженному отпуску Михаила Богдановича воспрепятствовало бегство Наполеона с острова Эльба — весной 1815 года «отважный изгнанник» триумфально вернулся к власти «с войском, высланным против него» [11. С. 382].
8 (20) марта 1815 года, не встретив сопротивления, Наполеон вступил в Париж. Людовик XVIII бежал в Бельгию, мятежи роялистов, поднятые в защиту Бурбонов, были подавлены решительно и беспощадно.
Вследствие этого Барклай-де-Толли в начале апреля 1815 года повел к Рейну свою 1-ю армию, состоявшую из 225 тысяч человек, и с нею вступил в июне 1815 года в пределы Франции. Вместе с ним шел 7-й пехотный корпус генерала И. В. Сабанеева из 2-й армии Л. Л. Беннигсена.
Русские войска шли во Францию через Галицию, Богемию и Германию. Согласно плану, Барклай-де-Толли должен был выйти к среднему течению Рейна, где ему надлежало соединиться с австрийцами князя Шварценберга.
В это же время из Литвы во Францию спешно двинулась армия П. X. Витгенштейна, а гвардия и гренадеры под командованием М. А. Милорадовича выступили из Санкт-Петербурга. Но принять участие в «великом подвиге ополчения Европы» русским войскам на этот раз не довелось, ввиду быстрого окончания войны поражением Наполеона.
Русские, австрийские и баварские войска были еще на марше, когда пришло это известие: 6 (18) июня 1815 года в битве при Ватерлоо англо-голландская армия Веллингтона и пруссаки Блюхера сообща разгромили Наполеона. 10 (22) июня он вторично отрекся от престола.
Узнав об этом, Александр I писал Барклаю-де-Толли:
«Известие об отречении Наполеона справедливо и генерал Рапп сообщил нам его формально. Но сие происшествие не должно нисколько нас останавливать и мы единогласно решили продолжать военные действия по-прежнему. Нам необходимо иметь в своих руках Наполеона, выдачи коего настоятельно требуем. Мы не можем равномерно терять военных выгод, доселе приобретенных. Итак, с помощью Божией, идем вперед, довершим благое дело! Если крепости будут входить в переговоры с нами, дабы почитать их принадлежащими королю французскому, то подобных сношений не отклонять, а мне немедленно доносить. С благословлением Всевышнего, с пособием таких полководцев, как вы, и с храбростию непобедимых наших войск, надеюсь привести к желаемому концу новую войну и достичь до благодетельного для целой Европы мира» [8. С. 508–509].
Смотр при Вертю
22 июня (4 июля) 1815 года Париж капитулировал. Прусские и английские войска вошли в сданный без боя город, а через два дня туда возвратился и Людовик XVIII.
Русские 3-я гренадерская и 2-я кирасирская дивизии вступили в Париж 29 июля (10 августа), а Главная квартира армии Барклая-де-Толли и почти все его войска тем временем были расквартированы в Шампани, в 150 километрах на северо-восток от Парижа.
Было очевидно, что всем пришедшим русским войскам нет никакого смысла оставаться во Франции, однако император Александр решил, прежде чем они пойдут обратно в Россию, устроить грандиозный смотр, который продемонстрировал бы всей Европе мощь победоносной Русской армии.
Сначала хотели провести этот смотр в первой декаде августа под Фер-Шампенуазом, на месте совсем недавно одержанной победы, однако потом перенесли сроки смотра на конец месяца, чтобы не мешать французским крестьянам при уборке урожая. Было изменено и место его проведения: решено было избрать для него окрестности Вертю, где находилась обширная равнина, словно специально созданная для дефилирования больших масс войск.
Император Александр лично контролировал все, и 26 августа (7 сентября) — в третью годовщину Бородинского сражения — была проведена генеральная репетиция смотра.
Два следующих дня в Вертю прибывали тысячи людей, желавших полюбоваться невиданным дотоле зрелищем. На третий день состоялся и сам смотр. Он «происходил в том же порядке, как и 26-го, с той лишь разницей, что на нем присутствовали многие иностранцы, прибывшие из Парижа, Голландии, Лондона и других мест. Во время церемониального марша государь лично предводительствовал армией и салютовал союзным монархам. Великий князь Николай Павлович вел бригаду гренадер, а великий князь Михаил Павлович командовал пятью ротами конной артиллерии» [11. С. 383].
