Но девушка уже и не думала о той опасности, которая грозила ей. Отец, этот человек, которого она так легко бросила днём, теперь казался ей достойным жалости и спасения. И, если бы надо было отнести его на руках назад, в обжитую часть дворца – даже и под угрозой быть схваченной, посаженной под замок, насильно выданной замуж – она бы сделала это, попыталась бы его спасти…

– Отец… где ты? – звала она тихим голосом, и медленно, бесшумно ступала.

Рядом с Эльрикой шла Ява. Пантера озиралась, была готова вступить в схватку, и погибнуть, защищая свою хозяйку…

Вновь повторился кашель – Эльрика быстрой тенью бросилась на эти звуки и увидела–таки своего отца. Его принесли сюда на золотых носилках, и положили возле той раскидистой яблони, которая накормила своими плодами Эльрику.

Император лежал на бархатных подушках и глядел на Эльрику выпученными, изумлёнными глазами. Вот махнул слабой рукой и простонал:

– Сгинь!..

– Что ты, отец? – спросила девушка, останавливаясь в шаге от него.

Пуддел, вгляделся в неё внимательнее и проговорил:

– Неужели это действительно ты?

– Да. Это я…

Галина Серебрякова

КАРЛ МАРКС

Губы Пуддела дрогнули, и он молвил тем ласковым тоном, который Эльрика от него уже давно не слышала:



– Доченька моя… Ты настоящая… А я сначала подумал, что ты призрак, который пришёл, чтобы забрать меня…

– Нет, папа, не волнуйся, я отнесу тебя обратно, и…

Она хотела сказать: «больше никогда не покину тебя» – но не смогла, потому что такие слова были бы ложью.

Вместо этого Эльрика спросила:

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Что здесь произошло?

Маленький, утонувший в зелени городок Трир очень стар. Легенда гласит, что он основан на целую тысячу лет раньше Рима. Многие столетия город находился под римским владычеством и назывался тогда Колония Августа Тревирорум. Века не сокрушили возведенные рабами мощные, грузные Римские ворота — Порта Нигра. Полуразрушенные башни стоят теперь, как скалы-близнецы. Некогда они были соединены наверху массивным переходом, создававшим большую черную арку. Римляне называли эти ворота Марсовыми, они защищали город Трир с севера.

Пуддел прикрыл глаза и начал говорить так тихо, что Эльрике пришлось наклониться к его губам (да ведь к тому же ещё и ветер свистел, и громы гремели):

В IV веке нашей эры Колония Августа Тревирорум достигла наибольшего могущества и не уступала в роскоши Вечному городу. Тогда же римский император сделал ее своей резиденцией.

Несколько сотен лет спустя, в IX веке, на Трир нагрянули норманны, разгромили его и жестоко расправились с жителями. Город превратился в ничтожную деревушку. Цепкие травы и вьюны обвили развалины древних строений.

– Как ты ни старалась сбить нас с толку, а всё же балдоги взяли твой след, и довели нас до этой залы. Но здесь псы начали истошно лаять и жаться к нам. Да и мы почувствовали, что рядом… – Пуддел закашлялся, и прохрипел. – Да оно и сейчас рядом.

– А что оно такое, папа?

– Я не знаю. Но оно забрало всех, кто здесь был. Всех… Теперь империя погибла; во дворце остался только горбатый Гондусар, его дочь, да ещё несколько женщин… Всех остальных забрало оно… И мы с тобой обречены – оно заберёт нас…

– Нет, папа, не заберёт. Я вынесу тебя отсюда.

Эльрика подняла Пуддела с носилок. Несмотря на объёмистый живот, правитель исчезнувший империи оказался лёгкой ношей – должно быть, в желудке его было совсем пусто…

Но только несколько шагов успела сделать Эльрика, а затем услышала странный шорох. Вновь издала угрожающий и предупреждающий рык Ява, да могла бы и не рычать – и без неё было ясно, что опасность рядом…

Шли годы. Триром завладели католические прелаты и сделали его центром старейшего епископства, а затем город стал резиденцией архиепископа. Трирские архиепископы принадлежали к числу влиятельнейших князей средневековой Германии. Это способствовало возрождению города. Он превратился в место религиозного паломничества. В городе развивались виноделие, ремесла и торговля.

Краем глаза Эльрика увидела некое движение. Быстро оглянулась…

Расположенный на границе между Францией и Германией, Трир неоднократно менял властителей. В пору Тридцатилетней войны его жители сражались то на стороне Франции, Испании, то на стороне немецких государств.

Тьма ещё больше сгустилась. Грозовые тучи полностью обхватили мир–дворец, и даже самые слабые отсветы солнца не проникали в это место.

Как огромный метеорит в застойную заводь, ударила по феодальным порядкам пограничной, почти еще средневековой Рейнландии Великая французская революция. В 1794 году западные земли Германии были присоединены к Франции. Очень многое из того, что преобразило охваченную революцией сопредельную страну, впоследствии распространилось на Трир и всю Рейнскую провинцию.

И только в беспорядочных, то близких, то далёких, то совсем слабых, то достаточно ярких вспышках молний, Эльрика могла видеть окружающее…

Сто маленьких государств и княжеств Рейнландии слились воедино — было создано четыре департамента по типу французских, в том числе Саарский во главе с Триром. В новых департаментах были осуществлены экономические, социальные и политические реформы Великой французской революции и наполеоновской империи. Продажа крестьянам земель церкви и знати, уничтожение всех феодальных повинностей в деревне вызвали быстрый подъем земледелия, а упразднение средневековых цехов, поощрение свободного предпринимательства для буржуазии, отмена внутренних пошлин и открытие французского рынка сбыта в значительной степени способствовали развитию промышленности и торговли. К концу владычества наполеоновской Франции на континенте Рейнская провинция с Рурским бассейном во главе стала наиболее индустриальным районом во всей Европе.



Вот поблизости полыхнула молния, и девушка увидела, что прежде лежавшие на полу тела хэймегонцев и балдогов ползут к провалу в центре залы.

В начале прошлого века Брюккенгассе — в центре Трира — ничем особенным не отличалась от других улиц и переулков. Двухэтажные каменные серые строения были похожи одно на другое. Сады скрывались за высокими оградами, окна — за тяжелыми шторами. Как и во всем городе, многие жители этой улички имели свои огороды, скотные дворы с хлевами. Это придавало Триру, с его двенадцатью тысячами жителей, полудеревенский характер. В сумерки уличка пустела: ее обитатели вели тихую, спокойную, строго размеренную провинциальную жизнь.

