Е. Нилов

Боткин





Наследство

«…Во имя святыя троицы. Аминь!»

«Понеже, соизволением всемогущаго бога, тяжкою телесного слабостию посещен есмь, которая так привилася, что повидимому живот мой скончаю и сие временное житие в вечное применю, к чему Всемогущий своею милостью мне да поможет…»

Четверо студентов с интересом читали копию духовного завещания первого русского архиятера[1] и лейб-медика Эрскина, составленного В 1718 году.

«Понеже по обыкновению христианскому и для очищения совести, свои пожитки движимые и недвижимые… определить намерен… Всемилостивейшей государыне царице Екатерине Алексеевне не употребленные полотна н кружева и всю порцелиновую посуду…

…Все курьезные вещи… никому кроме царского величества моего Всемилостивейшего государя не представлять…»

Далее шло перечисление «пожиток» и лиц, которым они завещаны были: «…Госпоже матеря моей… ближайшим наследникам… камердинеру моему… аптекарю…»

Против каждого пункта завещания — рукою Петра I: «Быть так».

Один из студентов, читая этот документ, сказал:

— А нам, своим прямым наследникам — русским медикам, первый российский архиятер так ничего и не завещал…

Студент был не прав — доктор философии и медицины Р. К. Эрскин, как и другие первые ученые-лекари, оставил большое наследство; это были накопленные за прошедшее столетие наблюдения, факты, методы лечения, научное мировоззрение.

Во всем этом молодому поколению медиков надо было еще разобраться, надо было, отбросив старое, отжившее, отобрать все нужное, полезное, ведущее науку вперед.

Четверо студентов учились на первом курсе медицинского факультета Московского университета — Боткин, Белоголовый, Кнерцер и Шор. Из них только Шор поступил на медицинский факультет по призванию. Еще мальчиком он восторженно мечтал о деятельности врача. Белоголовый, воспитанный в Иркутске ссыльными декабристами, стремился стать юристом и на этом благородном поприще служить бескорыстно отечеству, защищая невиновных и наказывая преступников. Боткин и Кнерцер хотели изучать высшую математику. Математические дисциплины привлекали их строгой последовательностью, логикой мышления.

Трем юношам из этой дружеской четверки — Белоголовому, Кнерцеру и Боткину пришлось расстаться со своими мечтами. Правительственный указ 1849 года временно прекращал, прием в университет на все факультеты, кроме медицинского. Итак, медицина! Трое вошли в двери факультета с досадой и разочарованием, один Шор с радостью.

Прошли годы — Боткин, Белоголовый и Кнерцер полюбили медицину и отдали ей свою жизнь, Шор, этот единственный «медик по призвании», вскоре разочаровался в своей профессии и стал… акцизным чиновником.

Глава I

В доме на Маросейке

«Не от прилавка чайной торговли идут первые впечатления раннего детства сергей Петровича Боткина, а от самого главного очага передовой культуры — тогдашнего московского общества». М. П. Кончаловский




Кнерцер, Белоголовый и Шор приходили по субботам к своему другу Сергею Боткину, в Петроверигский переулок, в собственный дом купца первой гильдии чаеторговца Петра Кононовича Боткина, в знаменитый «дом на Маросейке».

Слава боткинского дома началась еще в тридцатые годы, когда студенческий кружок Московского университета, названный «Литературным обществом 11-го нумера», перекочевал с Моховой на Маросейку. Это случилось потому, что казеннокоштный студент Виссарион Григорьевич Белинский, живший в 11-м нумере, был исключен из университета.

Белинский стал душой этого общества, честью и совестью лучших людей Москвы, а потом к всей России. Белинский был другом Василия Петровича Боткина, купца и литератора.

Половину бельэтажа боткинского дома занимали парадные комнаты. Здесь и собирались друзья и знакомые старшего сына Боткина — Василия Петровича: молодые писатели, художники, профессора.

В дон на Маросейке стремились попасть приезжие из столицы и других городов. Здесь бывали Герцен, Огарев, Тургенев, Некрасов, Панаевы.

Здесь за длинным столом после традиционного чан говорили о книгах, журнальных статьях. Здесь Виссарион Белинский впервые прочитал свою запрещенную цензурой драму «Дмитрий Калинин».

Интерес членов кружка к философии пробудил Николай Владимирович Станкевич, тоже студент Московского университета. Предметом изучения стала главным образом новейшая немецкая философия, и прежде всего Гегель.

И. С. Тургенев в романе «Рудин» описал подобный кружок. В образе Покорского — юноши с ясным умом, горячим сердцем — современники узнавали Станкевича. То, что приписывает автор романа Демосфену кружка — Рудину, можно отнести к Василию Петровичу Боткину, который, по многочисленным свидетельствам современников, был большим знатоком философии Гегеля и истолкователем ее в кружке.

Не знать учения Гегеля в обществе молодых московских философов считалось недопустимым. Но находились критические умы, не пошедшие слепо за ним. Таким был Л. И. Герцен. Вокруг Герцена группировалась молодежь, интересовавшаяся политическими вопросами. Властителями их дум были Сен-Симон и Фурье.

В 1835 году Герцен и Огарев «как опасные для общества вольнодумцы и фанатики» были отправлены в ссылку. Через два года больной туберкулезом Станкевич уехал за границу, где и умер. В 1839 году Белинский уехал в Петербург. Но кружок не распался.

Герцен по возвращении из ссылки особенно близко сошелся с В. П. Боткиным. В книге «Былое и думы», вспоминая о боткинском кружке. Герцен писал: «Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде, ни в высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и аристократического».

П. В. Анненков в своей книге «Замечательное десятилетие» тан описывает Василия Петровича Боткина: «Я нашел в Боткине молодого человека в красивом парике, с чрезвычайно умными и выразительными глазами, в которых меланхолический оттенок постоянно сменился огоньками и вспышками, свидетельствовавшими о физических силах, далеко не покоренных умственными занятиями. Он был бледен, очень строен, и на губах его мелькала добродушная, но какая-то осторожная улыбка, — словно врожденный его скептицизм по отношению к людям сохранял над ним свои права и в области безграничного идеализма, в котором он тогда находился».

В сороковых гадал Петр Кононович Боткин сдал половину бельэтажа своего дома Тимофею Николаевичу Грановскому. Грановский, профессор истории, был славой Московского университета. Влияние его на молодое поколение было огромным. «Грановский был доступен во всякое время, не отталкивая никого, никогда, проникнутый весь наукой, посвятив себя всего делу просвещения и образования… — он считал самого себя как бы общественным достоянием, как бы принадлежностью всякого… к нему, как к роднику близ дороги, всякий подходил и черпал живительную влагу…» — писал о нем И. С. Тургенев, а Герцен утверждал:

«Его сила — была не в резкой полемике, в смелом отрицании, а именно в положительном нравственном влиянии, в безусловном доверии, которое он вселял…»

Вокруг Грановского группировались лучшие, передовые люди. Для них он как бы заменил своего умершего друга Станкевича. Скоро оба кружка на Маросейке слились.

По описанию поэта Л. Л. Фета-Шеншина, часто бывавшего у Боткиных на Маросейке, дом походил на большой комод с бесчисленными ящиками и отделениями. В каждом ящике-закоулке шла своя обособленная жизнь.

В то время, когда в бельэтаже у Василия Петровича и Грановского собирались лучшие умы России, на антресолях в небольших душных комнатушках, где помещались детские комнаты и спальни взрослых, перед темными ликами угодников тонко позванивали золоченые цепи, желтели, колеблясь, язычки лампад; перед старинными иконами молились женщины большого боткинского гнезда. Здесь же на жестких диванах укладывала спать младших мальчиков. В одной из этих комнатушек вместе с братьями Петром и Дмитрием жил Сережа Боткин.

Он родился 5 сентября 1832 года.

Петр Кононович от двух браков имел 25 детей, в живых осталось 14: 9 сыновей, 5 дочерей. Сергей был одиннадцатым ребенком из живых. Мать его Анна Ивановна, из рода купцов Постниковых, пошла за многодетного вдовца, на сирот, которые и росли вместе с рожденными ею детьми.

Из неопубликованной «Семейной хроники», написанной женой С. П. Боткина — Е. А. Боткиной, мы узнаем, что раннее детство Сергея Петровича протекало в обычных по тому времени условиях быта московского купечества. «Домашняя обстановка, особенно в отношении детей, была суровая. Отца боялись. Он был, в сущности, добрым человеком, но никогда не баловал детей, считая это вредным. Он хотел, чтобы они добивались своего места к жизни, как он сам — настойчивым трудом. Человек, плохо выполняющий свои обязанности, в рассуждении Петра Кононовича выглядел человеком бесчестным, пропащим, на которого жаль было тратить деньги, слова н время. От детей своих он требовал не только трудолюбия, но и уважения к чужому труду. Если кто-нибудь из младших детей проливал суп на скатерть, отец очень сердился и со словами: „Уважай чужой труд!“ — отсылал виновного от стола, безжалостно оставляя его без обеда. При отце младшие дети никогда рта не раскрывали, да н некоторые из старших робкого характера держали себя с ним приниженно».