И. И. Лажечников в «Походных записках русского офицера» описывает смотр при Вертю следующим образом:
«Никогда Шампания не представляла зрелища, какого в нынешние дни она свидетельницею. 24-го нынешнего месяца 165 тысяч русских воинов расположили в ней свой стан. На ровном, как поле, пространстве нескольких верст белеются шатры их в нескольких рядах, блестят оружия и дымятся костры бесчисленные. Веселье и довольство царствуют в сем стане.
После трехдневного отдыха войска начали готовиться к смотру. 26-го числа назначен был опыт смотра сего. Ожидали к нему одного фельдмаршала Барклая-де-Толли; но когда полки и артиллерия построились в каре, государь император нечаянно обрадовал их своим присутствием. Его Величество встречен и сопровождаем был радостным “Ура!” — сим верным отголоском побед и любви русских воинов к царю своему. Движениями войск государь был очень доволен: прекрасный опыт ручался за прекраснейшее исполнение в глазах знаменитых зрителей.
Поля Вертю как будто нарочно образованы природой для смотра многочисленной армии. Расстилаясь с одной стороны на несколько верст гладкою равниною, на которой не мелькает ни одного куста, ни одного скромного ручейка, представляют они с другой стороны остроконечный холм, с которого взор может в один миг обозреть все обширное пространство их.
29-го происходил самый смотр. Первые монархи мира (вместо некоторых из них представители их), первые полководцы нашего века прибыли на поля Шампани быть зрителями и вместе ценителями могущества России. Они увидели в день сей, на какой степени должна стать между государствами сия Царица Севера, чего могут страшиться от сил ее и надеяться от известной правоты ее и миролюбия; они увидели, что ни многолетние войны, ни чрезвычайные средства, употребленные Россией для сокрушения колосса, возвысившегося на могуществе нескольких держав, не могли истощить силы ее; они узрели ныне оные в новом блеске и величии — и принесли ей на весы политики дань изумления и уважения.
В 6 часов утра 163 тысячи русского войска прибыли на равнины Вертю и стали в нескольких линиях в боевом порядке. Монархи и сопровождавшие их полководцы различных держав прибыли вскоре на гору Монт-Эме. В рядах все было слух, тишина и неподвижность; все было одно тело, одна душа! Казалось в сии минуты, что войска были сплочены в неподвижные стены. Начальник и рядовой ожидали удара вестовой пушки (по которой должны были исполняться все маневры). Задымился холм; перун грянул — и все пришло в движение. Музыка, барабаны и трубы загремели во всех линиях, развевавшиеся знамена преклонены долу, и тысячи рук одним мановением отдали честь государям. Вскоре все войско претворилось снова в тишину и неподвижность. Но вестовой перун вновь раздался — и все восколебалось. Линии начали делиться; отрывки их потекли по разным направлениям; пехота и тяжелые орудия ее шли скорым шагом; конница и летучая ее артиллерия неслись, казалось, на крыльях ветра. В несколько минут, с разных пунктов на пространстве нескольких верст, войска прибыли все вместе на места назначения своего и образовали вдруг неподвижный пространный каре, коего передний, правый и левый фасы составляла вся пехота, а задний — вся кавалерия (несколько отдельно от пехоты). В сие время государи съехали с горы и при громогласном “Ура!” объехали весь каре. Потом стали они на месте, удобном для обозрения полков, готовящихся к церемониальному маршу. Войска, построившись в густые колонны, составляя оные из двух батальонов рядом, имея за каждой бригадой свою артиллерию — своя пехота прежде, а потом вся конница — пошли таким образом мимо государей. Порядок и блеск шествия сего многочисленного войска изумили иностранцев тем более, что в числе оного не была и гвардия, сия лучшая, самая блестящая часть Русской армии. <…>
Смотр кончился беглым огнем из 160 тысяч ружей и 600 орудий. Можно вообразить об ужасном громе, ими произведенном. Казалось, земля раздираема была на части, и вся окрестность стонала» [77. С. 276–280].
Знаменитый британский полководец Веллингтон сказал, «что он никогда не думал, что армию можно довести до столь великого совершенства» [11. С. 383].
Прославленный адмирал Сидней Смит добавил:
— Этот смотр есть урок, даваемый императором российским прочим народам [11. С. 383].