В начале 1818 года трирский адвокат Генрих Маркс и его супруга Генриетта, приискивая новую квартиру, прошли на Брюккенгассе и остановились перед домом № 664, принадлежавшим государственному советнику Дагароо. Женщина была в широком салопе, скрывавшем ее беременность, в капоре с лентами, завязанными под подбородком. На мужчине был узкий редингот и цилиндр. Оба внимательно осмотрели жилище снаружи. Единственным малоприметным украшением фасада были латинские цифры и надпись над входной дверью. Они служили как бы метрической справкой и удостоверяли, что дом построен в XVIII столетии церковью Святого Лаврентия. Однако владельцем дома с 1805 года был чиновник Дагароо. Он купил его дешево, когда после введения кодекса Наполеона шла распродажа церковных имений.

Но ползли они не по своей воле. Нечто, похожее на пряди совершенно чёрных волос оплели их ноги и руки, и волокло туда. Сами же жертвы не двигались…

Домохозяин принял всеми уважаемых в городе супругов весьма приветливо и повел внутрь дома. Из прихожей первая дверь вела в комнату, слабо освещенную двумя окнами, но достаточно изолированную и вместительную, чтобы служить кабинетом.

Громко зарычала Ява. Эльрика обернулась и увидела, что одна из этих чёрных прядей выползает из–за ближней колонны. Эльрика быстро положила Пуддела на пол, распрямилась, выставила клинок…

Адвокатская практика юстиции советника Генриха Маркса за последний год значительно расширилась, его большая семья должна была пополниться вскоре еще одним ребенком. Поэтому и было решено переехать в новое, более просторное жилище. Генрих Маркс остался доволен предназначавшейся для него комнатой. Однако в домашних делах решающее слово принадлежало его жене.

Осмотр кухни, верхнего этажа, где предполагались спальни и детские, флигеля, в котором должны были размещаться слуги и приезжие гости, занял немного времени. Прилегающий к дому сад оказался достаточно большим, чтобы в нем резвились дети, цвели голландские тюльпаны и настурции. Из сада открывался замечательный вид на Маркусберг — гору Святого Марка.

Ява прыгнула, вцепилась в этого странного врага когтями, хотела и клыками перегрызть, но не смогла. Эта пантера, несмотря на свою природную силу, вдруг оказалась совершенно беспомощной; дёрнулась пару раз и замолкла… Чёрная вуаль тут же оплела её, потащила к провалу, где канули уже несколько оплетённых хэймегонцев и балдогов.

Дом был взят семьей Маркса в аренду. Здесь 5 мая 1818 года у госпожи Маркс родился третий ребенок, названный Карлом Генрихом. Он появился на свет в угловой комнате второго этажа, выходящей окнами на Брюккенгассе. Мальчик год жил в комнате матери. Потом его сменил родившийся в 1819 году Герман. Карла перевели к старшему брату и сестре. Число детских кроваток неизменно возрастало в доме под номером 664.

Генриетта воспитывала детей строго. Звание матери и жены, возлагавшее на госпожу Маркс множество обязанностей, казалось ей величественным. Генриетта с детства готовилась к нему. В родном Нимвегене, тихом голландском городе, ее учили искусству охранительницы домашнего очага.

Эльрика хотела было броситься на помощь, но тут вскрикнул её отец. Оказывается, ещё один отросток из извивающихся чёрных прядей обхватил его ногу и теперь также тащил к провалу в центре залы.

Дом голландца — в особенности женская его половина — в те годы был закрыт для посторонних. Окна нимвегенских жилищ всегда завешивались тяжелыми шторами, и жизнь обитательниц была строга и уныло-благонравна.

Генриетта происходила из старинной голландской семьи раввинов Пресборк. Она не была особенно одаренным человеком, очень плохо говорила и писала по-немецки, не принимала никакого участия в духовном формировании Карла, но целиком посвятила себя заботам о детях. Она умела искусно стряпать, штопать, стирать, пеленать новорожденных.

Принцесса понимала, что дотрагиваться до этой черноты нельзя, но надеялась, что через клинок ничего не пройдёт. И она из всех сил ударила по той весьма тонкой части вуали, которая держала парализованного Пуддела за лодыжку. Клинок, словно живой, взвизгнул, и, вырвавшись из рук Эльрики, отскочил в сторону; девушка же почувствовала во всём теле одновременно и жжение и холод; её начало трясти…

Когда Генриетта еще была подростком, она слышала каждое утро, как ее отец в горячей молитве благодарит своего сурового бога за то, что тот не создал его женщиной. Но Генриетте жребий жены и матери казался завидным. Она стремилась к тому, чтобы добрым поведением, советом, экономией укрепить благосостояние мужа.

Исаак Пресборк был хорошим отцом, но не дело дочери искать себе избранника. Генриетта, по примеру своей матери и многих поколений женщин ее предков, могла стать женой раввина. Ей пришлось бы тогда обрить волосы, надеть рыжеватый парик с нитяным пробором и вести жизнь традиционно замкнутую и полную унижений. Но случай спас девушку от деспотических служителей иудейского культа и богатых купцов. Ее взял в жены молодой трирский адвокат Генрих Маркс — человек образованный, происходивший, так же как и Генриетта, из семьи знаменитых потомственных раввинов, родословная которых вела к глубокому средневековью.

Надвигалась ещё одна чёрная вуаль: и теперь Эльрика точно видела, что она состоит из множества тонких чёрных волосков, каждый из который шевелился, жил своей жизнью.

Однако судьба Генриха Маркса сложилась необычно для того времени: уже в молодые годы он решительно порвал с родным домом, разошелся со своим отцом — трирским раввином, освободился от гнета ограниченной догматической иудейской религии. Несмотря на одиночество и бедность, он тяжелым трудом проложил себе дорогу к светскому образованию и стал адвокатом. Благодаря широким знаниям в области юриспруденции, либерализму и гуманности Генрих Маркс приобрел значительную клиентуру и известность. Он пользовался уважением у горожан и своих коллег, получил звание юстиции советника и был избран председателем коллегии адвокатов Трира.

Для ученика Руссо и Вольтера, каким был Генрих Маркс, не могло быть различия между Иеговой и Христом. Просвещенный философ, он внутренне был чужд и иудейству и христианству. По примеру Канта он соединил веру и разум в единую категорию высшей морали.

Эльрика пятилась, отступала, но уже не могла двигаться так резво, как прежде. Её тело продолжало трястись, ноги подгибались…

В 1815 году Трир, как и вся Рейнская область, был присоединен к Пруссии, и прусский король приказал в прежних французских областях отстранить евреев от государственных должностей. Генриху Марксу было запрещено заниматься адвокатурой. Он вынужден был креститься и стать лютеранином. Крещение остальных членов семьи было отложено почти на семь лет. Препятствием явилась семидесятилетняя мать Генриха — потомок многих поколений раввинов. Ради нее медлил Генрих Маркс с крещением своих детей, но после ее смерти все дети юстиции советника 17 августа 1824 года перешли в новую веру.