Но, видимо, эта «родительская строгость» проявлялась лишь в первые годы жизни Сережи, так как друг его школьных лет Белоголовый уже так описывает семью Боткиных: «…все многочисленные члены этой семьи поражали своей редкой сплоченностью; их соединяла между собой самая искренняя дружба и самое тесное единодушие. На фамильных обедах этой семьи… нередко за стол садилось более 30 человек, и все своих чад и домочадцев; и нельзя было не увлечься той заразительной и добродушной веселостью, какая царила на этих обедах; шуткам и остротам не было конца; братья трунили и подсмеивались друг над другом, но все это делалось в таких симпатичных и благодушных формах, что ничье самолюбие не уязвлялось и все эти нападки друг на друга только еще яснее выставляли нежные отношения братьев. Друзья каждого из братьев с самым теплым радушием принимались всеми остальными и вскоре делались своими людьми в этом почтенном доме».

Первая учительница Сережи Боткина никак не могла научить его читать. Старик отец держал за это сына в черном теле, не любил за нерадивость и часто говорил: «Что с этим дураком делать? Одно остается — сдать в солдаты!»

«Нерадивость» мальчика объяснялась просто — он увлекался библиотекой брата. Лишившись в семилетнем возрасте матери, Сережа все больше привязывался к старшему брату Василию. Тот жил отдельно от семьи, и мальчик, удирая из «большого дома» к брату во флигель, целыми днями просиживал, рассматривая богато иллюстрированные издания, перелистывая страницы книг.

Еще больше нравилось ему, примостившись где-нибудь, смотреть и слушать, когда у Василия Петровича собирались друзья и кто-нибудь из них разворачивал прошнурованную тетрадь н читал прозу, пьесу или стихи. Слушать взрослых маленькому Сереже было интересно, а вот складывать буквы в слова на уроках с учительницей скучно до зевоты. Его детский ум отказывался признать связь между чтением букваря и теми чудесными книгами, которые он так полюбил в библиотеке брата. Это привело к тому, что Сережа к девяти годам едва читал по складам.

В результате большого семейного разговора все заботы по воспитанию Сережи и других маленьких Боткиных легли на Василия Петровича. К своим новым обязанностям он отнесся серьезно и с увлечением.

Сереже была нанята хорошая учительница, он быстро одолел грамоту и пристрастился к чтению. Полюбил он и уроки арифметики, причем больше всего ему нравилось решать задачи не по известным правилам, а по-своему. Тогда же в его жизнь вошла музыка. Как-то, забежав в квартиру Грановских, Сережа услыхал игру на рояле. До сих пор музыкальные упражнения сестер не производили на него никакого впечатления, им было так же далеко до игры Елизаветы Богдановны Грановской, как букварю до тех чудесных книг, которые Сережа рассматривал в библиотеке старшего брата.

С этих пор младший Боткин постоянно приходил к Грановской, и она. заметив в нем интерес к музыке, охотно играла для него, рассказывала о композиторах, объясняла законы гармонии. Перед Сережей открывался неизвестный ему ранее мир звуков. Музыка стала увлечением Боткина на всю жизнь.



Как-то Василий Петрович подарил младшему брату сочинение Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки». «Вечера» нравились. Вскоре Сережа увидел любимого писателя. Случилось это так. В один из своих приездов в Москву Белинский, как всегда, остановился во флигеле у Василия Петровича, Узнав о приезде Белинского, Сережа побежал во флигель. В полутемных сенях он увидел незнакомого человека в крылатке — заостренный нос, черные блестящие волосы и пронзительный взгляд. Сергей почему-то испугался и убежал. Потом он узнал, что это был Гоголь, приходивший к Белинскому.

Не раз позднее слышал Сережа рассказ о том, как его другой брат, Николай, нашел в Вене Гоголя, страдающего приступами жесточайшей лихорадки и близкого к смерти. Он вывез Гоголя из гостиничных номеров, устроил у себя, лечил, выхаживал, а потом поехал с ним в Рим. Еще в дороге Гоголь стал шутить и уже совсем здоровым приехал в Рим, о чем тут же были уведомлены депешей обитатели дома на Маросейке.

Не. выезжая никуда далее пригородов и окрестностей Москвы, Сергей Боткин, как и его младший брат и сестры, познакомился еще ребенком с европейскими государствами не только по книгам и на уроках географии. Старшие Боткины часто уезжали в Париж, Лондон, к берегам Средиземного моря; из всех этих мест в родную семью шли письма. Дети находили в конвертах почтовые открытки с видами, что было тогда новостью для России. Иногда братья присылали собственные зарисовки, дагерротипы, Далекий Запад приближался к Москве.



В 1845 году к тринадцатилетни) Сережи Василий Петрович наглел ему учителя — Аркадия Францевича Мерчинского, воспитанника Московского университета. Это был талантливый педагог, умный, разносторонний человек.

Под влиянием Мерчинского у Сергея созрело желание изучать математические науки и поступить на физико-математический факультет.

Однако ни увлечение математикой, ни любовь к музыке не могли отвлечь Сергея Боткина от общения с друзьями Василия Петровича. По-прежнему стремился он присутствовать на всех сборищах за «большим столом», по-прежнему слушал затаив дыхание чтение рукописей, книг, потом критику прочитанного — отзывы, часто восторженные или безжалостные, уничтожающие, но всегда искренние.

О спорах в кружке Герцен вспоминал: «Наши теоретические несогласия вносят жизненный интерес. Они рождаются из потребности деятельного обмена мысли, держат умы бодрее, мы растем в этом трении друг о друга».

Но с каждым годом споры делались все ожесточеннее. Становясь старше, Сергей старался разобраться в сущности их, понять, почему люди, которые были для него высшими авторитетами, — брат Василий, Белинский, Грановский, Герцен не могут прийти к общему мнению.

Как-то в его присутствии на подмосковной даче в Соколове неожиданно разгорелся между друзьями Спор. Сергей не заметил, с чего и нак начался разговор. Белинский, обращаясь к сидящему в плетеном кресле Грановскому, говорил взволнованно, убеждающе:

— Вы, конечно, цените в человеке чувства. Прекрасно! Так цените же и этот кусок мяса, который трепещет в его груди, который вы называете его сердцем и которого замедленное и ускоренное биение верно соответствует каждому движению вашей души. Вы, конечно, очень уважаете в человеке ум? Прекрасно! Так остановитесь же в благоговейном изумлении и перед массой его мозга, где происходят все умственные отправления, откуда по всему организму распространяются через позвоночный хребет нити нервов, которые суть органы ощущений и чувств. Надо отбросить все прежние заблуждения и понять, что природа человека не двойственна, а едина.

Грановский возразил скорбно:

— Я никогда не приму вашей сухой, холодной мысли единства тела и духа. В ней исчезает бессмертие души. — И добавил еще тише: — Личное бессмертие мне необходимо.

В семье Боткиных никто не подвергал сомнению существование души. О душах умерших молились так же, как о здравии живых. То, что услышал Сергей в Соколове, было для него н ново и непонятно. Сергей заговорил о своих сомнениях с Аркадием Францевичем. Мерчинский посоветовал почитать сочинения Герцена и принес ему статью, напечатанную в «Современнике», — «О месте человека в природе».

Сергей прочел: «Человек не вышел готовым из рук творца. Палеонтология, сравнительная анатомия н физиология говорят о том, что человек лишь звено в великой цепи природы. Человека и природу должно не противопоставлять друг другу, а рассматривать как две главы одного романа, две фазы одного процесса». И дальше: «Поскольку человек фаза природы, а природа материальна, это значит прежде всего, что человек сам материален, следовательно в нем нет ничего непознаваемого. Открыт путь к изучению всех видов деятельности человека, включая самую таинственную из них — жизнь».

Сказанное Герценом было интересно. Но Грановский — столь же светлый и оригинальный ум — думает иначе. Иное мнение и у брата Василия…

Так споры взрослых будили в подростке Боткине новые мысли, заставляли искать свой путь к истине.

Глава II

В пансионе Эннеса

«Будучи еще в пансионе Эннеса он поражал Белинского и меня своей огромной любознательностью». Т. Н. Грановский




В тихом Успенском переулке стоял двухэтажный особняк. К нему примыкали просторный двор, большой тенистый парк с вязами, дубами и березами.

Дом арендовал эльзасец Эннес, содержатель пансиона для мальчиков. Учебное заведение было открыто для богатого купечества; преимущественно сюда отдавали детей жившие в Москве иностранцы.

В один из августовских дней в гостиной господина Эннеса ожидали результатов приемных испытаний. Отцы экзаменующихся — московские купцы, иностранные коммерсанты — терпеливо сидели на шведских стульях, изредка перебрасываясь между собой двумя-тремя фразами.

Среди модного европейского платья и московских длиннополых сюртуков виднелись студенческие мундиры, но их владельцы — гувернеры, домашние учителя — стояли отдельной группой. Тут был и Аркадий Францевич Мерчинский, воспитатель Сергея Боткина.

Пока шли экзамены, Аркадий Францевич переговорил насчет дополнительных уроков по латинскому языку для Боткина. Господин Эннес любезно разрешил, сказав, что у него есть воспитанник из Сибири, родители которого просят о том же: мальчики могут заниматься вместе.