Всего в смотре, по данным генерала А. И. Михайловского-Данилевского, было задействовано 150 554 человека — в том числе 87 генералов, 433 штаб-офицера и 3980 обер-офицеров, при 540 орудиях, и он превзошел все ожидания [97. С. 317]. Все полки «были доведены до совершенства», и «в продолжение церемониального марша… никто не сбился с ноги» [11. С. 383].
Император Александр, очень довольный смотром, произнес:
— Я вижу, что моя армия — первая в свете; для нее нет ничего невозможного, и по самому наружному ее виду никакие войска не могут с нею сравниться [11. С. 383].
Княжеское достоинство
«Когда иностранцы, бывшие в Вертю, разъехались, государь лично занимался выбором людей в гвардию и в гренадеры; провел весь день в поле, был отменно весел, подъезжал к каждому полку, приветствовал их и наградил многих генералов. Фельдмаршал граф Барклай-де-Толли возведен в княжеское достоинство» [97. С. 337].
Произошло это 30 августа (11 сентября) 1815 года, причем Михаил Богданович был возведен в княжеское достоинство Российской империи вместе с нисходящим потомством с формулировкой: «За оказанные в продолжение минувшей войны с французами неоднократные важные Отечеству услуги, последствием коих было, наконец, заключение мирного трактата в Париже, и за заслуги по устройству войск, двинутых в нынешнем году во Францию, за заведенный в оных порядок, сохранение строжайшей дисциплины в землях иностранных, чем имя российского воина еще более прославлено, и за воинскую исправность, найденную в войске при сделанном у города Вертю смотре».
Как мы помним, Михаил Богданович получил графский титул «за заслуги в четырехдневном достославном сражении при Лейпциге и новые опыты отличного мужества», а чина генерал-фельдмаршала он был удостоен за взятие Парижа. Но вот чтобы стать князем, ему оказались не нужны ни сражения, ни победы. Достаточно было просто организовать потрясающий по своей красоте парад.
К сожалению, как мы помним, в это время «этот полководец, заслуживший название российского Фабия, начинал уже чувствовать ослабление сил, изнуренных ранами и трудами. Перед началом похода 1815 года он желал на некоторое время удалиться от дел для отдохновения. Государь соизволил на его просьбу, но… движение войск во Францию воспрепятствовало отпуску» [97. С. 338].
* * *
Позже, в январе 1818 года, был Высочайше утвержден необычайно пышный княжеский герб Барклая-де-Толли.
Гербовый щит на нем был помещен на развернутой горностаевой мантии, увенчанной княжеской короной. Он был разделен на четыре части с помещением в разрезе их пятого щитка — фамильного герба: на синем поле золотое стропило с золотыми же крестами, из которых два над стропилом, а третий — под ним, в углу его возвышения. Над этим щитком — золотое поле с российским императорским орлом.
Слева и справа от гербового щита — красные поля: на них справа — фельдмаршальский жезл, а слева — наградная шпага с надписью: «За 20-е января 1814 года». В нижней четверти гербового щита — два серебряных поля, а на них: слева — пушка и знамена, а справа — красная крепость, в воротах которой поставлен стоящий лев с мечом — символом победы.
Щитодержцы — два золотых льва. Гербовый щит украшен графской короной; над нею — три шлема.
Девиз княжеского герба Барклая-де-Толли: «Верность и терпение».
Глава девятая
Мыза Штилицен
От союзников на теперь уже князя Барклая-де-Толли также пролился настоящий дождь из наград и орденов. В частности, Людовик XVIII наградил его орденом Почетного легиона 1-й степени, король Нидерландов Вильгельм I — орденом Святого Вильгельма, король Саксонии Фридрих Август I — Святого Генриха, а принц-регент Великобритании — Орденом Бани 1-й степени. Кроме того, муниципалитет города Лондона прислал в дар полководцу драгоценную шпагу, украшенную бриллиантами.
И все это происходило ровно через три года после того, как Михаил Богданович, полный отчаяния, искал смерти на Бородинском поле и под градом камней проезжал по улицам Калуги…
8 (20) ноября 1815 года союзники по седьмой антифранцузской коалиции подписали второй Парижский мирный договор. Он был намного жестче и унизительнее договора 1814 года: на Францию была наложена контрибуция в 700 миллионов франков, для страны установили границы, которые она имела в 1790 году, а кроме того, в ней был оставлен 150-тысячный оккупационный корпус, содержание которого также было возложено на французов. Однако в дальнейшем эти условия были смягчены в отношении суммы контрибуции и срока оккупации, который реально закончился в 1818 году.