Но вдруг появилось изумрудное свечение. Что это значило? Откуда мог взяться этот странный, и всё усиливающийся, становящийся уже ослепительно ярким свет? Быть может, ещё одна штучка врага? Но нет – не похоже.

Отец Карла был либералом не только в религии, но и в политике. Сторонник конституционной монархии, он верил в добрые намерения прусского короля. Либеральная оппозиция имела в Трире два центральных пункта: Общество для полезных исследований и Литературное казино. Последнее было основано во время французской оккупации, в нем собирался цвет интеллигенции города. В большом здании казино помещалась библиотека, читальня с немецкими и французскими газетами, имелся также просторный зал для концертов, театральных постановок и балов.

Оказывается, чёрным вуалям совсем не нравилось это изумрудное свечение. Они поскорее утащили в провал добычу (в том числе Яву и Пуддела), а оставшиеся замерли, выжидая…

После французской революции 1830 года трирское казино стало центром либеральной оппозиции города. Когда Карлу шел шестнадцатый год, его отец был заподозрен в нелояльности к прусскому правительству и привлечен к следствию, начатому против членов Литературного казино. Дело Генриха Маркса сводилось к тому, что он в 1834 году был одним из организаторов банкета, на котором ораторы в умеренных выражениях просили у короля Пруссии осуществить в стране либеральные реформы. На этом банкете после речей юстиции советника и других пелись недозволенные песни. В тайном доносе офицера, перечислявшего тех, кто пел революционные гимны, указывался и Генрих Маркс.

Раздался грохот и треск. С купола посыпались крупные, толстые куски мрамора и появилось нечто, похожее на изумрудное солнце. Это нечто стремительно надвинулось на тёмные вуали, ударило по ним…

Через несколько дней манифестация в казино повторилась уже по другому поводу, но опять пелись «Марсельеза» и «Парижанка». Участники собрания на этот раз восторженно приветствовали французское трехцветное знамя — символ Великой французской революции.

И снова – треск и грохот. Пол сильно всколыхнулся, его рассекли новые трещины, и Эльрика едва не упала в одну из них, но всё же успела схватиться за край и повисла над пропастью, дна которой не было видно. Из глубины доносился угрожающие шорохи…

Хотя критика в адрес прусского правительства со стороны выступавших была совершенно безобидной, тем не менее публичное проявление свободолюбия было неслыханной дерзостью для того времени, и королевское правительство сочло это крупным политическим скандалом. Трирское казино было поставлено под надзор полиции; один из выступавших на банкете был арестован. Опубликованные в «Рейнско-Мозельской газете» и в «Кёльнской газете» речи и особенно речь Генриха Маркса говорят, однако, о благонамеренности ораторов. Похвалив короля, учредившего сословные собрания, «чтобы правда доходила до ступеней его трона», юстиции советник в заключение сказал:

Конечно, прежде Эльрика без всяких проблем смогла бы подтянуться, выскочить, совершить ещё несколько акробатических номеров, но теперь тело плохо слушалось её. Из всех сил старалась она выбраться наверх, но ничего не получилось…

«Поэтому мы с глубокой верой ожидаем светлого будущего, так как оно покоится в руках доброго отца — справедливого короля. Его благородное сердце всегда остается благосклонным и открытым для справедливых и разумных желаний своего народа».

Камни продолжали вздрагивать, полыхало изумрудным светом, но что происходит там, наверху, Эльрика не могла увидеть. Главным было – удержаться…



Отцу Карла Маркса было 7 лет, когда началась Великая французская революция, 17 — когда Наполеон 9 ноября 1799 года (18 брюмера) совершил переворот, 22 года — когда Бонапарт короновался, и 31 — когда французская армия потерпела окончательное поражение под Лейпцигом во время «битвы народов» в 1813 году. Для Генриха Маркса эти даты были самыми важными вехами его времени, и поэтому слова «свобода», «равенство», «братство», «Робеспьер», «Наполеон», «империя», «война», «сражение», часто употребляемые в доме юстиции советника, вошли в сознание Карла одними из первых.

По щекам Эльрики текли слёзы – это были слёзы жалости к отцу и Яве, которых уже не чаяла увидеть живыми, и это были слёзы бессильной ярости. Она жаждала сражаться, и мне могла…

— Не шали, — говорила проказливому ребенку нянька, — придет Бонапарт и утащит тебя.

Постепенно удары и всполохи умолкли. Даже и громы гремели реже. А Эльрика всё висела, и не могла подтянуться, чувствовала себя беспомощной…

Отец Карла имел обыкновение, вспоминая прошлое, ссылаться на то или иное историческое происшествие, свидетелем которого был. Дети всегда знали, как начнет он повествование о минувшем:

— Это было через неделю после того, как в Трир пришли французы…

И вдруг услышала над собой голос:

— Прошло только полгода со времени термидора, когда мой дядя предложил отправить меня во Франкфурт… Это случилось в день битвы под Ватерлоо.

– Здравствуй. Я помогу тебе.

Софи, Герман и Карл играли в великую войну. Герман хотел быть маршалом Даву. Софи предпочитала Мюрата.

И, подняв голову, увидела, что над трещиной склонился юноша, самый красивый из всех, когда–либо виденных ею. И это было не удивительно, так как среди вырождающихся хэймегонцев она вообще не видела красивых или хотя бы нормальных юношей.

В 1830 году летом юстиции советник рассказал за обедом, что во Франции началась новая революция. Снова у всех на устах было слово «республика». Карл в латинском словаре искал разгадки этого слова. «Республика — дело народное, — перевел он. — Господство народа».

Юноша протягивал к ней руку и говорил сочувствующим тоном:

Генриетта Маркс боялась войны.

– Не бойся – мы отогнали чудище.

— Всегда этим кончается, — говорила она ворчливо.

Потом разговоры о войне поутихли. Карл увидел в иллюстрированном журнале портрет короля Луи Филиппа. Он читал в это время в истории Рима главу о падении республики.

– А кто ты такой? – спросила Эльрика.

Генрих Маркс был склонен к сентиментальности. Он горячо верил в неизбежность исторического прогресса и незыблемость просветительских идеалов. Карл, напротив, с юных лет отличался своим самостоятельным, смелым, волевым характером и гибким, приверженным к отрицанию и анализу умом.

Кроме отца, большое влияние на Карла имел близкий друг юстиции советника, будущий тесть Карла Маркса — Людвиг фон Вестфален.

– Я – Винд, и сейчас познакомлю тебя со своими друзьями…

Семья Вестфаленов переехала в Трир за два года до рождения Карла, в 1816 году. Богатый дом знатного барона, окруженный большим красивым садом, находился на Римской улице, неподалеку от жилища Марксов. Женни Вестфален была дружна с Софи Маркс, а Карл учился в одном классе с Эдгаром Вестфаленом.