И вот в кабинете Эннеса произошла встреча. Один из них, высокий, худощавый, красивый юноша, с улыбкой доброго юмора посмотрев в глаза другому, шепнул, растягивая по складам:

— Скажут сво-е пра-ви-ло.

Второй не успел ничего ответить. Он только посмотрел на нового товарища, прищурясь, как смотрят все близорукие. Он был меньше ростом, широкоплеч, коренаст, с льняными волосами и удивляющими при них темными густыми бровями.

Господин Эннес был сух, но безукоризненно вежлив. Поздравив новых воспитанников с поступлением в пансион, он объяснил, что им разрешено приватно брать уроки латинского языка, и предложил познакомиться. Пансионеры подали друг другу руки.

— Николай Белоголовый!

— Сергей Боткин!



Их определили в разные классы: Белоголового в четвертый, Боткина в пятый — и только для латыни соединили вместе.

Сдружившись с Белоголовым, Боткин решил заниматься с ним в одном классе, В четвертом классе некоторые предметы читались на французском языке, Сергей же знал его недостаточно. Он стал усиленно готовиться и после рождественских каникул перешел из пятого в четвертый класс. В пансионе было шесть классов. Самый младший — шестой, а выпускной — первый.



Восемь часов. Звонок. По классам расходятся воспитанники частного московского пансиона. Одни под наблюдением надзирателя спускаются из внутреннего помещения, среди них Белоголовый. Другие приходят из дому. Среди приходящих воспитанников Сергей Боткин. Он садится рядом с пансионером Белоголовым.

В четвертом классе идет урок русского языка. На кафедре учитель Афанасьев. Он держится неуверенно, говорит тихим голосом, явно конфузясь.

Афанасьева не любят: он часто задает ученикам сочинения, предлагает записывать предания, сказки, какие им довелось услышать от бабушек, нянь. Это раздражает мальчиков. Все они дети города. Многие из них иностранцы, приехали из Гамбурга, Ливерпуля, Парижа. Москвичи тоже не знают сказок. Они не барчуки из дворянских гнезд, у них нет патриархальных нянь, их бабушки берегут ключи от сундуков и кладовых, а не рассказывают сказки. Кроме того, им уже по четырнадцать-пятнадцать лет. Сказки их не интересуют. Назло учителю воспитанники пансиона пишут бессмысленный набор фраз или подают чистый листок бумаги. Сергей Боткин выбирает тему сочинения — «Исследование о происхождении Ерофеича». Он пишет о пьянстве. Неожиданно в класс входит правительственный инспектор частных училищ профессор ботаники Фишер. Фишер берет тетрадь Боткина н долго читает. Звонок. Профессор возвращает тетрадь.

— Изложено прекрасно, ошибок нет! Только жаль, что вы избрали такой неподходящий сюжет. — Он брезгливо вытирает руки белоснежным платком, словно запачкал их о сочинение Боткина.

Боткин чувствует неловкость. Потом как-то Афанасьев рассказывает, что он по деревням собирал сказки и легенды, говорит о богатстве русского языка, о его истоках, о талантах простого народа. Это нравится Боткину и Белоголовому. Оба делаются друзьями молодого учителя, впоследствии знаменитого собирателя русского фольклора Александра Афанасьева.

Эльзасец Эннес славился умением подбирать учителей среди молодых кандидатов, только что окончивших курс в Московском университете. «В описываемое время учителя пансиона были молодые люди, не заезженные рутиной, с юношеской горячностью относящиеся к преподаванию, а потому легко зажигали страсти к своим предметам в ученических головах», — писал Белоголовый в своих воспоминаниях.

Больше всего Сергея Боткина привлекала математика, которая «наиболее соответствовала логическому складу его ума, искавшему уже и тогда в приобретаемых знаниях наибольшей точности и ясности», как писал впоследствии Белоголовый.

В пансионе Боткин находился с восьми часов утра до семи вечера, приготовляя уроки вместе с Белоголовым. Но продолжал занятия еще и дома. Он читал в подлиннике французскую литературу, сидел над учебниками латыни.

В доме выписывались московские и петербургские журналы. На полках лежали свежие и старые номера: «Телескоп» с приложением «Молва». В ней в тридцатых годах начал сотрудничать Белинский. Теперь Сережа сам прочел «Литературные мечтания» и другие его статьи.

В «Отечественных записках» и в «Современнике» тоже писали знакомые Боткиных — друзья брата Василия. В первом номере «Современника» за 1847 год был напечатан очерк Тургенева «Хорь и Калиныч» из «Записок охотника». До сих пор споры и разговоры о крепостном праве, которые велись а купеческом доме, имели для Сергея скорее отвлеченный характер, теперь же в решении этого вопроса приняло участие сердце, горячее воображение, разбуженное художественным словом.

Сергей знал, что под псевдонимом «Искандер» в «Современнике» пишет Александр Иванович Герцен. Сергей прочел уже повесть «Доктор Крупов», а через год он встретился с этим же персонажем в романе «Кто виноват?». Молодого Боткина в обоих этих произведениях больше всего заинтересовала личность Семена Ивановича Крупова. Как-то раз Сергей сунул Белоголовому книгу, ткнув в то место, где Крупов отстаивал свое право оказывать помощь нуждающейся в нем кухарке и не спешить к истеричной барыне, болезнь которой была вызвана семейной сценой.

— Вот это стоящий человек, — сказал Боткин и снова углубился в книгу.



Они учились во втором классе. А в третьем по-мальчишески тиранили и изводили слабого, беззащитного сироту Филаретова. Узнав об этом, Сергей зашел в третий класс, стал убеждать ребят оставить мальчика в покое. Уговоры не помогли. Тогда второй класс во главе с Боткиным дал третьему бой и выиграл сражение. Филаретова больше не трогали.



В середине учебного года Боткин предложил своему другу начать изучение программы первого класса, с тем чтобы весною окончить пансион и осенью этого же года поступить в университет.

Белоголовый заколебался.

— У меня свое правило — не торопиться.

Но Боткин стал доказывать, что не стоит терять год, напомнил, как он при поступлении в пансион из пятого перешел в четвертый класс.

— Так то ты! — отвечал Белоголовый. — Вы, Боткины, все гениальны.

Спор продолжался несколько дней. В конце концов Белоголовый сдался.

Эннес был недоволен затеей, но неожиданно двое учеников из первого класса тоже решили осенью поступать в университет. Это уже становилось вопросом престижа, придавая еще больше веса частному пансиону господина Эннеса.

а с ними еще Шор и Кнерцер начали готовиться в университет. Заниматься приходилось много, особенно по физике. Программы частных пансионов в те годы не согласовывались с университет сними.

Пансионерам помог учитель Давидов. Он порекомендовал им в репетиторы студента пятого курса Рубинштейна.

О посещениях Рубинштейна Белоголовый через многие годы писал: «…Ходить к нему составляло для нас целое путешествие через всю Москву и я с наслаждением вспоминаю об этих длинных походах в нашей вечно весело настроенной компании; часто, утомленные длинным путем по знойным улицам н проголодавшись, мы дорогой покупали у разносчика печеные яйца и ситный хлеб и, сделавши привал на лавочке у ворот какого-нибудь дома, с великим аппетитом, тут же на улице уничтожали свои незатейливый завтрак».

Рубинштейн старательно занимался со своими учениками. Боткин все усваивал быстро. Его молодой репетитор относился к физике с той же страстностью, с какой два его брата — Антон и Николай — к музыке.

Теперь, когда Боткин и Белоголовый усердно готовились к вступительным университетским экзаменам, в доме на Маросейке среди старших стали часто вспоминать Московский университет: рассказывали о холерном годе, о том, как студенты при общем паническом страхе в городе не робели и самоотверженно работали в трудных условиях. И не только медики, а и словесники.

Рассказывались и забавные истории. Павел Петрович Боткин, большой весельчак и шутник, любил прихвастнуть перед молодежью своей студенческой удалью.

— Как-то, — рассказал он, — я надел поверх форменного костюма красные панталоны и вышел на площадку лестницы. Заметьте, что в то время был у нас субинспектором некто Понтов, человек придирчивый и мелочный, мы же таких не терпели, и я порешил ему досадить. Понтов, находясь в нижнем этаже, заметил вопиющее нарушение — студента в красных штанах. Гром и молния! Он побежал по лестнице вверх, ко я успел снять свои красные штаны… Походил он по площадке, заглянул в аудиторию. Вот-вот поймает того, кто в красном, а я как ни в чем не бывало верчусь около. Понтов, верно, решил, что ему привиделось, спустился вниз, а я опять штаны на форму — И на лестницу. Верите ли, пять раз гонял субинспектора вверх и вниз! Так и не попался.

Василий Петрович тоже рассказывал брату и его товарищам разные эпизоды из университетской жизни тридцатых годов — о студентах Герцене, Огареве. Станкевиче.

— В те же годы учился и Лермонтов, — сказал он как-то И вдруг прочел не слыханные никем раньше стихи поэта:



Святое место! помню я, как сон,
Твои кафедры, залы, коридоры,
Твоих сынов заносчивые споры:
О боге, о вселенной и о том,
Как пить: ром с чаем или голый ром…



Наконец была прочтена последняя глава последнего учебника, и «в первых числах июля мы всей нашей компанией отправились в университет подавать прощение о допущении нас к экзаменам… все шли весело…» — вспоминает Белоголовый.

Экзамены прошли хорошо. В протоколе Совета Московского университета от 6 сентября 1850 года п. 110 появилась запись: «Присутствию Совета г-н ректор объявил, что из числа лиц, державших в августе месячные устные испытания на звание студента по медицинскому факультету, приняты по оному нижеследующие…»

Под номером седьмым значилось: Боткин Сергей.

Глава III

В университете

«Имена крупнейших, знаменитых русских ученых, пользующихся широкой известностью. — Пирогова. Боткина. Сеченова… и других — неразрывно связаны с Московским университетом». Проф. П. А. Зайончковский




Поступившие на первый курс собрались в актовом зале. Боткин, Белоголовый, Шор и Кнерцер встали рядом. Инспектор Иван Абрамович Шпейер, невысокий, шарообразный толстяк в золотых очках, из-под которых метали молнии маленькие черные глазки, пискливым, постоянно срывающимся голосом прочел студентам наставления:

— Вы обязаны неукоснительно отдавать честь своему университетскому начальству и генералам при встрече на улицах, для чего, не доходя трех шагов, долины становиться во фрунт и прикладывать руку к шляпе.

Началось наглядное обучение.

Новички выходили из строя и приветствовали Шпейера по университетскому уставу.

— Это наша первая лекция, — не разжимая губ, шепнул Белоголовый Боткину.

Тянулась эта лекция довольно долго. Шпейер безжалостно гонял тех, кто отдавал честь, по его мнению, без достаточной ловкости и грации.

Вскоре Боткину пришлось испытать на себе тяжесть шпейеровской дисциплины. Задумавшись, он шел по двору университета. Был душный сентябрьский день, и крючок на воротнике мундира был у него расстегнут. Вдруг он услышал пискливый голос на высокой ноте:

— В карцер! Я научу вас порядку! Разгильдяйство, фанфаронство!

Через несколько минут Сергей уже был под замком.

Этот случай научил Сергея осторожности, больше он не попадался…



Годы учения Боткина совпали с периодом особенно тяжелой реакции. В преподавании они сказались в том, что всякое проявление свободной мысли, всякая попытка развить в слушателях пытливость, стремление к поиску считались опасными.

Впоследствии С. П. Боткин отмечал в своей статье в «Еженедельной клинической газете» (1881 г.): «Учившись в Московском университете с 1850 по 1855 г., я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы. Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо передавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и по окончании курса считали себя готовыми врачами, с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни. Нет сомнения, что при таком направлении оканчивающих курс трудно было ждать будущих исследователей. Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знание в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обусловливает дальнейшее развитие». По отзыву Белоголового, отсталость преподавания в то время придавала «живой науке вид такой мертвой и законченной схоластики, что казалось, все доступное человеческому уму уже достигнуто и завершено и что свежим силам дальше идти некуда и работать не над чем».

Юноши, выросшие н атмосфере горячих споров самых выдающихся умов России, восприняли, конечно, такие методы преподавания отрицательно. Но в то время как Белоголового на первых порах они привели к полному охлаждению к занятиям, Боткин, напротив, набросился на науку с «жадностью голодного волка».[2] Внимательно перенимает Боткин у Пинулина новые методы обследования больного. Перкуссия — выстукивание, пальпация — прощупывание и аускультация — прослушивание — эти три способа осмотра вызывали в то время разное отношение врачей: одни совсем не применяли их, считая «выдумкой для пускания пыли в глаза больному», другие, недостаточно освоив методы, не умелн извлечь из них нужных показаний. Боткин вспоминал впоследствии: «Еще на моей памяти, когда я начал только учиться практической медицине, ныне принятые методы объективного исследования больного, а также аускультация и перкуссия еще не составляли такого общего достояния, как теперь, когда.



можно сказать, почти нет врача, не владеющего с большим или меньшим искусством техникой этого способа исследования».

Но мере того как будущий медик осваивал новые методы, он все больше понимал их значение — они вооружали его, давали как бы второе зрение. Вот врач выстукивает, выслушивает, ощупывает — и тело больного подает ему знаки, непонятные другим, но ясные ему. Вот там глухой тон, а тут. наоборот, слишком громкий, там звук трения, шум. тут он замечает ненормальное увеличение объема.

И каждый день он выстукивал, слушал и запоминал, сопоставляя свои ежедневные наблюдения. И каждый день приносил что-нибудь новое, обогащал опытом. Так приходило мастерство. Уже студенты стали обращаться к нему в отсутствие Пикулина. Уже без труда разбирался он во всей сложной гамме шумов н стуков. Как когда-то Елизавета Богдановна Грановская научила его в сложной симфонии звуков узнавать мелодию, так теперь в этом хаосе шумов он научился узнавать знакомые тоны и обертоны. Иногда попадался новый, неизвестный симптом, и он запоминал его и долго потом думал, с чем же, с каким болезненным изменением в организме он может быть связан.

Однокурсники считали, что Боткин обладает клиническим мышлением и лучше других разбирается в диагностике запутанных случаев. Они часто обращались к нему как к авторитету и просили его консультации в сложных случаях.

Белоголовый отмечает, что «характерной чертой Боткина было то, что обращение товарищей к его помощи он принимал не только без всякого самолюбивого чувства, а напротив — с величайшей охотой и удовольствием, потому что его пытливый ум постоянно требовал работы и искал самых хитрых и запутанных патологических случаев, с которыми он мог бы потрудиться и решать их, как математические задачи, путем логики и установленных медицинских законов, и до тех пор не успокаивался, пока ему не удавалось решить предложенный на его суд „спорный вопрос“».

Сергей Боткин с головой ушел в ученье. Для него не существовало теперь ничего, кроме медицинских книг, прозекторской, клиники…

Что же касается Белоголового, то его интересы развивались в совершенно ином направлении. Он писал об этом впоследствии: «Я же на первом курсе сильно отбился от Боткина и своих пансионных товарищей, не стесняемый обязательным посещением университета, проводил я часы лекций, в трактире за чтением литературных журналов…

…Студенческим трактиром был тогда трактир Гробостова; мы ежедневно эа парой чая я десятикопеечным пирогом, выкуривая бесчисленное количество трубок жуковского табака, читали вслух, не обращая внимания на стоящий кругом нас гомон трактирной жизни, вновь вышедшие книжки „Современника“ и „Отечественных записок“, толковали, спорили о прочитанном… Среди немногих любителей обращалось и переписывалось ими несколько запретных стихотворений Пушкина, Рылеева, Полежаева, письмо Чаадаева и т. п. Вся эта скудная по количеству потайная литература… будила в молодежи мысли о далекой и малодоступной для них сфере понятий об ином, более совершенном порядке вещей, но… едва ли в самых чутких натурах свободолюбие шло дальше каких-то смутных, неопределенных желаний и скорее инстинктивных потребностей лучшего…»

С этими неопределенными желаниями Белоголовый прибегал первое время к Боткину. Но он не встретил в друге сочувствия. Сергей был увлечен своими занятиями, покорен открывшимся ему миром фактов. Странным, ненужным казались ему рассказы Белоголового о прочитанных романах, восхищения по поводу стихов, разговоры о несовершенстве жизни. А Белоголовый обижался, возмущался равнодушием друга, осуждал его за «индифферентность». Друзья охладели друг к другу и почти не встречались.

Глава IV

По пути Пирогова

«Боткин… и Пирогов… верят в медицину как в бога, потому что выросли до понятия „медицина“». А. П. Чехов




В июне 1853 года началась война с Турцией, в ноябре к Турции присоединились связанные с ней договором западные страны. Англо-французский флот вошел в Черное море.

Итоги первого года войны для союзников были малоутешительными, решающих побед англо-французские морские силы не одержали. Это радовало москвичей. Но доходили тревожные слухи. Приезжали из Крыма офицеры, рассказывали о полной непригодности главнокомандующего Меньшикова, о его бездеятельности, нерешительности, о плохом оснащении армии.

В Москве по рукам ходило донесение адмирала Корнилова, в котором указывалось, что ни госпиталей, ни перевязочных пунктов, ни даже достаточного количества носилок в Севастополе нет, и этим объясняется огромное количество раненых, оставляемых на поле сражения.

В один из январских дней 1854 года в аудиторию медицинского факультета явился субинспектор и объявил, что ректор Альфонский и декан Анке просят студентов сейчас же подняться в операционный зал.

«…Как только мы были в сборе, — вспоминает Белоголовый, — ректор обратился к нам с короткой речью о том, что начавшаяся война показала большой недостаток во врачах и что вчера получено из Петербурга предписание предложить студентам 4-го курса держать немедленно выпускные экзамены на получение звания врача».

Начался опрос студентов. Когда очередь дошла до Боткина, он, не колеблясь, ответил «да». Белоголовый же категорически отказался.

После ухода ректора Белоголовый бросился к Боткину:

— Почему ты так быстро решился? Ведь это вздор, что пятого курса не будет, куда же денут нас, желающих получить полное медицинское образование? Да и какие же врачи без пятого курса?

— А я, брат, удивляюсь, что ты уперся как баран, — отвечал Боткин, — ну что же за беда, что мы кончим годом раньше, зато мы на войне сразу будем иметь огромную практическую деятельность, которой никакой пятый курс не может дать.

Наконец мне пришло на ум переговорить с шефом полиции, и он подтвердил и пополнил информацию о странных событиях. Например, в течение двухчасового интервала накатывала волна преступлений, которые затем резко прекращались. Следует помнить, что Монтаук — городок очень маленький. После некоторого перерыва следовали еще два часа, когда совершались преступления. Кроме того, в эти два часа подростки сбивались в стайки, а затем — тоже неизвестно почему — разбредались и шли по своим делам. Шеф полиции не мог объяснить этих событий, но его данные точно совпадали с предположениями экстрасенсов о характере экспериментов по контролю над разумом.

Уже скопилось определенное количество чрезвычайно странной информации, но ничто не прояснилось. Все настораживало. Я периодически ездил на толкучку (там радиолюбители покупали и продавали радиотехнические принадлежности), где меня узнавали какие-то люди. Кто они, я определенно не знал, но беседовал с ними и расспрашивал о Монтауке. Таким образом накапливались дополнительные сведения, но в целом дело оставалось великой загадкой.

Дункан

В ноябре 1984 года на пороге моей лаборатории появился еще один посетитель. Его звали Дункан Камерон. Он принес какую-то аудиоаппаратуру и хотел узнать, не смогу ли я ему помочь. Он быстро познакомился с группой моих коллег-экстрасенсов: я как раз приступал к новой серии экспериментов. Дункан проявил глубокий интерес к этой работе и преисполнился энтузиазма. Я подумал, что появление столь подходящего сотрудника слишком удачно, чтобы быть правдой, и почувствовал к нему недоверие. Мой помощник Брайан испытывал то же чувство. Ему не понравилось внезапное вмешательство Дункана в ход работ, и он ушел от нас.

Однажды я неожиданно объявил Дункану, что беру его с собой для осмотра одного места, ибо хочу проверить, знакомо ли оно ему. Мы поехали на Монтаукскую базу ВВС. Он не только узнал ее, но и рассказал, в каких целях использовалось каждое из зданий. В зале среди полнейшего беспорядка Дункан точно указал, где находилась доска объявлений, и вспомнил многие другие мелкие детали. Очевидно, этот человек бывал здесь прежде и знал это место как свои пять пальцев. Он дал мне дополнительные сведения о характере работ, которые велись на базе, и о его собственных обязанностях. Сведения Дункана очень хорошо согласовывались с данными, собранными мною раньше.

Войдя в здание радиостанции, Дункан вдруг пришел в состояние транса и начал извергать потоки информации. Сведения были чрезвычайно любопытными, но мне пришлось сильно тряхнуть его, чтобы побыстрее вывести из транса. Вернувшись с Дунканом обратно в лабораторию, я попытался использовать свою аппаратуру, чтобы помочь Дункану разблокировать память. На сей раз открылись участки его памяти, свидетельствовавшие о том, что его запрограммировали. Значительный объем информации касался Монтаукского проекта.

Обнаружилось множество различных сведений, а в конце предстала шокирующая программа, всплывшая из той части его сознания, которая теперь стала осмысленной. Дункан выпалил, что его запрограммировали явиться ко мне и войти в доверие, а затем убить меня и взорвать лабораторию. Всю мою работу надлежало уничтожить полностью. Дункан оказался обработан гораздо сильнее, чем я сам. Он поклялся, что не будет помогать тем, кто его запрограммировал, и с той поры сотрудничал со мной.

Последующая работа с Дунканом позволила выйти на еще более поразительные сведения. Он участвовал в Филадельфийском эксперименте! Он рассказал, что вместе с братом Эдвардом служил в судовой команде эсминца «Элдридж».

Значительная часть этой информации раскрылась в результате моей работы с Дунканом. Я и сам начал припоминать кое-что о Монтауке и теперь не сомневался, что причастен к этому. Я только не знал, как и почему. Головоломка постепенно разъяснялась. Я понял, что Дункан оказался чрезвычайно психически восприимчивым, и через него смог подкрепить новую информацию.

Разоблачение заговора

Я еще много раз посещал Монтаук, зачастую вместе с разными людьми, имевшими к нему отношение. Наша маленькая группа начала понимать, что мы столкнулись с одним из наиболее засекреченных проектов, когда-либо проведенных в нашей стране. Мы отдавали себе отчет, что нам лучше поскорее что-то сделать с нашими открытиями. В противном случае нам грозила гибель.

Собравшись вместе, мы обсудили ситуацию и решили, что необходимо действовать. Но что предпринять? Огласить материалы? Немедленно? Обсуждение было энергичным. В июле 1986 года мы решили, что я должен отправиться в Чикаго в USPA (Психотронная ассоциация Соединенных Штатов) и все рассказать. Так я и поступил. Этот шаг наделал много шума. Мир узнал о нас и сплотился против тех, кто не желал разоблачения истории Монтаука. Я сразу же экспромтом прочитал лекцию. Сотни людей получили информацию из первых рук, и это во многом помогло нам обезопасить себя. Теперь нас невозможно было уничтожить, не вызвав широкого скандала в обществе. По сей день я с благодарностью вспоминаю USPA, предоставившую мне возможность воспользоваться трибуной и прочитать лекцию для широкой аудитории.

Теперь мы решили довести нашу информацию до сведения правительства. Один из моих товарищей был знаком с племянником сенатора от Юго-запада. Племянник, назовем его Ленни, работал в команде сенатора. Мы отдали сведения Ленни, а он вручил их своему дяде. Переданная нами информация включала фотокопии найденных на базе приказов, подписанных разными военными чиновниками.

Сенатор лично занялся проблемой и подтвердил, что военные специалисты действительно привлекались к работе на этой базе. Сенатор также обнаружил, что база была закрыта, покинута и поставлена на консервацию с 1969 года. Отслужив своей стране в составе военно-воздушных сил, он тем более заинтересовался, почему именно сотрудники ВВС работали на брошенной базе. И откуда поступали деньги, необходимые для реанимации базы, для проведения работ?

После просмотра наших документов и фотографий у них не оставалось сомнений в том, что база в самом деле использовалась. Они убедились, что форт Герой (название времен первой мировой войны, распространившееся на всю территорию, ставшую впоследствии базой ВВС США) и Монтаук были оставлены действующими войсками и с 1970 года отнесены на баланс Администрации общих служб.

Сенатор активно занялся этой проблемой и несколько раз посещал Лонг-Айленд в стремлении подробнее разузнать о базе ВВС в Монтауке. Несмотря на особые полномочия, он не получил активного содействия. Чиновники ставили ему преграды и не старались отыскать интересовавшую его информацию. Он навестил меня и предупредил, что любое мое вмешательство может повредить его расследованию. Вот почему я молчал об этом до сей поры.

Завершив расследование, сенатор так и не смог обнаружить ни признаков государственного обеспечения, ни ассигнований, ни комитета надзора, ни отчетов. В итоге он фактически самоустранился, но Ленни проинформировал, что не видит проблем с опубликованием моих данных. Он сказал также, что сенатор в курсе событий и расследование в любой момент можно возобновить.

Проект «Лунный свет»

Хотя сенатор искал документы, разоблачающие тайны Монтаука, я знал, что они не объяснят загадок, касающихся лично меня. Меня узнавали неизвестные мне люди: очевидно, какие-то области моей памяти были заблокированы. Трудность заключалась в том, что мое «нормальное» сознание вроде бы не содержало пробелов.

В ходе работ с Дунканом с моей памятью произошли изменения в лучшую сторону и появилось чувство, словно я существовал сразу в двух разных параллелях времени. Как ни странно звучит, но лишь такое объяснение соответствовало обстоятельствам.

Поскольку значительная часть моей памяти оставалась заблокированной, существовало три варианта подхода к этой проблеме. Вопервых, я мог постараться вспомнить другую параллель времени, последовательно восстанавливая воспоминания о прошедшем или с помощью гипноза. Это представляло серьезные трудности и было практически неосуществимо. Во-вторых, в нашей параллели времени я мог отыскать улики и свидетельства, подтверждающие существование той, другой параллели. Втретьих, я мог постараться найти ответ в области технологии. На этом пути предстояло выработать теорию о том, как была создана другая параллель времени и как я ее покинул.

Третий вариант казался простейшим. Многие сочли бы такой выбор странным, но я был знаком с теорией Филадельфийского эксперимента, а физика и электромагнетизм меня не страшили. Я счел этот путь приемлемым. Второй вариант тоже чрезвычайно полезен, но такие проявления трудно обнаружить.

Начался 1989 год. Я приступил к поискам на предприятии BJW, где продолжал работать, беседовал с разными людьми и выяснял все, что мог выяснить, стараясь не возбуждать подозрений. Я ходил по территории, внимательно проверяя свою собственную реакцию при виде тех или иных мест.

Особое раздражение возникло, когда я приблизился к одному из помещений предприятия. Меня внутри буквально переворачивало. Я очень явно ощутил: в этой комнате было нечто такое, что вызывало у меня сильнейшее беспокойство. В этом необходимо было разобраться. Я позвонил в дверь и в ответ услышал, что вход запрещен. Как оказалось, здесь находился строго засекреченный объект. Выяснилось, что доступ в это помещение имеют лишь десять человек.

Я пришел к выводу, что об этом никто ничего не знает. В конце концов я нашел двух человек, которые там бывали, но они заявили, что ничего не могут рассказать. Кто-то из них, наверное, доложил обо мне, так как вскоре меня посетил представитель службы безопасности. Следовало на время лечь на дно.

А приблизительно через год после первой бесплодной попытки проникнуть внутрь этого помещения оно оказалось полностью очищено. Двери были открыты, и любой мог сюда войти. Было очевидно, что прежде тут находилось много оборудования. Так, грязные отпечатки на полу указывали, что здесь стояли четыре круглых аппарата. Похоже, это были мощные катушки индуктивности. Кроме того, в помещении осталась проводка высокого напряжения. Меня всего трясло, но я твердо вознамерился разузнать все, что смогу.

В глубине помещения я обнаружил лифт. Войдя, увидел только две кнопки: «Подвал» и «Первый этаж». Рядом находилась цифровая панель. Решив спуститься, я нажал кнопку «Подвал», но лифт, проехав вниз, не открылся. Вместо этого раздался голос, предложивший набрать на панели номер личного кода.

Кода я не знал, и тут завыла прерывистая сирена, звучавшая секунд тридцать. По тревоге прибыла охрана. Я вновь потерпел неудачу. Пришлось опять на время прервать поиски. Я начал раздумывать, вспоминать необычные события, происходившие со мной ранее. Мне удалось припомнить странные ситуации, имевшие место за время моей работы в BJW. Был период, когда совершенно неожиданно на моей руке появлялся лейкопластырь. Я помнил, что за пятнадцать минут до этого его не было, но не помнил, что брал его! Такое случалось не раз.

Однажды, когда я сидел за своим столом, у меня неожиданно заныла рука. Боль засела в ладони, и на ней вдруг оказался лейкопластырь. Я совершенно точно знал, что не брал в руку ни лейкопластырь, ни чего либо иного. Заинтригованный, я встал из-за стола и направился к медсестре.

— Возможно, это звучит глупо, но не приходил ли я сюда за лейкопластырем? — спросил я.

— Нет, вас здесь не было, — ответила она.

Я спросил, где мог бы взять этот, и медсестра предположила:

— Вы, должно быть, взяли его в аптечке первой помощи. Не помните?

— Именно это я и хочу выяснить, — сказал я и вышел. Для себя же решил:

«Отныне в BJW буду получать лейкопластырь только у медсестры компании». В качестве свидетельства мне нужны были записи в журнале выдачи, и поэтому я решил вообще не пользоваться аптечкой первой помощи.

Я точно вспомнил причину, отчего на моих руках так часто появлялись повреждения. В другой своей реальности мне приходилось часто передвигать различное оборудование. Я был практически единственным, кто мог управляться с ним, ибо другие в большинстве своем просто сходили с ума, оказавшись возле этой аппаратуры. По непонятной причине на меня она, видимо, не действовала. Однако ворочать оборудование было трудно и тяжело. Поскольку мне никто не помогал, израненные руки и лейкопластырь стали вполне обычным явлением.

Я твердо следовал решению не пользоваться аптечкой первой помощи и каждый раз, когда появлялся лейкопластырь, ходил к медсестре и убеждался, что в записях меня не отмечали.

Поскольку это казалось весьма странным, медсестра сообщила в службу безопасности. Придя ко мне, сотрудники охраны спросили: «Мистер Николс, почему вас так интересуют лейкопластыри?» Словом, я счел за лучшее прекратить свои проверки.

Воспоминание об этих таинственных появлениях лейкопластыря помогло оживить в памяти события 1978 года. Я вспомнил, что однажды сидел за своим рабочим столом, как вдруг уловил запах перегоревшего трансформатора. Запах был едкий, как от горящей смолы. Он появился и очень быстро исчез. Произошло это в 9.00 утра. В дальнейшем все шло нормально, но в 16.00 по всему предприятию распространился отвратительный запах дыма сгоревших трансформаторов.

«Тот же запах, какой был в 9 часов утра», — отметил я. И тут мне пришло на ум, что событие, возможно, случилось не в то время, как я думал. Если вы сожгли трансформатор, запах не может исчезнуть так быстро, как это произошло в то утро.

Случалось еще много событий подобного рода, каждое из которых не укладывалось в обычные рамки. Меня узнавали целые группы незнакомых людей. Я стал получать такую служебную почту, которая соответствует уровню вице-президента компании. Например, меня просили приехать на конференцию по проблемам патентов. Я понятия не имел, о чем шла речь. Меня то и дело вызывали на встречи с каким-то чиновником. Он всегда очень волновался, когда мы беседовали.

По большей части эти встречи затрагивали некий проект «Лунный свет». Я не знал, в чем он состоит. Но однажды у меня вспыхнула интуитивная догадка. В подвале здания BJW в Мелвилле существовал особо секретный отдел. Не имея о нем никакого представления, я все-таки отправился туда. Естественно, когда надо из одного засекреченного отдела перейти в другой, вы должны предъявить охранникам ваш пропуск, а они взамен выдадут вам другой (с иным шифром) пропуск, который позволяет пройти в данный засекреченный отдел. Я просто подошел и вручил свой пропуск, действительный в моем отделе, и что вы думаете? Охранник выдал мне другой пропуск, на котором значилось мое имя! Я слегка ссутулился, и это сработало.

Я походил по неизвестной мне территории, положившись в выборе дороги на интуицию, и оказался перед дверью на которой красовалась широкая пластина, гласившая: «Престон Б. Николс, помощник директора проекта». Это было первое физически реальное доказательство того, что определенно происходит нечто необычное. Я уселся за стол и просмотрел все бумаги. Я знал, что вынести бумаги совершенно невозможно, поскольку на выходе из особо секретного отдела меня непременно тщательно осмотрят. Поэтому все увиденное, как мог, старался запомнить. Оказывается, у меня была целая вторая карьера, о которой я не имел ни малейшего представления! Однако о сути второй своей деятельности я не могу ничего сказать, поскольку это чрезвычайно секретно. В соответствии с соглашением, которое я подписал, когда пришел работать в BJW, я не имею права говорить о секретах фирмы в течение тридцати лет. Однако я не подписывал обещания хранить тайну относительно Монтаукского проекта.

За изучением этих материалов я провел шесть часов в своем вновь обретенном кабинете. Затем решил, что следует вернуться на прежнее рабочее место, пока рабочий день еще не закончился. На выходе я получил обратно свой пропуск и удалился. Прошло два дня, прежде чем я собрался вновь посетить тот отдел, чтобы проверить положение вещей. Я опять вручил охраннику пропуск, но на сей раз он не дал мне чего-либо взамен, а сказал:

— Пройдите сюда. Мистер Робертс (имя вымышленное) хочет с вами поговорить.

Из кабинета с надписью «Директор проекта» вышел мужчина, мистер Робертс. Он посмотрел на меня и произнес:

— Зачем вы пожелали сюда прийти, сэр? — Поработать на своем втором рабочем месте, — ответил я.

— У вас нет здесь второго рабочего места, — заявил он.

Я указал на дверь, где раньше была табличка с моим именем. Однако когда мы с директором проекта подошли к комнате, таблички на месте не оказалось. За пару дней, пока меня здесь не было, из комнаты убрали все следы моего пребывания.

Должно быть, они догадались, что я посетил кабинет, когда не полагалось. В тот момент я находился в обычном состоянии рассудка, а их это не устраивало. По-видимому, в тот день не запланировали переключение программы (не перевели меня в альтернативную реальность) и не ожидали моего появления. Очевидно, сделав вывод, что процесс вышел из-под контроля и что у меня высвободилась память об альтернативном существовании, некие экспериментаторы вообще остановили эту операцию. Меня сопроводили в отдел безопасности и предупредили, что если я произнесу хоть слово о том, что («как мне показалось») здесь видел, меня запрут в подвале, а ключ выбросят.

Я тщательно обдумывал все странные события, за которыми внимательно наблюдал многие годы. Теперь я был уверен, что действительно воплощал в себе две отдельных личности. Почему фактически в один и тот же период времени я находился в Монтауке и работал в BJW? Пришлось признать, что, очевидно, я одновременно работал в двух компаниях; к тому же хорошо помню, что бывали времена, когда я возвращался домой абсолютно истощенный.

В тот момент все, о чем вы сейчас прочитали, навалилось на меня огромным запутанным клубком проблем, стало настоящим бедствием для рассудка. Итак, я знал, что работал в двух (или более) различных временных параллелях. Фактически я совсем немногое открыл, но и это скорее запутывало, чем что-либо разъясняло. Однако в 1990 году мне удалось сделать серьезный шаг вперед. Я приступил к сборке антенны «Delta Т» на крыше своей лаборатории.[13]

Однажды я сидел на крыше и припаивал витки к коробкам реле (через эти реле сигналы с антенны поступали вниз, в лабораторию). По-видимому, в тот самый момент, когда я скрутил провода, чтобы спаять их, воздействие времени повлияло на мой рассудок. Чем больше проводов я соединял, тем больше обрывков воспоминаний вспыхивало в памяти. И затем вдруг — щелк! — память целиком ожила в моем разуме. Оставалось лишь предположить, что антенна «Delta Т» накапливала волны из общего потока времени по мере того, как я соединял ее витки. Мой разум уже обладал, пусть и малым, осознанием неких соотношений времени. Антенна сжала (искривила) время, и достаточное искажение было вызвано как раз тем, что я подсознательно существовал в двух временных параллелях. Итогом стало освобождение моей памяти.

Каковы бы ни были объяснения, меня прежде всего радовало восстановление обширных областей памяти. Я также полагал, что моя теория относительно антенны «Delta Т» справедлива, так как чем больше времени я проводил, работая с антенной, тем больше возвращалось воспоминаний. В начале июня 1990 года всё ключевые моменты памяти восстановились.

В июле меня освободили от работы. Вследствие этого прервались и все мои прежние связи. Впрочем, проработав на BJW почти два десятка лет, я в итоге не испытывал привязанности или дружеских чувств по отношению к компании. Однако отныне были затруднены и информационные контакты.

Теперь вам известны в основных чертах обстоятельства, при которых я вновь обрел свою память. Далее я расскажу об истории Монтаукского проекта. Рассказ основывается на моих собственных воспоминаниях и информации, которой меня снабдили разные люди, являвшиеся моими коллегами по Монтаукскому проекту.

Вильгельм Рейч и проект «Феникс»

Правительство США в конце 1940 года приступило к осуществлению проекта по управлению погодой под кодовым названием «Феникс». Теоретическая разработка и идеи в области технологии были представлены доктором Вильгельмом Рейчем, австрийским ученым, который учился вместе с Фрейдом и Карлом Юнгом.

Рейч был выдающимся человеком, чрезвычайно склонным к полемике. Хотя он много экспериментировал и написал многотомные труды, некоторые его критики правы в том, что большинство его исследований оказалось невозможно использовать. Так, часть ответственности за это лежит на министерстве питания и лекарственных препаратов, которое надзирало за сжиганием материалов его обширных исследований и испортило почти все оборудование его лаборатории. Рейч особенно прославился открытием оргонной энергии, которая представляет собой энергию оргазма, или жизни. Его эксперименты показали, что оргонная энергия существенно отличается от обычной электромагнитной энергии. Он мог на опыте доказать существование этой энергии. Его выводы публиковались в различных психиатрических и медицинских печатных изданиях того времени. Открытие типа энергии, названной оргонной, не вызвало бурной полемики. Вокруг него разгорелись споры (с властями) лишь после того, как он предложил лечить рак, опираясь на эти теории. Кроме того, он увязал оргонную энергию с космической энергией и концепцией Ньютона об эфире. Ни один из этих подходов не снискал ему поддержки в научном сообществе в 40-х годах.

В середине столетия научный мир принял ньютоновскую теорию эфира. Под эфиром понимали гипотетическую невидимую субстанцию, которая заполняет все пространство и является средой, обеспечивающей распространение света и всякой лучистой энергии вообще. Эйнштейн, признававший эту теорию в свои ранние годы, впоследствии убедительно показал, что невозможно существование однообразного спокойного эфирного океана, в котором движется материя. Не все физики признали аргументы Эйнштейна, а вот Рейч не выразил несогласия. Однако он утверждал, что Эйнштейн опроверг лишь концепцию статичного (неподвижного) эфира, и считал, что эфир обладает волновыми свойствами, то есть вовсе не является статичной средой.

К тому времени научное сообщество признало существование феномена сходных свойств частиц и волн излучения, и появилась корпускулярно-волновая теория света. Различные исследования показали, что вакуум сам по себе обладает рядом свойств, динамичных (а не статичных) по своей природе.

Хотя я не ставил целью доказать доводы Рейча, его концепция эфира оказалась вполне применимой к моему исследованию. Не имеет значения, основываемся мы на корпускулярно-волновой теории или прибегаем к более эзотерическим, почти мистическим понятиям, когда рассуждаем об эфире. Слово «эфир» использовал Рейч, да и мне проще использовать этот термин, в достаточной степени известный широкой публике. Читателю предлагается самостоятельно ознакомиться с работами Рейча, ибо в них он найдет изложение вопроса более подробное, чем может быть представлено здесь.

Например, Рейч нашел практическое применение своим теориям в возможности влиять на природу. Он выяснил, что в сильных штормах сконцентрирован «мертвый оргон» (сокращенно DOR — «dead orgon»). «Мертвый оргон» связан с накоплением «мертвой энергии», то есть энергии нисходящей ветви спирали. Оргон и «мертвый оргон» влияют как на живые организмы, так и на саму окружающую среду. Деятельному и полному энергии энтузиасту присуще преобладание энергии оргона, а недовольный ипохондрик, который хотел бы умереть, заряжен энергией DOR («мертвого оргона»).

Рейч обнаружил, что, чем большей энергией DOR обладает шторм, тем более разрушительным оказывается. Он проводил эксперименты с различными формами проявлений DOR и с помощью простых электромагнитных методов научился уменьшать силу штормов. В конце 40-х годов Рейч обратился к правительству и сообщил, что разработал технологию, которая позволяет укротить силу шторма. Его попросили передать властям его прототип установки, чему он был очень рад, поскольку интересовался только научными исследованиями, а не техническими усовершенствованиями.

С этого момента правительственная технологическая группа сопроводила открытия Рейча собственными исследованиями погоды и создала то, что ныне известно под названием «радиозонд».

Правительственное обеспечение этой программы началось еще в 20-е годы в рамках проекта «Воздушный метрограф»[14].

То был механический аппарат для записи данных о температуре, влажности и давлении. Он поднимался с помощью наполненного газом баллона и регистрировал эти параметры на бумажной ленте. Баллон был сконструирован так, чтобы потом метрограф на парашюте вернулся на Землю. Публику успокоили, сообщив, что каждый запуск обходится всего в 5 долларов, хотя, Очевидно, в те дни это требовало гораздо больших денег. Так правительство получало информацию о погоде.

Пока данные возвращались через систему почтовой связи, проходило слишком много времени, прежде чем с ними можно было ознакомиться.

В конце 30-х годов создали новый прибор, названный «радиометрограф». Он представлял собой тот же воздушный метрограф, за тем исключением, что в нем были использованы электрические датчики. Датчики подсоединялись к радиопередатчику, от которого данные поступали на наземный приемник.

В конце 40-х годов, когда Вильгельм Рейч обратился в правительство, радиометрографы уже использовали в практике наблюдений за погодой. Он вручил правительственной группе исследователей маленькую деревянную коробочку, которую можно было разместить внутри баллона. По словам свидетелей, надвигавшийся грозовой фронт разделился и обошел участок ЛонгАйленда, на котором проводились испытания.

Правительственная исследовательская группа соединила свою измерительную технологию радиометрографа с прибором Рейча, разрушающим DOR, и назвала получившийся аппарат «радиозонд». Над усовершенствованием последнего работали до тех пор, пока не научились добиваться уверенного воздействия на погоду.

В 50-х годах проводили массовые запуски радиозондов — около 200 в день.

Поскольку радиозонды помещали внутри баллонов, впоследствии они не могли падать со скоростью, достаточной для разрушения от соударения с землей. Значит, жители могли найти уцелевшие приборы и невозможно было сохранить тайну. Общественность оповестили, что цель запусков состоит в записи данных о погоде и что вмешательство несведущего человека может уничтожить записанную информацию. Выяснить же истинную цель было не так просто. Если бы кто-то вскрыл такую коробочку, то с помощью обычного радиооборудования не смог бы обнаружить ничего странного. Куда уж лучше!

Кроме того, по телевидению показали станцию, обрабатывающую результаты, но при этом приемник записывал не относящиеся к проекту данные. К тому же собственно аппаратуру засняли очень бегло.

Итак, в воздухе ежедневно находились буквально сотни радиозондов. При радиусе действия около 100 километров следовало ожидать, что повсюду будет предостаточно остатков этих радиозондов и их датчиков. А поскольку я принадлежал к числу заядлых собирателей всяких радиоштучек, казалось странным, что мне никогда не попадались на глаза ни датчики радиозондов (они-то должны пользоваться спросом!), ни соответствующие компоненты конструкции. Весьма странно, если радиопередатчик такого зонда не был снабжен присоединенным к нему датчиком. Это означало бы, что правительственная группа не использовала датчики!

Следующим моим действием было проверить утверждение (содержавшееся в описании использованной в радиозонде электронной лампы) о том, что ожидаемая длительность работы лампы составляет всего несколько часов. Вопреки этому утверждению, у меня имеется такая лампа, проработавшая в естественных условиях более 2000 часов, причем этот рубеж преодолели более двадцати подобных ламп и лишь одна вышла из строя раньше. Это хороший показатель для промышленной продукции. По-моему, цель состояла в следующем: если какой-то местный радиолюбитель подберет или купит на толкучке радиозонд, то прочтет эту надпись и не станет использовать устройство, которое способно проработать «всего несколько часов». Он подберет другую лампу.

Ясно, что правительство не хочет, чтобы радиолюбители воспользовались этими лампами и, обнаружив нечто необычное, раскрыли некий секрет. Таким образом, неверная информация в описании призвана скрыть какую-то тайну. Строго говоря, они не прибегали к заведомой лжи, ибо элемент питания был подключен так, чтобы лампа перегорела уже после нескольких часов работы. Схема подключения приводила к обратной бомбардировке катода, из-за чего нарушался тепловой режим работы и катод разрушался.

В итоге на землю падали уже вышедшие из строя радиозонды. И потому люди, подбиравшие их, не могли использовать эти лампы. Если за всем этим не скрывалась тайна, зачем правительству подключать элементы питания таким образом, чтобы лампы портились и их приходилось менять после столь короткого использования? Еще один обман обнаружился в опломбированных емкостях с датчиками — в таких случаях принято предполагать, что после вскрытия емкости датчики быстро портятся на открытом воздухе (для чего применяется специальная сверхсекретная технология, разработанная сорок лет назад).

В ходе дальнейшего изучения схемы радиозонда я обнаружил, что датчики температуры и влажности не работают. Ни один!

Такой температурный датчик невозможно использовать для записи температуры — просто у него иное назначение[15].

Его использовали в качестве DOR-антенны, тогда как датчик влажности на самом деле являлся антенной оргона. Когда антенна засекала DOR, передатчик настраивался не в фазе, тем самым разрушая DOR и снижая мощность бури. Соответственно настройка передатчика по фазе вызовет усиление DOR.

Датчик влажности оказывает аналогичное воздействие на оргонную энергию. Настройка передатчика на фазу увеличивает оргонную энергию, а несогласованное по фазе излучение уменьшает ее.

В состав радиозонда входит также датчик давления, который используется в качестве переключателя сигнала для поддержания либо оргона, либо DOR.

В состав передатчика входят два гетеродина (генераторы электрических колебаний высокой частоты). Один вырабатывает несущую частоту (приблизительно 403 мегагерца), другой накладывает частоту 7 мегагерц. Последний включается или отключается в зависимости от поставленной задачи. Я не разобрался с радиозондом до конца, но провел научный анализ и включил его в приложения (приложение А) для тех, кого это заинтересует.

Сказанное о радиозонде можно с полной очевидностью установить при тщательном изучении. Тем самым подтверждается, что исследования по управлению погодой действительно проводились. Мы не возьмемся утверждать, что погодные радиозонды использовались только для разрушения сильных штормов, ведь бури можно также создавать. Правительство полностью отрицает проведение испытаний по управлению погодой, что вполне понятно: изменение погоды, если таковое будет доказано в судебном порядке, может привести к огромному количеству исков.

Однако еще более захватывающим, чем управление погодой, аспектом проблемы является перспектива использования энергии оргона и DOR. Теоретически это означает, что правительство могло бы запрограммировать жителей общины, здания или все население в целом, управляя энергией оргона или DOR. Подобное, похоже, делалось в России на протяжении многих лет. В прессе не так широко освещены усилия США в этом направлении, но определенная деятельность такого рода осуществлялась. Не знаю, использовались ли эти достижения в войне, но и в этом отношении имеются достаточные возможности. А сорок лет развития наверняка привели к усовершенствованию технологии. С дополнительной информацией о Вильгельме Рейче вы можете ознакомиться в приложении В.

Объединение проектов «Феникс» и «Радуга»

В конце 40-х годов, когда в рамках проекта «Феникс» изучали погоду и применение радиозондов, возобновился проект «Радуга». Проект «Радуга» (кодовое название исследований, которые привели к Филадельфийскому эксперименту) продолжил изучение феномена, неожиданно случившегося с военным кораблем США «Элдридж». Работы велись над технологией «электромагнитного пузыря», которые привели на практике к созданию современного истребителя «Стелле». Доктора Джона фон Неймана и его команду исследователей вновь привлекли к работе в этом направлении. Эти специалисты стояли у истоков программы «Радуга» и теперь приступили к новой попытке. Тот же проект, но другая цель. Им предстояло выяснить, что именно оказало столь негативное воздействие на участников эксперимента и почему он закончился столь печально.

В начале 50-х годов с целью изучения человеческого фактора решили объединить проект «Радуга» с проектом радиозонда под общим названием «Феникс».

Штаб-квартира этих исследований расположилась в Брукхейвенской лаборатории на Лонг-Айленде, и первым приказом доктор фон Нейман был назначен руководителем всей программы.

Фон Нейман — математик, уехавший из Германии в Соединенные Штаты. Он стал еще и физикомтеоретиком и добился известности благодаря своей передовой концепции пространства-времени. Он изобрел и создал первый компьютер на вакуумных электролампах в стенах Принстонского университета, где возглавлял Институт продолженного обучения.

Доктор фон Нейман обладал тем, что можно назвать «свежее техническое чутье». Ему была присуща способность воплощать передовые теории в новые технологии. Глубокие познания в математике позволяли ему достаточно свободно ориентироваться в теории, чтобы общаться с Эйнштейном; а поскольку он также хорошо понимал инженеров, то оказался промежуточным звеном между ними.

Приступив к проекту «Феникс», фон Нейман быстро осознал, что предстоит углубиться в метафизику, понять метафизическую сущность личности. Технология «Радуги» оказалась разрушительной для психической и биологической структуры человеческих существ. Люди не могли удержаться на ногах без опоры, а некоторые были явно не в себе. Очевидно, все оказались подвергнутыми неизвестному до той поры воздействию на разум.

Фон Нейман и его команда более десяти лет выясняли, почему человеческие существа так пострадали от воздействия электромагнитного поля, которое бросило их через пространство и время. Они пришли к выводу, что людям действительно с рождения свойственно то, что можно назвать «стандарт времени». Согласно их концепции, все мы начинаем жизнь с того, что энергетическое существо попадает в поток времени, «прикрепляется» к нему. Чтобы осознать это, необходимо рассматривать энергетическое существо (или душу) как нечто отдельное от физического тела человека.

По-видимому, наш единый стандарт времени по своей физической и метафизической сути происходит от стандарта времени, соответствующего электромагнитному фону нашей планеты. Этот стандарт времени является вашей основной отправной точкой во Вселенной и средством ее воздействия. Представьте ваши ощущения, если вдруг стрелки часов и само время пойдут в обратном направлении. Прохождение через некую точку изменения привычного стандарта времени вывело из равновесия психическое состояние членов судовой команды эсминца «Элдридж» и нанесло им тяжелые душевные травмы.

Технология «Радуги» привела к тому, что можно назвать «альтернативная (или искусственная) реальность». В Филадельфийском эксперименте благодаря использованию «электромагнитного пузыря» удалось получить эффект малой заметности, применимый не только для кораблей, но и для отдельных людей. Этих людей буквально изъяли из нашей Вселенной — из той Вселенной, которую мы знаем. Именно этим объясняется невидимость корабля и находившейся на борту команды. Созданная таким образом альтернативная реальность вообще не имеет стандарта времени, поскольку не является частью нормального потока времени. Она полностью вне времени. Оказаться в искусственной реальности — словно забрести в совершенно незнакомое место, когда из-за отсутствия известных ориентиров появляется ощущение полной растерянности.

В ходе работ по проекту «Феникс» исследователи столкнулись с проблемой, как поместить человека в «пузырь» (и, естественно, возвратить оттуда), сохраняя его чувство привычного стандарта времени (который ему известен, как планета Земля и т. д.). То есть, оказавшись в альтернативной реальности (или в «пузыре»), человек должен быть снабжен чем-то таким, что обеспечило бы ему наличие стандарта времени. По-видимому, эту проблему можно решить, поддерживая внутри «пузыря» естественное электромагнитное поле Земли, что оказалось бы вполне достаточным, чтобы обеспечить ощущение непрерывности потока времени. В противном случае могут возникнуть расстройства или другие неприятности подобного рода вследствие нахождения вне пространства. Вот почему необходимо создать соответствующий электромагнитный фон, который может обеспечить (в определенной степени) обычные ощущения человека.

Фон Нейман идеально подходил для этой работы еще и потому, что знал все о компьютерах. Использование компьютера было необходимо, поскольку приходилось рассчитывать стандарты времени отобранных людей и копировать эти условия при прохождении через альтернативную реальность. Внутри «электромагнитного пузыря» люди должны проходить через «ноль» времени, то есть через «нереальность», где они просто не способны осознать своего существования. Компьютер должен обеспечить наличие земного фона, который наилучшим образом соответствует психике людей. Если этого не сделать, духовное и физическое в человеке выйдут из соответствия, что приведет к умопомешательству.

Итак, задача имеет два аспекта: перемещение физического существа (тела) и перемещение духовного существа. Причем стандарт времени заключается в «душе», а электромагнитный фон — в теле. Работы по реализации этой идеи начались в 1948 году и продолжались до 1967 года.

Когда проект был завершен, соответствующий заключительный отчет направили в конгресс США. Конгресс полностью субсидировал этот особый проект и внимательно изучил результаты. В отчете говорилось, что сознание человека подвержено воздействию электромагнетизма; в заключение авторы добавляли, что при дальнейшем техническом усовершенствовании возможно создание технологии по управлению мыслями людей.

Неудивительно, что конгресс наконец сказал «нет». Конгрессмены понимали: если такая технология попадет в недобрые руки, они сами могут лишиться собственного разума и оказаться под чьим-то контролем. Эта очень здравая точка зрения восторжествовала, и в 1969 году проект был окончательно закрыт.