В оккупационные войска был включен корпус графа М. С. Воронцова, а все остальные русские части отправились на родину.
Барклай-де-Толли уехал из Франции в октябре 1815 года, вместе с императором Александром. Он направлялся в Варшаву, где вновь располагалась Главная квартира его армии.
* * *
Но уже в начале декабря 1815 года Александр I пригласил Барклая-де-Толли в Санкт-Петербург. Возвращение его в столицу было триумфальным, о чем Михаил Богданович так писал жене:
«Я приехал сюда 10-го вечером (по старому стилю. — С. Н.), 11-го готовилась торжественная встреча, которую я преждевременным прибытием думал отклонить. Тем не менее, я был встречен у заставы флигель-адъютантом, который имел поручение поздравить меня именем государя с приездом, осведомиться о моем здоровье и сопровождать к назначенному для меня помещению. Там ожидали меня почетный караул Семеновского полка, несколько ординарцев, прекрасно устроенный дом с прислугой, кухней и экипажем от двора.
Я хотел отпустить почетный караул и отблагодарить флигель-адъютанта, но он объявил, что получил приказание состоять при мне все время моего пребывания, и поехал доложить государю о моем приезде. При возвращении он передал самое лестное приветствие от императора и желание его величества, чтобы почетный караул остался» [8. С. 513].
* * *
По окончании официальных церемоний Барклай-де-Толли имел доверительную беседу с государем, а потом он «занял Главную квартиру в Могилеве на Днепре» [11. С. 384], куда было решено перевести штаб 1-й армии.
Приехав в Могилев, Михаил Богданович все свое время отдавал службе и «ревностно старался усовершенствовать все части вверенной ему армии» [11. С. 384].
В 1817 году он сопровождал Александра I в путешествии по стране, предпринятом с инспекционными целями. При этом он продолжал настойчиво внедрять передовые методы обучения войск. В частности, в 1818 году в его армии были изданы «Правила рассыпного строя, или наставление о рассыпном действии пехоты для егерских полков и застрельщиков всей пехоты». Через два года эти правила были дополнены и распространены во всей Русской армии.
* * *
Между тем здоровье князя все более и более ослабевало. «Видя силы свои совершенно изнуренными, он испросил позволение отъехать на теплые воды, надеясь получить излечение» [141. С. 159]. Так посоветовали медики, и Михаил Богданович, получив высочайшее разрешение отойти от дел на два года, отправился на лечение в Карлсбад (Карловы Вары в Чехии).
Однако поездке этой не суждено было состояться. Проезжая через Восточную Пруссию, неподалеку от Инстербурга (ныне — город Черняховск), Барклай-де-Толли почувствовал себя совсем плохо. Он жаловался на боли в груди.
Его перевезли на мызу Штилицен (поместье Жиляйтшен — ныне поселок Нагорное Черняховского района Калининградской области), что в шести верстах от Инстербурга, где он и скончался 14 (26) мая 1818 года, на 61-м году жизни (если считать, что родился Михаил Богданович все же в 1757 году), «к общему сожалению соотечественников и всех тех, кои видели в нем одного из знаменитых полководцев своего времени» [141. С. 159].
* * *
Тело покойного забальзамировали, чтобы отвезти в Россию, а сердце захоронили на небольшом возвышении в трехстах метрах от мызы Штилицен.
Прусский король Фридрих Вильгельм III отреагировал на эту смерть мгновенно. Он выслал в Инстербург почетный караул, и пруссаки сопровождали гроб с телом Барклая-де-Толли до самой русской границы.
Торжественная церемония похорон фельдмаршала состоялась в Риге. Барклай-де-Толли часто бывал в этом городе, ведь в Риге жили его многочисленные родственники, а двоюродный брат Август-Вильгельм Барклай-де-Толли (1752–1826) в трудный для города 1812 год был его бургомистром.
В тот день весь город был в трауре. На мостах висели черные полотнища, а в рижских церквях били в колокола. День был объявлен нерабочим.