Тогда Эльрика подняла к нему свою всё ещё слабую руку, и он помог ей выбраться. И принцесса увидела, что в зале больше нет ни чёрных вуалей, ни хэймегонцев, ни балдогов, ни Явы. Зато возле поглотившего их провала стоял парусный корабль, который пульсировал изумрудным сиянием.

Карл с детских лет отличался безудержной фантазией. Неутомимый на выдумки, мальчик был очень шаловлив. Он не раз запрягал, как лошадок, своих сестер и бегал с ними по широкой песчаной дороге к горе Святого Марка. Девочки охотно подчинялись брату и готовы были в уплату за его чудесные рассказы даже есть пирожки, которые он «пек» для них из грязи.

От носа до кормы в этом корабле было не менее десяти метров; и по всей его поверхности пробегали блики, выражающие бессчётное множество оттенков зелёного цвета. А неподалёку от корабля на переломленной колонне сидела и вычищала свои сияющие мягким золотистым светом перья птица.

Женни Вестфален часто приходила к своей подруге Софи. Она была на четыре года старше Карла. Эта разница в летах сильно сказывалась и отделяла их в детстве; только став юношей и давно покончив с шалостями, Карл робко поднял глаза на прекрасную девушку.

Винд представил своих друзей:

Красавица Женни не могла не поразить столь пылкое воображение, каким обладал Карл. Она была самой очаровательной из принцесс и фей его сказок и мечтаний. Бывало, в детские годы, в доме своего друга Эдгара Карл, забившись в угол гостиной, с нетерпением дожидался той минуты, когда сопровождаемая матерью Женни спустится со второго этажа и пройдет к карете, чтобы ехать на бал.

– Вот это корабль по имени Крылов, он понимает все наши слова и сам умеет разговаривать. Птицу зовут Ашей, она хоть и не умеет говорить, но тоже понимает нас. Наша родина – мир Каэлдэрон. Слыхала о таком?

Юношу Маркса в большом доме Вестфаленов привлекало обилие книг и умная беседа хозяина, всегда внимательно и дружелюбно встречавшего школьного товарища своего младшего сына.

– Нет. В первый раз слышу, – честно ответила девушка.

Обаянию Весгфалена-старшего не легко было противостоять. Всесторонне образованный, хорошо разбирающийся в людях, он был страстным эпикурейцем, преклонявшимся перед античной культурой. Гомер с детства заменил ему библию. Он хорошо знал древнегреческую поэзию и философию, говорил на латинском, древнегреческом, французском, английском и испанском языках. Вестфален любил писателей романтической школы. Он часто читал Карлу и своим детям Гомера и Шекспира.

– Вообще–то, я уже должен был туда вернуться, но сложились определённые обстоятельства. Хочешь расскажу?

Юный Карл полюбил Людвига Вестфалена как своего второго отца, а после окончания университета посвятил ему докторскую диссертацию.

– Можешь рассказать. Меня, кстати, Эльрикой зовут.

В обширной гостиной дома Весгфаленов, с завешанных картинами стен, из овальных рам на Карла глядели предки Людвига фон Вестфалена, историю которых ему иногда в свободные вечерние часы рассказывал хозяин дома. Карл слушал затаив дыхание повести о средневековой Англии. Впрочем, к знатной аристократии относилась только мать Людвига Вестфалена — Женни Питтароо, происходившая из знаменитого шотландского рода Аргайлей, воскрешенных на страницах увлекательных романов Вальтера Скотта. В память бабушки получила свое имя дочь Вестфалена Женни. Отец же Людвига Филипп был всего лишь чиновник при дворе герцога Брауншвейгского. Однако во время Семилетней войны Филипп благодаря стечению многих обстоятельств проявил блистательные военные стратегические способности, получил звание фельдмаршала и был произведен в дворяне. В лагере герцога он встретил молодую шотландскую аристократку красавицу Женни Питтароо и влюбился в нее. Они тогда далеко еще не были ровней. Поэтому молодые люди обручились тайно и обменялись клятвами: она обещала ждать, он — смести все препятствия.

– Ага… Ну так я начинаю рассказывать…

Исключительные способности Филиппа Вестфалена, мужество и знание военного дела обеспечили ему дальнейшее быстрое продвижение. Герцог Брауншвейгский, руководивший операциями на западной границе Германии в войне с маршалами Людовика XV, сделал его своим тайным секретарем и военным советником. Вскоре он получил баронский титул и стал фон Вестфаленом. Год спустя Филипп женился на Женни Питтароо. Их сын Людвиг Вестфален во времена Наполеона поступил на службу во Францию, но из-за принадлежности к знаменитой шотландской фамилии был взят на подозрение французскими властями. В 1813 году его арестовали по распоряжению маршала Даву. После падения Наполеона Вестфален был назначен ландратом Зальцведеля, а в 1816 году — правительственным советником в Трир. Здесь он ведал госпиталями, тюрьмами и благотворительными учреждениями.

– Нет, обожди. Ты лучше скажи, что вы с этой тьмой сделали?

В начале 30-х годов Людвиг Вестфален был крепкий, высокого роста шестидесятилетний человек с большой, красивой, мужественной головой. Будучи аристократом по происхождению, он отличался от большинства представителей своего класса не только образованностью, но и своим прогрессивным мышлением. В известном смысле он был более прогрессивным человеком, чем отец Карла: в то время как Генрих Маркс, живя в XIX веке, все еще продолжал горячо исповедовать идеалы просветителей XVIII века и оставался сторонником вольтеровской просвещенной монархии, Людвиг Вестфален держался более прогрессивных убеждений. Он разделял взгляды романтиков.

– Я, честно говоря, ничего не делал, а вот Крылов…

Романтизм как идейное и литературное течение возник в странах Европы на рубеже XVIII и XIX веков. В лучших своих проявлениях он выдвинул таких писателей и поэтов, как Байрон, Шелли, Гюго, Мицкевич, Рылеев. Прогрессивные романтики, последователем которых считал себя Вестфален, разоблачали уродство буржуазной действительности, критиковали капитализм, в частности за его антинародность. Отстаивая неограниченную свободу творчества, романтики стремились к яркому национальному и индивидуальному своеобразию, к правдивому выражению характера, к постижению богатства человеческих чувств. Они достигли значительно более высокой, чем раньше, ступени познания народной жизни, таящихся в ней источников фантазии и творчества. Они воскресили из забвения Данте, Шекспира, Сервантеса.

И в воздухе музыкой поплыл тёплый, мелодичный голос летучего корабля:

Стремясь к цельности развития человеческой личности и гармоническому общественному устройству, романтики искали новые идеалы, но устремления эти в условиях того времени оставались несбыточными мечтаниями.

– Я не знаю, что это такое было, но оно, чёрное и бесформенное, приползшее из глубин твоего каменного мира, оказывается, боится света, который льётся из меня. Так что никаких подвигов я не совершал. Всё получилось само собой…

В то же время представители реакционного течения в романтизме искали идеал в средневековом прошлом, в монархии и религии, на место разума и логики выдвигали религиозную мистику.

– Но, если оно боится твоего света, то можешь ты преследовать его?

Людвиг Вестфален пробудил у Карла любовь к литературе и особенно к Шекспиру. Он был хорошо знаком с утопическим социализмом Сен-Симона и в разговорах с Карлом старался заинтересовать своего юного друга личностью Сен-Симона и его учением.

– Могу, если там, под поверхностью, есть достаточно туннели, по которым я мог бы пролететь.

Трирская гимназия Фридриха Вильгельма, в которой Карл проучился шесть лет — с 1830 по 1835 год, имела в то время выдающихся учителей: математику преподавал Штейнингер, древние языки — Шнееман, историю и философию — директор гимназии Иоганн Гуго Виттенбах.

– Я думаю, найдутся. Ну что – летим?

В гимназии Карл Маркс получил основательное образование: он изучал древнюю, среднюю и новую историю, древние языки и философию, родной язык и французский, алгебру, геометрию и физику.

Винд молвил:

В последнем выпускном классе Маркс штудировал по латинским подлинникам сочинение Цицерона «Об ораторах», «Анналы» Тацита, оды Горация.

– Честно говоря, совсем не хочется. Уж очень мерзкой показалась мне эта штуковина ползучая. Хорошо, что она уползала.

Платона, Фукидида, Гомера и Софокла он читал по-гречески.

– Но там моя подруга – Ява, и там мой отец. И ещё есть надежда, что они живы, просто не могут двигаться, парализованы. Вот я минуту назад сама едва двигалась, а теперь силы возвращаются ко мне.

В курс истории немецкой литературы входили Гёте, Шиллер и Клопшток.

– Ну раз так, то я согласен, – заявил Винд.

Из французских писателей в последнем классе гимназии изучался Расин и «Размышления о величии и падении Рима» Монтескьё.

С палубы корабля вытянулся мостик, по которому они и поднялись на палубу. Златопёрая Аша просто перелетела туда…

В учебном заведении Виттенбаха господствовал дух либерализма и терпимости. Учителя и некоторые ученики были участниками политических движений, направленных против неограниченной монархии и феодальных порядков тогдашней отсталой Германии. Виттенбах в 30-х годах состоял под полицейским надзором. В 1833 году в гимназии был произведен обыск, во время которого были найдены записи антиправительственных речей и сатирические песни, высмеивавшие ограниченность пруссаков. Один ученик был арестован. После манифестации в Литературном казино в январе 1834 года учителю Штейнингеру было предъявлено обвинение в атеизме и материализме, а Шнееману власти поставили в вину участие в пении революционных песен.

– Ну так, летим? – нетерпеливо спросила Эльрика.

Ответственность за господствовавшие в гимназии либеральные настроения была возложена на Виттенбаха. В связи с этим был назначен содиректор гимназии — реакционер Лерс. Ему было поручено политическое наблюдение за преподавателями и учениками.

– Подожди, – ответил корабль. – Мне надо отдохнуть. Уж очень долго терзала меня эта буря, надо дождаться солнечного света. От него я наберусь сил. Ну а потом – полетим…

В этих не столь значительных, но характерных для того времени происшествиях принимали участие отец Карла и его учителя. Проявление свободолюбия в среде, близкой семье Марксов, способствовало формированию первоначальных политических взглядов молодого Карла.

– Ах, как не хочется ждать! – вздохнула Эльрика.



– Но пока ты можешь выслушать мою историю, – предложил Винд.

Маркс был дружен с немногими гимназистами: не только разница лет, но и различие интересов являлись помехой в его сближении с ними.

– Ладно, рассказывай…

Предпоследний класс — prima — составляли преимущественно великовозрастные ученики. За исключением четверых, в том числе 15-летнего Вестфалена и 16-летнего Маркса, гимназистам давно перевалило за девятнадцать и двадцать. Самому старшему ученику исполнилось 26 лет. Это был чисто выбритый, кряжистый парень. Науки давались ему очень трудно. Он пробыл в школе более 10 лет, порешив, если надо, провести в ней всю жизнь, но добиться свидетельства об окончании. Сын виноградаря предназначал себя духовной карьере. Покуда он открыто возмещал потери от будущей добродетели усиленным потреблением вина. Одноклассников будущий священник держал в повиновении, утвержденном кулаком и руганью, и брал разнообразную дань: от перьев и булочек до ранцев и денег — с несмелых.

На самом деле, Эльрике было очень интересно, что ей расскажет Винд.

В 1830 году, в первый год посещения гимназии, 12-летний сын юстиции советника слыл неутомимейшим проказником. Подвижной, изобретательный в играх, неисчерпаемый в выдумках таинственных историй, он нередко вызывал неудовольствие, даже растерянность у педантичных педагогов. Они невольно отступали перед столь отчетливой волей и бескрайной пытливостью детского ума. С годами смуглый мальчик с черными горящими глазами как будто угомонился.

Школа стала для Карла только тропинкой, ведущей сквозь валежник к большой дороге. Учителя поздравляли себя между тем с мнимой победой — укрощением строптивого духа — и зачислили подраставшего Карла в разряд средних, малообещающих, склонных к лени учеников.

Эдгар Вестфален считался среди педагогов более даровитым и примерным воспитанником. Встречая советника прусского правительства Вестфалена и его холеную, осанистую жену, преподаватели неизменно предрекали их сыну будущность, достойную столь славного имени. Юстиции советнику Генриху Марксу не приходилось слушать особенных похвал Карлу от наставников гимназии Фридриха Вильгельма.



Выпускные письменные экзамены начинались 10 августа, устные — не позднее середины сентября. Затем прочь от постылых кубических гимназических корпусов на улице Иезуитов.

Осенью 1835 года 17-летний Маркс впервые покидает надолго родительский дом и старый милый Трир.

Отец избрал для него Боннский университет. Карл не спорил. Самостоятельная жизнь влекла юношу неизвестностью, обещанием разгадки бесчисленных вопросов, которые он постоянно ставил перед собой. Пять лет равнодушно носил Карл тугой, узкоплечий гимназический мундир, чтобы сменить его, когда придет время, на студенческий, украшенный галунами и фестонами.

До позднего вечера в комнате выпускника горит лампа. Генриетта на цыпочках проходит к сыну с чашкой кофе. Августовская ночь жжет и давит. Лицо Карла желтое от усталости и духоты. Стулья вокруг него завалены книгами и тетрадями.

Укоризненно вздыхая, мать бесшумно приводит комнату в порядок, прячет в шкаф томики Фенелона, Горация, Лесажа, Фукидида, Шиллера, Кольрауша.

Глава 3

«Сколько книг одновременно читает мальчик!» — думает мать с неудовольствием, видя в этом доказательство небрежного ума и неорганизованного характера.

Винд вернулся из приятного, светлого сна. И, хотя уже не мог вспомнить, что именно ему снилось – настроение у него было хорошее. Открыв глаза, он увидел, что сидит на палубе корабля Крылова, прислонившись спиной к мачте, а Эльрика ещё спит, улёгшись головой на его коленях.

Накануне, поднявшись на палубу, они уселись примерно на этом месте, и Винд начал рассказывать. Эльрика внимательно, с интересом его слушала: ведь это были истории из иных миров, из тех миров, на которые она так жаждала попасть…

Вслед за Генриеттой в комнату сына приходит юстиции советник. Стараясь не шуметь, чтоб не разбудить спящих за стеной меньших детей, он садится за стол, перелистывает брошенные тетради. Крючковатые, горбатые уродцы-цифры кривляются на покрытых кляксами страницах.

А Винд увлечённо рассказывал ей. О том, как жил–поживал на Каэлдэроне, как собирал в лесах целебные травы–коренья, и как случайно нашёл на дне озерца яйцо, из которого вылупился летучий парусный корабль, и о своих дальнейших приключениях поведал ей. О том, как занесло его на соседний мир, и о том, как он вернулся домой, затем только, чтобы попрощаться с родными; наврав им, будто отправляет в двухнедельный поход за особо редкими растениями.

— Итак, твое решение твердо?.. — спрашивает Генрих Маркс.

А на самом деле Винд отправился в полёт. За первые пять дней он побывал на пяти мирах, и везде его ждали новые яркие впечатления, и кое–какие приключения. Винд обо всём рассказывал, но здесь мы упустим это…

— Да, юридический факультет, — отзывается Карл. Он облегченно захлопывает религиозный трактат, который читал, готовясь к экзамену по богословию, и кладет книгу поверх потрепанного томика Софокла.

Главное, что на седьмой день, когда уже пора было подумывать о возвращении на Каэлдэрон, они увидели большую грозовую тучу, которая, клубясь и сверкая из своих глубин отсветами молний, весьма быстро двигалась, то поглощая миры, то выпуская их из своих тёмных недр – уже омытых дождём, радостно сверкающих в лучах солнца.

— Ты можешь осуществить и разрушить мои лучшие надежды… — ласково обращается к сыну юстиции советник.

Винд начал подговаривать Крылова пролететь совсем близко от тучи; и, быть может, даже дотронуться до неё. Это была глупая жажда новых сильных впечатлений, попросту – мальчишество.

Волнение Генриха передается Карлу. Он прижимает к седеющей голове свою, сине-черную, и растроганно гладит отцовскую руку.

И, оказывается, в Крылове тоже много было такого мальчишеского, он возражал Винду совсем немного, а потом согласился…

— Мальчику много дано, и мы смеем требовать, чтоб он оправдал наши ожидания, — говорит с обычной категоричностью госпожа Маркс.

Вскоре они подлетели к туче так близко, что уже можно было почувствовать порывы ветра. Этот ветер с каждым мгновеньем крепчал; потом загудел, резко развернул Крылова, а туча стремительно надвинулась и поглотила корабль.



Со всех сторон видны были отсветы молний, но вот солнечные лучи в это место не пробивались. Ветер гудел и выл так сильно, что Винду постоянно приходилось кричать:

Директор гимназии Фридриха Вильгельма в Трире Виттенбах вставал рано. К шести часам утра он уже бывал на ногах. В дни экзаменов он перед кофе любил проверять работы учеников, придвинув стул к подоконнику. Одна-две телеги, направляющиеся к Главному рынку, не мешали проверке тщательно сложенных стопкой тетрадей.

– Пора возвращаться!

По резкому, лишенному каких-либо обязательных завитушек почерку Виттенбах тотчас же узнал сочинение Маркса.

Неистовый шабаш маленьких черных чернильных чудовищ-букв, как всегда, раздосадовал учителя. Выдохнув нечто вроде «пуф!», Виттенбах принялся читать.

– Мне здесь самому не нравится! – отозвался Крылов. – Да только не могу вырваться, ветер будто намеренно меня держит и несёт вглубь тучи!

«Размышления юноши при выборе профессии» Карла Маркса не слишком заинтересовали старика, хотя заметно отличались от откровенно плоских, но напыщенно поучающих, то лицемерных, то хвастливых, то робких, то грубо рассудительных размышлений остальных тридцати выпускников. Одни мечтали стать преуспевающими купцами, другие неумело излагали вычитанные из книг мысли о преимуществах ученой или о почетности военной карьеры. Большинство отдавало предпочтение профессии священника.

– Но ведь ты же такой сильный… Что же ты?! – изумлялся Винд.

Маркс писал:

– Ну, значит, не такой я и сильный… Ну, надеюсь, всё же удастся вырваться…

«Животному сама природа определила круг действия, в котором оно должно двигаться, и оно спокойно его завершает, не стремясь выйти за его пределы, не подозревая даже о существовании какого-либо другого круга. Также и человеку божество указало общую цель — облагородить человечество и самого себя, но оно предоставило ему самому изыскание тех средств, которыми он может достигнуть этой цели; оно предоставило человеку занять в обществе то положение, которое ему наиболее соответствует и которое даст ему наилучшую возможность возвысить себя и общество…

Но не одно только тщеславие может вызвать внезапно воодушевление той или иной профессией. Мы, быть может, разукрасили эту профессию в своей фантазии, — разукрасили так, что она превратилась в самое высшее благо, какое только в состоянии дать жизнь. Мы не подвергли эту профессию мысленному расчленению, не взвесили всей ее тяжести, той великой ответственности, которую она возлагает на нас; мы рассматривали ее только издалека, а даль обманчива…

Вырваться им действительно удалось, но только спустя трое суток. А эти трое суток, проведённые внутри тучи были настоящим кошмаром и для Винда и для Крылова. Ветер выл, кидал их из стороны в сторону, вертел, бросал то вверх, то вниз, и только из тучи в ясное небо не выпускал. Молнии сверкали беспрерывно, и некоторые из них даже задевали Крылова – хотя уничтожить его не могли, но неприятности причиняли.

Но мы не всегда можем избрать ту профессию, к которой чувствуем призвание; наши отношения в обществе до известной степени уже начинают устанавливаться еще до того, как мы в состоянии оказать на них определенное воздействие».

От постоянной круговерти и тряски Винда тошнило; и в первые сутки он совсем не хотел ни есть, ни пить; но на вторые – ему захотелось покушать. На всех мирах, где он успел побывать, юноша находил еду, но вот запасов сделать не догадался. Видя, что Винда начинает терзать голод, Крылов предложил:

Виттенбах, поймав желтой губой ус, принялся усиленно жевать его. Он дважды перечел слова:

– Можешь отломить от меня кусочек, и скушать. Очень питательно, и жажду утоляет, хотя ты без проблем можешь напиться дождя.

«Уже наша физическая природа часто противостоит нам угрожающим образом, а ее правами никто не смеет пренебрегать».

Виттенбах пришлепнул рыхлыми губами.

– Да ты что! Я не могу тебя есть, ведь ты мой друг – тебе будет больно.

— Туманно, расплывчато, — неодобрительно высказался он и отчеркнул последнюю фразу. Читая, он неоднократно подчеркивал целые строки в знак порицания.

Заключительная часть «Размышлений» пришлась ему более по вкусу и менее пострадала от придирчивого учительского карандаша.

– Нет. Мне не будет больно, что же касается кусочка, который ты от меня отломишь, то он вырастит заново, как только я попаду на солнечный свет… Я ведь тоже проголодался, без солнца…

«История признает тех людей великими, которые, трудясь для общей цели, сами становились благороднее; опыт превозносит, как самого счастливого, того, кто принес счастье наибольшему количеству людей; сама религия учит нас тому, что тот идеал, к которому все стремятся, принес себя в жертву ради человечества, — а кто осмелится отрицать подобные поучения?

Если мы избрали профессию, в рамках которой мы больше всего можем трудиться для человечества, то мы не согнемся под ее бременем, потому что это — жертва во имя всех; тогда мы испытываем не жалкую, ограниченную, эгоистическую радость, а наше счастье будет принадлежать миллионам, наши дела будут жить тогда тихой, но вечно действенной жизнью, а над нашим прахом прольются горячие слезы благородных людей».

Винд, поупрямившись ещё немного и наслушавшись жалобных стенаний своего совершенно пустого желудка, всё же отломил небольшой кусочек, попробовал, и оказалось… что по вкусу Крылов напоминал ту еду, которую Винд вспоминал в то мгновенье, когда его кушал; если же он не вспоминал еду, то вообще никакого вкуса не ощущал.

Виттенбах, дочитав, протер очки. Напряженно думал, стараясь вспомнить, где и когда он читал похожие мысли. Может быть, в те дни, когда пришла в Трир французская революция? Не вспомнил, на подозрительность не рассеялась.

Съеденный кусочек действительно оказался очень питательным, и Винд перестал терзаться от голода…

«Да ведь птенец на отлете…» — и, махнув рукой, вывел пониже подписи Маркса гармоничнейшими узорчатыми буквами свое заключение:

Но и ему, и Крылову, и златопёрой Аше предстояло ещё немало помучаться, прежде чем свирепый ветер не метнул их на мир Хэймегон. Они врезались в полуразрушенный купол и окончательно его сломали.

«Довольно хорошо. Работа отличается богатством мыслей и хорошим систематическим изложением. Но вообще автор и здесь впадает в свойственную ему ошибку и постоянные поиски изысканных образных выражений. Поэтому в изложении во многих подчеркнутых местах недостает необходимой ясности и определенности, часто точности, как в отдельных, выражениях, так и в целых периодах.

Виттенбах».

Ну а дальше Крылов, с помощью своего изумрудного сияния отогнал волокнистое чудовище…



Карл не замечает смены дня и ночи. Он рвется в будущее, нетерпеливо ждет разлуки с товарищами, даже с родными.

Эта была та история, которую Винд рассказал Эльрике, а потом его глаза, равно как и глаза девушки начали слипаться. Им вдруг очень–очень захотелось спать. В воздухе, едва слышная, звучала тихая, успокаивающая музыка. Откуда в этом месте было взяться музыке?.. Винд догадывался, что это Крылов им баюкал…

Его отдых — мечты о приближающейся осени в Бонне.

Никогда до той поры таинственное «завтра» так не волновало юношу. Оставалось только покончить со школой.

* * * 

Родителей тревожат его возбуждение и усталость, но Карл продолжает заниматься по ночам, чтобы без заминки получить необходимый пропуск в университет — аттестат зрелости. Одинаково настойчиво, но внутренне безразлично, в порядке исполнения долга, сдает он устные и письменные экзамены. Отметки получает средние — тройки. Эдгар Вестфален награждается высшими школьными баллами — единицами. Карлу все равно.

И вот теперь наступил день: ясный, солнечный. Так как купол полностью разрушился, то ничто не мешало потокам золотистого, тёплого света, который ниспадал вниз, обволакивал корабль Крылов, и смешиваясь с его изумрудным сиянием, образовывал мягкую, призрачную дымку…

Генрих Маркс разделяет ощущение сына. Успехи Карла кажутся ему вполне удовлетворительными.

— Не гимназия, а дом родительский, мы, как могли, обогащали ум мальчика. Мы-то знаем, какая у него золотая голова, — говорит Генрих Маркс жене, прежде чем прочесть ей отзывы учителей на письменных работах Карла.

Винду даже показалось, что Крылов мурлычет. И юноша спросил:

Глаза юстиции советника беспомощно отступили перед непроницаемой, ровнехонькой изгородью из острых готических букв, выведенных под латинским сочинением сына придирчивым, желчным Лерсом.

– Это ты размурлыкался, словно котёнок, которого гладят?

Увеличительное стекло помогло Генриху преодолеть препятствие.

– Да. Это я, – ответил корабль. – Уж очень хороший сегодня свет…

Оговорив несколько ошибок, Лерс признавал, что в рассуждении ученика обнаруживается значительное знание истории и латинского языка.

24 сентября кончается гимназическая страда Проносятся экзаменационные дни, торжественный акт в белом гимназическом зале, высокопоучительные прощальные речи педагогов, слезы и объятия родных.

Проснулась и Эльрика; тут же подняла голову с коленей Винда, и сама вскочила, спросила:

Женни фон Вестфален находится в толпе расфранченных дам, мужчин и девиц; она в белом фуляровом платье с низким корсажем. Карл ищет ее глаза под большими коричневыми, соединяющимися на переносице бровями. Но Женни, чуть повернув головку, улыбается не ему, а Эдгару.

– Долго я спала?

Торжество окончено. Виттенбах покидает застланный сукном стол. Начинаются сутолока, поздравления, объятия. Растроганная Женни проталкивается к Карлу. За нею — Людвиг Вестфален. Он рад за Карла, называет его сыном и громко, многословно хвалит польщенному юстиции советнику. Генриетта отходит в сторону с Каролиной Вестфален. На мгновение Карл и Женни остаются одни.

– Как раз столько, сколько нужно, – ответил Винд.

— Поздравляю, — говорит она уверенно и протягивает руку.

Карл неуклюже прикасается к ее пальцам.

Следующий вопрос девушка задала Крылову:

— Послезавтра у нас дома вечер по случаю окончания гимназии Эдгаром… и вами, — добавляет она, чтоб доставить юноше удовольствие.

Обоим вспоминается, что совсем недавно Женни обращалась к Карлу на «ты». Но теперь он больше не ребенок. Через месяц — университет.

– Ты готов к спуску в подземелья?

– Готов, – ответил корабль, но в его голосе не было энтузиазма.

В руках Карла желанный аттестат зрелости.

Но, прежде чем лететь в подземелья, Винд и Эльрика ещё сбегали к протекавшей поблизости, среди развалин речке и умылись в ней.

Дом Вестфаленов ярко освещен. Марксы не первые гости. В широких залах — толчея, шум. Карл слегка робел в новом, слишком просторном и непривычного покроя костюме. Он с трудом узнал Женни: на ней платье с пелеринкой, ничем не украшенное. Обычно пышные, немного растрепанные волосы на этот раз тщательно приглажены, разделены пробором и зачесаны наверх. Карл преодолевает досадное смущение, испытываемое перед женщинами, и пересекает комнату. Но Женни занята беседою с приезжим берлинским студентом. Она едва отвечает Карлу кивком и небрежной улыбкой больших близоруких глаз. Отвесив поклон, молодой человек разочарованно отходит в сторону, с удовольствием отмечая свое внезапное безразличие к красавице. Его берет под руку Эдгар. В кабинете хозяина — оживленный разговор.

После этого наступило время спускаться. Винд и Эльрика стояли на палубе, златопёрая Эша сидела на мачте…

Директор гимназии Виттенбах, книгопродавец Монтиньи, обер-гофмейстер Хау и адвокат Брикслус, не дожидаясь танцев, засели за карточный стол и занялись вистом. Впрочем, карты не мешают им говорить. Вестфален и Генрих Маркс прохаживаются, куря и вставляя замечания в общую беседу.

Корабль легко и бесшумно поднялся, поплыл к широкому провалу в центре залы. А после этого начался спуск…

— Сейчас лучше печь пироги, чем издавать книги, — злится Монтиньи, заходя с козырей.

Из яркого, словно бы праздничного солнечного царства сразу перенеслись в мир мрачный, тёмный и сырой. Полетели по широкому коридору, который уходил в глубины древнего мира–дворца.

Щуря блестящие глаза, по привычке оглядываясь на учителей, Карл зажигает пахитоску и, надув губы, выпускает дым.

Поначалу отблески дневного света ещё проникали через трещины в потолке, но, чем глубже спускались, тем меньше таких отблесков становилось. И, наконец, они оказались в таких месте, где уже ничего не увидели. Но, к счастью, был Крылов, и исходящий из него изумрудный свет выхватывал и стены и боковые коридоры, и многочисленные трещины…

Никто отныне не делает ему замечаний.

Иногда они попадали в залы. Некоторые из них были настолько широкими, что свет Крылова не показывал их стены, и, как казалось, их окружала бескрайняя темнота…

Концертная часть вечера закончена. Гости разбрелись по комнатам. В ожидании ужина и танцев молодежь теснится на террасе вокруг берлинского студента, умелого рассказчика-весельчака. Изогнувшись и отставив назад тонкую ногу, он говорит о своем путешествии по железной дороге от Нюрнберга до Фюрта.

Эльрика произнесла:

Затем беседа перескакивает на новое «Немецкое обозрение», которым зачитывается столица.

– Мне кажется, что это существо наблюдает за нами… Быть может, у него даже и глаз нет; но всё равно – оно наблюдает…

Винд ответил:

— Я предлагаю игру в жмурки, — прерывает его кто-то.

– А ты не волнуйся. Вот, если бы мы одни были, то да – боялись бы его. Но чудище это само боится света Крылова.

Ночь прохладная, но это не помеха. Прикрывая на бегу оголенные плечи шарфами, косынками, пелеринами, девушки спускаются в сад, чуть освещенный унылым фонарем.

Тут и Крылов подал голос:

Игра возбуждает. Все продолжительнее, ненатуральнее смех, все бессвязнее болтовня. Приходит очередь Карла выйти из круга. Тюлевым, надушенным розовой эссенцией платком завязывают ему глаза. Он нерасторопен и неумел; по-медвежьи растопырив ноги, шлепая по воздуху руками, неуклюже стоит на месте.

– Но не забывайте, что без солнечного света я слабею. А здесь тьма такая густая, едкая; здесь мне гораздо хуже, чем в грозовой туче. Так что, если мы слишком задержимся, то я уже не смогу светить…

– А ты летишь просто так, наугад, или видишь какие–либо следы чудовища? – спросил Винд.

— Двигайся, ищи ее, лови! — кричат ему вокруг. Сделав несколько кривых шагов, он вдруг с неожиданной ловкостью бежит, шаря в темноте руками.

– Я лечу туда, где тьма ещё больше сгущается, где мне хуже. Там должно находиться оно…

Женни, придерживая край платья, кружится перед ним, дразня смехом, ударяя батистовым платком по напряженным, готовым схватить ее пальцам. Девушку нелегко настичь. Она прорывает цепь рук и бежит по саду, Карл — за ней. Сердясь из-за неудачи, он сдвигает повязку с глаз на голову. Шарф, как чалма, лежит на его черных, зачесанных вверх буйных волосах.

Винду и Эльрике казалось, что последующий полёт был очень долгим, хотя, на самом то деле, прошло не более часа. Но, чем глубже они спускались в каменные недра, тем больше ощущалось присутствие этого неведомого, зловещего. Иногда они явно ощущали, что за ними наблюдают…

Они останавливаются у фонаря.

Они почти не разговаривали, и только иногда обменивались негромкими репликами. Вот Винд произнёс:

— Вы действительно уже взрослый, — отвечает своим мыслям Женни, пытливо глядя на колючие усики, на смуглое, худое лицо с необыкновенными, насмешливо-грустными глазами.

– И как ты здесь раньше жила…

Они возвращаются к дому, позабыв об игре, обсуждая предстоящий отъезд в Бонн.

– Безрадостно, плохо жила. Поэтому и решила сбежать, – ответила девушка.

– Нет, я в общем спрашиваю. Как и ты, и все остальные твои хэймегонцы здесь жили, если рядом, под ногами, можно сказать, такое обитает?

Карл обозревает будущее, университет, книги, как полководец — земли, которые хочет покорить.

– Не знаю. Но почему–то оно к нам не заползало…