Во дворе кирхи Святого Якоба состоялось отпевание и отдание воинских почестей — в присутствии священнослужителей всех конфессий
[55] и гражданской администрации города, а также военного гарнизона под командованием генерал-лейтенанта И. Ф. Паскевича — позже генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Варшавского, графа Эриванского.
* * *
Через пять лет, в 1823 году, недалеко от Бекгофа, лифляндского родового имения вдовы Барклая-де-Толли, был построен великолепный мавзолей. Деревушка, возле которой находится мавзолей, в настоящее время называется Йыгевесте, и находится она на территории Южной Эстонии.
В этот мавзолей, представляющий собой памятник-часовню со склепом и названный впоследствии «Великой гробницей Эстонии», были перенесены останки Михаила Богдановича.
Император Александр назначил Елене Ивановне Барклай-де-Толли, вдове покойного, ежегодную пенсию в 85 тысяч рублей, а император Николай I в 1826 году «увековечил память знаменитого полководца наименованием 2-го карабинерного полка Карабинерным фельдмаршала князя Барклая-де-Толли полком» [11. С. 384].
Елена Ивановна, получившая в 1814 году звание статс-дамы, скончалась в 1828 году. Она была похоронена в Бекгофе, в мавзолее, где погребен ее муж.
Мнение историка А. Г. Тартаковского:
Военный министр и главнокомандующий самой крупной и боеспособной армией стал предметом ожесточенной критики — вплоть до клеветнических, задевавших его честь и достоинство обвинений в измене. Результатом этого явилось, как известно, назначение единым Главнокомандующим М. И. Кутузова, фактическое отстранение Барклая от руководства боевыми действиями и его вынужденный отъезд 22 сентября из армии. И хотя менее чем через полгода он был возвращен на ключевые командные посты, с блеском провел заграничные кампании 1813—1814годов, удостоился наивысших воинских званий, наград и почестей, постигшая его осенью 1812 года опала отбросила мрачную тень на всю оставшуюся жизнь полководца и на его посмертную судьбу. Жаркие, остро национально окрашенные споры 1812 года вокруг отступательной стратегии Барклая и его личности отозвались во всем последующем развитии исторических воззрений, публицистики, литературы.
Трагический разлад Барклая с обществом и сама его величественная фигура с непревзойденной художественной силой запечатлены в гениальном стихотворении Пушкина «Полководец» и в ряде его проницательных высказываний в ходе бурной полемики середины 1830-х годов по поводу оценки заслуг военачальников 1812 года. Суть своей поэтической апологии полководца Пушкин афористически емко выразил в максиме: «Стоическое лицо Барклая есть одно из замечательнейших в нашей истории. Не знаю, можно ли вполне оправдать его в отношении военного искусства, но его характер останется вечно достоин удивления и поклонения».
Прозвучавший в 1912 году вывод военного историка А. Т. Борисевича о том, что «могучими… выразительными стихами великий Пушкин прозорливо прославил “Полководца ” Барклая-де-Толли, но историки все еще медлят “отдать справедливость”», — вывод этот представляется верным отчасти и по отношению к XX веку, ибо еще в 1940–1950 годах историки не только «медлили» отдать Барклаю справедливость, но всячески принижали и замалчивали его полководческие усилия, подвергая его беспримерно грубому поношению. И лишь в последние два-три десятилетия предубеждение к памяти Барклая начало, наконец, хотя и медленно, но устойчиво преодолеваться.
Нельзя не признать, что имя Барклая, как ни одного другого русского военачальника той эпохи, было окружено плотной завесой противоречивых и стереотипных, не подкрепленных фактическими данными суждений, всякого рода «вообразительными сказаниями, догадками и толками», иногда и чисто фантастического свойства. Некоторые же стороны его военно-политической деятельности оказались вовсе скрытыми даже для соприкасавшихся с ним лиц и до сих пор остаются в исторической литературе еще во многом невыясненными.
Одна из причин этого — скудость мемуарных источников. Сам Барклай, избегавший ассоциаций с тяжкими впечатлениями лета и осени 1812 года, своих воспоминаний после войны не записывал и неохотно делился ими с окружающими. Свидетельства современников о полководце разбросаны, как правило, в их обширных мемуарных повествованиях. Воспоминания же, написанные специально о Барклае, насчитываются буквально единицами [134. С. 44–45].
* * *
Мнение адъютанта Барклая-де-Толли, впоследствии — прославленного партизана генерал-лейтенанта А. Н. Сеславина: