3

Эстелла

Погода стремительно клонилась к весенней, бесстрашные пятна зелени возникали, нарушая монохромность. По сей день помню ту первую весну в Берлине куда отчетливее, чем кучи других весен, которые остались в воспоминаниях только мутным пятном черной грязи и оптимистичного снегопада. В тот раз я отслеживала каждое изменение в природе с собачьей пристальностью. Вряд ли это связано с тем, что случилось дальше, и тем более с тем, что мне было до смерти нечего делать, а передоз учебной грамматики лишил мой мозг простых естественных радостей.

В следующие недели я старалась не думать о разбитом окне, но спать нормально не могла – ночи проходили в беспокойных, мутных снах. В одном я ела суп с осколками стекла, а потом меня рвало кровью; в другом я бросила бутылку вина в окно танцовщика. Я начала скрипеть зубами во сне и просыпалась с болью в челюсти, которая щелкала каждый раз, как я открывала рот. Но когда шок от разбитого окна прошел и мне стало некому об этом рассказывать, я постаралась забыть неприятные события первой ночи в квартире Э.Г. Я потратила много времени, чтобы обжиться и восстановить свой скромный быт: пробежка, кофе, курсы, грамматика, ранний отход ко сну – никаких отклонений.

Со временем эта рутина мне наскучила, хотя мне вовсе не хотелось куда-то ходить, заводить друзей или искать работу. В Лондоне я работала в кофейне «Рыцари в смокингах» в районе Энджел. Это хорошая кофейня с амбициозными и гордыми за свой продукт бариста, которые могли учуять разницу между зерном из Эфиопии и Колумбии. Мне очень нравилось работать там, и я старалась вписаться как могла. Я симпатизировала своим коллегам и побаивалась их, потому что они все были в тату, ни о чем не парились и выглядели куда круче меня. Я подражала им в одежде: кофты оверсайз, септум в носу, шапки-бини – и в образе жизни: отрабатывала выматывающие смены и до утра пила в барах Далстона, чтобы заглушить боль в ногах коктейлем «Тьма и буря», а потом вернуться на работу с гудящей головой. Я выучила особый язык третьей кофейной волны. Смотрела видео по латте-арту и изучала кривые кофейной экстракции. Я объясняла гостям, которые заказывали латте «погорячее», что оптимальная температура для достижения эластичности молочных белков – шестьдесят пять градусов по Цельсию, и заваривала в воронке V60 и аэропрессе с мрачной церемонностью священника, готовящего вино для причастия.

Но однажды вечером я совершила ошибку. Пошла на свидание с одним из гостей, норвежцем по имени Стиг. Он состоял в крутой тусовке парней и девушек из Ислингтона. Они носили мартинсы, худи от «Эверласт», серьги-кольца и очки в тонкой металлической оправе, культивируя образ модных умников, против которого я не могла устоять. Стиг был под два метра ростом, с выбритыми почти под ноль пепельными волосами и темными кругами под ясными, выразительными глазами. Я давно наблюдала за ним, но говорили мы всего пару раз о какой-то ерунде. Но каким-то образом я стала до боли сохнуть по нему. Однажды он спросил, выпью ли я с ним в баре. Я перебрала и созналась в своей влюбленности: «Стиг, с тех пор как я тебя увидела, мне хотелось, чтобы между нами что-то случилось. И я знала, что рано или поздно случится». В итоге мы переспали, и утром он принес мне завтрак в постель. Я ушла на работу в приподнятом настроении. Секс со Стигом не принес мне ни капли физического наслаждения – все вышло хаотично и скомканно, – но эта ночь с ним стала чудодейственной для моего эго. Я написала ему спасибо за завтрак, и он тут же ответил:

[11:35:12] Дафна: Спасибо за кофе и круассан! Отличного дня 😊
[11:36:12] Стиг: Привет, Дафна. Вообще-то у меня есть девушка, и мы сегодня встречаемся в «Рыцарях». Веди себя сдержанно, ок?


Интересно, что он себе думал: что я незаметно суну ему записку «Спасибо за неистовый секс»? Целый день я старалась вести себя как можно сдержаннее, но чувствовала себя слоном в посудной лавке: разливала капучино, забывала заказы и обливалась потом. Стиг с девушкой в тот день не пришли, но я провела его в постоянном страхе, что придут, и представляла, как унизительно будет принимать у них заказ и суетиться вокруг с сахарницей и салфетками. Тревога стала такой невыносимой, что на следующей неделе я бросила работу, не сообщив руководству. Возмущенные письма босса оставила непрочитанными во входящих и никогда больше не говорила ни с кем из «Рыцарей в смокингах».

* * *

Переехав в Берлин, я так и не смогла заставить себя найти работу. Деньги не были мне нужны. У меня были заботливые родители, которые посылали мне достаточную сумму, чтобы прожить месяц. Мне удалось убедить их, что изучение немецкого поможет моей карьере философа. (Я не сказала об отказах вузов в обучении.) Иногда меня охватывал стыд за мое положение: двадцать шесть лет, сама не зарабатываю, получила дорогое, но бесполезное образование, потому что завалила все шансы начать профессиональную карьеру в такой ответственный период жизни. Я думала обо всех знакомых студентах из Оксфорда, которым приходилось совмещать учебу с работой, о друзьях, выплачивающих гигантские студенческие кредиты, и тех, кто всю зарплату с первой работы вкладывает, чтобы помочь родителям.

Я была благодарна родителям, которые сделали мою жизнь невероятно легкой, но и винила их в своих провалах. Думала, мне не удалось достичь благополучия из-за привилегированности, подушки безопасности, которая всегда спасала мои творческие порывы и убирала из жизни всю необходимость стараться. Меня ничто ни к чему не обязывало. Коллеги в «Рыцарях в смокингах» были куда более самостоятельными и приспособленными, чем я, хотя то и дело балансировали на грани финансового краха. Я притворялась, что у меня все так же, и испытывала из-за этого стыд. Делала вид, что меня волнует, когда начальница вычитает стоимость разбитой чашки из зарплаты или опаздывает с ней. Но мне было все равно. Я не нуждалась в деньгах.

Но вскоре эти самоутешительные мысли о «проблемах белых людей» прошли, тем более что никто из моих знакомых в Берлине, кроме венесуэльцев, тоже не работал. Кэт не работала. Катя подрабатывала официанткой в эспрессо-баре, но всего десять часов в неделю. Все мои одногруппники с курсов немецкого либо фрилансили, довольствуясь пособием по безработице, либо, как и я, скрывали, что живут на деньги родителей. Этот пофигизм стал городским феноменом и вплелся в странный, сбивчивый социальный узор Берлина. Выходные и будни выглядели одинаково, потому что на улицах всегда было полно людей, которым некуда себя деть и нечего делать. Никто не обсуждал работу или недостаток ее, потому что все – богатые и бедные – боялись тайного осуждения. Если меня спрашивали, чем я занимаюсь, я лгала, что помогаю одной французской семье по дому или провожу исследования по гранту для докторской работы по влиянию Шопенгауэра на раннего Витгенштейна. Это, как правило, пресекало дальнейшие расспросы.

Единственной крупной переменой в моей жизни той весной было то, что я променяла метро на велосипед, которым меня убедила пользоваться Э. Г. Он оказался сильно мне мал, я смотрелась как взрослый, скрючившийся на детском велике. И тем не менее стала ездить на нем на курсы немецкого через парк Хазенхайде, и ветви надо мной были как стиснутые кулаки, понемногу раскрывающиеся весне, а листья разворачивались, отражая пятна солнечного света. Гамбийцы покинули кусты, которые теперь трещали электрическим щебетом воробьев. Какие-то мужчины преградили мне дорогу, пытались привлечь внимание, но на их благородный порыв: «Все в порядке, дорогая? Вам чем-то помочь?» – я ответила любезной, сдержанной улыбкой Будды. Холм между Германплац и Боддинштрассе был слишком крутым для меня, так что я, одной рукой держась за руль, катила велосипед, а другой прижимала к уху телефон, делая вид, что занята беседой, и издавая смутно напоминавшие немецкую речь звуки. Потом я парковала велосипед у языковой школы и вытирала пятно тональника и пота с телефонного экрана. Я всегда садилась на одно и то же место, между русской Катей и преподавателем. Со мной всегда был большой термос с «Нескафе», и мы с Катей пили из него, молча наливая друг другу кофе в чашки, общаясь только взглядом: Нет, нет, допивай, последнее – тебе.

Все равно все это звучит ужасно. Не то чтобы у меня совсем не было компании. Хотя, если уж на то пошло, в начале той весны я в основном была одна, мужчины неизбежно пересекали орбиту моей жизни. Дело не в том, что я красавица, – да, у меня изящные лодыжки и дорогой колорист, – просто я умею льстить так, что завешаю лапшой уши даже самого скромного человека. Я так поступаю не потому, что мне нужны такие мужчины, – мне вообще никто не нужен, а потому, что душа просит воодушевлять посредственность на большее. В целом, думаю, это одно из лучших моих качеств.

Смысл в том, что мужчины были, одного из них звали Каллумом, из Глазго, мы познакомились в «Ростерии Кармы». Каллум был само совершенство с физической точки зрения. Высокий, достаточно крепкий, чтобы я чувствовала себя женственной рядом с ним, но при этом далек от качков, которые смахивают на генно-модифицированный скот. У него были забитые геометричными татуировками бицепсы и золотистая шевелюра. Он следил за своей формой, бровями и одеждой, но умудрялся выглядеть мужественно и слегка небрежно.

Пусть эти слова будут неким защитным оправдательным щитом для всех тех ужасов, которые я о нем расскажу. Я не люблю риторические вопросы, так что прямо скажу: для меня настоящая загадка, почему факт того, что я нравлюсь непривлекательному для меня человеку, превращает меня в Эстеллу из «Больших надежд»:

Эстелла: «Так я красивая?»

Пип: «Да, по-моему, очень красивая».

Эстелла: «И злая?»

Пип: «Не такая, как в тот раз».

Эстелла: «Не такая?»

Пип: «Нет».

Задавая последний вопрос, она вспыхнула, а услышав мой ответ, изо всей силы ударила меня по лицу.

– Ну? – сказала она. – Что ты теперь обо мне думаешь, заморыш несчастный?[11]

А еще ирония таких ситуаций в том, что, честно говоря, в глубине души я самый настоящий Пип. Всегда мечусь, романтизирую, страдаю. Все еще сохну по своей университетской любви, Себастьяну, – красивому юноше из Колумбии. Даже спустя три с половиной года молчания с его стороны и неотвеченных имейлов и одного сочувственного, в котором он написал:

Дафна… спасибо за письмо, прошу прощения, что так медлил с ответом. Последние пару месяцев выдались довольно безумными[12]. Не подумай, что я забыл о тебе… Не забыл, но, если быть честным, когда я вспоминаю наши отношения, как будто вспоминаю кошмарный сон. Я не понимаю человека, которым тогда был[13], и наши отношения навевают мысли о множестве вещей, которые я предпочел бы забыть[14]. Полагаю, ты ощущаешь то же самое[15]. Желаю тебе всего самого лучшего, но считаю, что нам не стоит больше общаться.


Но иногда я Эстелла. И мне легче от того, что во мне вмещается столько резкости и жестокости. Дело не в чувстве превосходства, просто я боюсь своей слабости.

Каллум пришел однажды, примерно в то время, когда в супермаркетах начинает появляться белая спаржа. Я была рада ему, потому что он был британцем и можно было говорить, не репетируя в голове реплики, которые я собираюсь произнести. Было приятно отдохнуть от немецкого. У нас в языковом классе действовал пакт всегда говорить друг с другом только по-немецки, но венесуэльцы нарушали это правило со мной, хотя мои знания испанского ограничивались названиями цветов, фруктов и простыми предложениями типа: «Я уже не люблю его, но все еще скучаю».

Хотя Каллум не интересовал меня в романтическом плане, я инстинктивно повела себя так, как веду рядом с «парнями». Крашусь, но не чрезмерно. Ключевой момент моего очарования был в иллюзии, будто я обладаю «естественной красотой». Я притворялась одной из тех классных девчонок, которых не волнует внешность. Но – по секрету – ничто не волновало меня больше. Я стыдилась своей горы косметики. Консилер цвета отмерших клеток кожи протек в мою косметичку, которая была в таком запущенном и грязном виде, что наверняка там процветали колонии бактерий акне. Я спрятала ее под кровать и прибралась, но не особо. Я оставила в квартире легкий беспорядок, как будто парень только дополнение к моей очень насыщенной жизни.

Я наполнила водой чайник, потому что Каллум не пил, и я ничего не имела против или делала вид, что не имею, потому что кто может быть против трезвого образа жизни? Но вообще-то я против, это реально беспокоит, потому что я не верю, что трезвенники умеют радоваться и веселиться. Конечно, я не уверена на сто процентов и не могу утверждать, что сама умею веселиться. Но если человеку не по себе рядом с алкоголем, наверняка у него проблемы с радостью, что заставляет меня думать, будто такие люди помешают мне радоваться самой по себе, не говоря уже о том, чтобы радоваться вместе со мной.

Он пришел, попросил чай без кофеина, и мы говорили о книгах. Он не читал ни «Тайную историю», ни «Под стеклянным колпаком», и ногти у него были в форме полумесяца, с кучей маленьких белых пятнышек. В один момент он схватил мою «Волшебную гору» Томаса Манна, сунул мне в лицо и громко заявил, что больше всего на свете боится «не суметь написать нечто подобное!». Он в деталях рассказал мне сюжет своего первого романа. Это история группы беременных женщин, борющихся с климатическими изменениями, проводя онлайн-стримы с абортами на поздней стадии, рассказанная от лица уже-не-будущих отцов. Каллум говорил о разных вариантах финала, а потом пустился в монолог о других своих чаяниях и писательстве. Возможно, когда-то он станет хорошим писателем, даже сотворит нечто наподобие «Бойцовского клуба» или «Американского психопата» и будет восхваляем критиками-мужчинами. Но какая бы блестящая литературная карьера его ни ждала, она не возмещала его полнейшую незаинтересованность во мне. Я не то чтобы жалуюсь. Внутри я была Эстеллой, полной кипящего презрения, но сидела, скромно улыбаясь и подбадривая его: «Звучит здорово! И что потом?»

Он остался на ночь, потому что было уже поздно, а ему далеко ехать. В два ночи мы переоделись в домашнее – я дала ему пижаму, которую стащила у танцовщика балета, – и второпях почистили зубы. Это заверило меня, что мы в чисто платонических отношениях, потому что в моем понимании гигиенические процедуры перед сном – это не прелюдия к эротическим утехам. Мы залезли в кровать, легли бок о бок, и я ничего не почувствовала. Хотя я испытывала ужаснейшую боль в животе из-за того, что до его приезда съела кучу сырой моркови и сельдерея с горчицей и шрирачей, а его присутствие мешало расслабиться. Он спросил о пульсирующих битах музыки, доносящихся снизу, я ответила, что это у соседей и я уже перестала их замечать. У меня болел живот, казалось, меня вот-вот вырвет, у меня был жар, но кожа казалась ледяной. Я так неприятно и неизбежно остро проживала этот момент.

Я чувствовала, как искрится напряжение между нами, но все было как-то неправильно и несоблазнительно, как когда ждешь этого, ощущаешь остроту лезвия и магнетический треск. Он взял меня за руку, время тянулось невыносимо. Я не закрыла шторы и все смотрела в окно, почти ожидая, чтобы его разбили. Мы лежали в абсолютной тишине, притворяясь спящими, и я поражалась, как низко опять пала, будучи в Берлине, весной, в кровати с парнем, который мне не нравится, напрасно стараясь уснуть и ничего не говоря начистоту.

Наконец наступило утро, и я не столько проснулась, сколько постепенно осознала, что больше притворяться спящей не нужно. Каллум тоже не спал, и я задала ему вопрос, на который и так знала ответ, – хорошо ли ему спалось, – а он солгал и сказал, что да. Я сварила кофе из Эфиопии, который пах тостом с маслом. Мне всегда нравилось, как бурлит и плескается «Биалетти», да и я нравлюсь себе, когда варю кофе. Это ведь такое безошибочно нормальное дело. Каллум помешал тягучую жидкость и почти ни слова не сказал, когда я мыла посуду и крошила в раковину кофейную таблетку. Я приняла душ: из-за ночного напряжения от меня стал исходить специфический запах. Я смотрела на противную мыльную воду, бегущую вверх по лодыжкам, довольно хорошо понимая, что Каллум за дверью даже одеваться не начал. Было всего семь утра, мои курсы немецкого начинались в девять, но я поторопила его и притворилась, что мне надо выходить. Он направился к метро, а я пошла в противоположную сторону и, свернув за угол, нырнула в первую же дверь. Убедилась, что он ушел, и поспешила домой, чувствуя себя последним героем. На лестнице столкнулась с мужчиной, который, видимо, был тем соседом снизу, любителем металла. Он жил на первом этаже, окна квартиры выходили во двор. Он завешивал их голубыми и серыми полотенцами, которые никогда не убирал, поэтому раньше я его не видела. Он не ответил на мое Guten Morgen, только посмотрел в ответ невидящим взглядом. Я поспешила к себе, возненавидев Каллума за то, что вмешался в мою привычную утреннюю жизнь. Я намазала тональник под глазами, на прыщики у линии роста волос и ушла на занятия.



Конечно, это была лишь одна ночь, весна вступала в разгар, и все как-то завертелось. Я перестала выбрасывать стеклянные бутылки и начала оставлять их на улице для бездомных. В середине апреля я перешла на другой уровень в немецком – перепрыгнула с A1.1 на А2.1 – и оставила позади русскую Катю и венесуэльцев Каталину с Луисом. Кэт перешла со мной – ее немецкий был даже лучше моего, – но больше я никого в классе не знала. Первый час мы занимались упражнениями на знакомство, kennenlernen: Ich bin Daphne, ich bin sechsundzwanzig Jahre alt, meine Eltern sind Franzosen und ich habe einen Bruder. Ich bin in London geboren und aufgewachsen. Ich habe Philosophie in Oxford studiert[16]. Затем начали разбирать родительный падеж и узнали, как пользоваться буквой s, чтобы соединять слова в неповоротливые составные существительные. Через пару недель один мой одноклассник, Габриэль, пригласил нас с Кэт на вечеринку.

Габриэль мне очень нравился. Он носил объемные милые свитера «Патагония», телом сложен как фавн, с голубыми глазами, оливковой кожей и нежными кудрями в тон, с ниточками золотистых прядей. Он служил пилотом в Военно-воздушных силах Израиля, и среди полчища ненавидящих себя людей, которых я знала, он был освежающе уверен в себе и горд. Он учился на кинопродюсера. На вечеринке он сновал от группы к группе, проверяя, все ли сыты и напоены, как заботливая радушная пчелка.

– Дафна! Как здорово, что ты пришла. Я думал, не придешь. Ты кажешься такой популярной, будто у тебя всегда миллион приглашений на вечеринки.

– Что? Неправда! У меня даже друзей толком нет.

– Я тебе не верю! Ты такая классная. Настоящая фешен-гуру!

Я аж подавилась. Это было совсем мимо кассы. Одевалась я неописуемо безвкусно. Мой стиль находился где-то в нейтральной зоне между трендовыми вещами и винтажем, так что я вечно пребывала в немодности. Ретрофутуристический вброс в то, чего никогда не было и никогда не будет. Но это, думаю, уже само по себе было достижением и так «по-берлински»… Но Габриэль понятия не имел, что несет.

– Габриэль, у тебя очень красиво.

– Я тут ни при чем, это все дело рук моей девушки Нины[17]. А попробуй хумус, я сам приготовил.

Без Габриэля на вечеринке было бы неуютно: вялая толпа слишком вялых для самодельного хумуса людей, по квартире шатается вонючий соседский пес, который тычет своим носом в пах гостям.

Кэт сильно опоздала. Было сложно смотреть на нее, но и не смотреть тоже. Она была утонченной, завораживала так, как я не смогу никогда. Я ничего, кому-то даже нравлюсь, но настолько обезоруживающей красоты во мне нет. Волосы у нее были распущены и лежали так воздушно, будто она впервые помыла их за несколько недель. А оттенок именно такой, какого моя колорист так старательно пыталась добиться на мне. Кэт была в черной футболке вместо платья, с голыми ногами, в массивных черных ботинках и с превосходным макияжем на глазах. Она подошла к столу с напитками и принялась смешивать себе сложный на вид коктейль. Я заметила, как все тут же обратили на нее внимание, – паузы в разговорах, тайные взгляды через плечо, – но сама она будто не понимала, что за реакцию вызывает, или так привыкла к ней, что это едва ли ее трогало. Я подошла за новой порцией выпивки, она обрадовалась моему появлению:

– Боже, Дафна, какое счастье. Я тут вообще никого не знаю. Ты как? Съела что-нибудь? Не оставляй меня одну, пожалуйста! – Она сжала мою руку холодной вспотевшей ладонью.

– Кэт, все в порядке? Ты явно нервничаешь.

Она наклонилась и прошептала:

– Я вчера парню изменила.

– О господи. Очень жаль! – Не знаю, зачем я так сказала, но я не смогла сообразить, что надо говорить в таких ситуациях.

– А вот мне не жаль. – Она встряхнула плечами. Изобразить равнодушие не получилось: вместо пожатия ее всю будто передернуло. – Просто пугает, что он сделает, когда узнает.

– Кэт, если тебе нужно где-то пересидеть, всегда можешь приехать ко мне.

Я надеялась, что она откажется. От нее веяло хаосом, смесью голой уязвимости и бессердечной резкости – от этой смеси легко устать. Я не могла считать, кто она такая, жестокая или милая, – и то, и другое было для нее естественно.

– Вряд ли ты этого хочешь, – ответила она с пугающей прямотой. – Спасибо тебе, но со мной довольно тяжело. И мне кажется, с тобой тоже. Ну, ты приятнее и людям больше нравишься. Давай познакомь меня с кем-нибудь.

Я подвела ее к Габриэлю и его компании, но она почти не поздоровалась с ним, а другие – французские парни – с усердием ее проигнорировали. Таким парням приходится выносить ужасные боль и страдания, но игнорировать красивых женщин. Они знали, что с ней у них нет никаких шансов, и делали вид, что им это и не надо, переключая внимание на более доступных девушек вроде меня.

– Откуда ты? – спросил один из них.

– Мои родители из Франции, но я выросла в Лондоне.

– О, знаешь французский?

– Нет, – соврала я.

Кэт подозрительно на меня посмотрела: она знала, что я говорю по-французски. Но не стала спорить. Но я не вернула ей моральный долг и вскоре смоталась с вечеринки, когда она была в туалете. Я была разочарована: вечер не оправдал моих ожиданий от берлинской домашней тусовки.

По дороге от Габриэля я впервые прошла мимо Темпельхофер-Фельд. Темпельхоф раньше был аэропортом, извилистые контуры его терминалов были спроектированы любимым архитектором Гитлера Альбертом Шпеером, но десять лет назад весь воздушный трафик перенесли на юг в Шёнефельд, а садовники, скейтеры и бегуны застолбили себе старое место. Тем вечером было тепло и в парке было полно дружеских компашек, устроивших барбекю, и завернутых в пледы парочек. Я преисполнилась какой-то запретной надежды, увидев эти простые человеческие радости в месте, предназначенном для машин, промышленности и войны. Темпельхофер-Фельд все еще выглядит как аэропорт: взлетные полосы нетронуты, старые знаки по краям предостерегают от опасности приближения авиатранспорта. Линия горизонта не искажена деревьями. Я положила велосипед на землю и достала телефон. Смотрела, как солнце садится, в слоу-моушен. Окна терминала горели, будто в пожаре, огни взлетной полосы мерцали в угасавшем свете. Я сделала фото и поставила как обои телефона, сменив ими Прингла, котенка, которого я приютила, живя в Лондоне.

* * *

Я доехала до дома и забралась в кровать, но не могла уснуть. Хотелось есть. В холодильнике не было ничего, что мне нравится, а шкафчики были намеренно пустыми, потому что дневная Дафна знает, что у ночной Дафны слабая воля. Но иногда дневная Дафна сбрасывает оковы, и ночная Дафна устраивает полуночный пир. В ту ночь я съела банку такого странного, густого протеинового йогурта, который продается в Германии и зовется кварк, со стевией и пыльной на вкус морковью, а потом уснула на несколько часов.

Утром я рано проснулась и побежала по парку Хазенхайде, уже едва смотря на извилистые дорожки и своих гамбийских сторожей, потому что спешила насладиться своим новым открытием – Темперхофер-Фельд. Он был весь мой. Небо нависало над головой, светясь протоново-голубым, который выцветал в белый у горизонта. Я сделала несколько кругов по периметру и пробежалась по главной взлетной полосе. В западной части аэропорта витал запах бриоши, абрикосового джема и кофе, который, оказалось, доносился от фабрики «Лейбниц» за парком.

4

Рихард Граузам

То, что я вам написала в предыдущей главе, не совсем правда. То есть я не солгала про Каллума, вечеринку и ночной жор, но умолчала про самую важную часть вечера. По дороге от Габриэля я столкнулась с Рихардом Граузамом, возвращавшимся домой с Темпельхофер-Фельд. Я собиралась вытравить из своего повествования самого стремного персонажа. Но если не в письме, то где же мне быть по-настоящему честной?

Через несколько дней после моего перехода в новый класс Габриэль пригласил меня на «философский семинар», который проходил в студии йоги его девушки Нины. Мне все это казалось сомнительным – и философы, грязные маньяки, и помещение, – но я пошла. Семинар вел Рихард Граузам. Полагаю, он был привлекательным для женщин ближе к своему возрасту, который я определила на сорок, хотя выглядел он, честно сказать, намного старше. Он разбивал на группы и назначал темы для обсуждения. У нас с Габриэлем была «Социальные сети и «эго». Габриэль стеснялся говорить при всех, и мне пришлось вытянуть пару бредовых концепций из университетского курса, а потом прибегнуть к эссе Хайдеггера «Вопрос о технике». Остальные в клубе – в основном белые парни с кольцами с черепами, дредами и в мешковатых штанах – остались не особо впечатлены моим выступлением, в отличие от руководителя семинара. Он дал мне свою визитку, чтобы я позже отправила ему полную версию эссе Хайдеггера.

Я обозначила тему письма как «Наши машинные сердца» (это поэзия, а не флирт), и он тут же ответил, написав, каким «напряженным» он стал от моего письма и можем ли мы встретиться наедине, чтобы я поделилась с ним знаниями о философии технологий, пожалуйста. Я не помню ход нашей переписки и не могу представить его письма как доказательства, потому что удалила их из входящих, истребив его из своей цифровой биографии. Так что память мне в помощь. Тут история не затянется. Никаких описаний черт лица или подробных рассказов о его пищевых пристрастиях, и разговор наш я пересказывать тоже не буду. Помню, я всерьез думала, будто он хочет поговорить о философии, и несколько часов повторяла свои записи по эссе Хайдеггера, чтобы не быть бесполезной. Но, несмотря на профессиональный интерес Граузама к моим знаниям, он ни разу так и не спросил меня ни обо мне самой, ни о моем взгляде на критику Хайдеггера. А я искренне, с неподдельным интересом слушала все его монологи. Куда пропала моя внутренняя Эстелла?

Лучшими его чертами были его любовь к весне и то, что он познакомил меня с двумя крайне дорогими для меня вещами: Гансом Фалладой и «saure Zwiebeln» – это такой маринованный лук. А худшими чертами было буквально все остальное. Несмотря на разницу в возрасте, он не потратил на меня ни цента и даже отказался оставлять стеклянные бутылки бездомным, чтобы самому сдавать их в переработку, и на полученный четвертак покупал чизбургеры с чили в бургерной рядом с Котти, «с двойной порцией лука, битте». Он был инструктором йоги на замену. А еще сторонником теории заговора и избегал «Ватсапа», потому что ужасно переживал за личные данные[18]. Узнав, что я из Оксфорда, он стал очень подозрительным и начал расспрашивать меня о тайных обществах, масонстве, а когда я пошутила, что была высокопоставленным членом ложи, он продемонстрировал то отсутствие юмора, которое присуще даже лучшим немцам в моем окружении: принял мои слова всерьез и явно занервничал. Как и многие мужчины-интеллектуалы, он думал, что безостановочной критики мира достаточно, чтобы его исправить.

Но не важно. Мы поцеловались, и я провела с ним несколько часов, такое пассивное вульфианское зеркало с пола до потолка[19]. Он ужасно целовался. Его челюсть аж щелкала от напряжения. Казалось, он хочет через рот высосать мою душу и молодость. Но понимаете, он был очень хорош в немецком… будучи немцем. Плюс когда-то он профессионально играл в гандбол, а еще родился в Лейпциге – на родине моего любимого философа, Готфрида Лейбница, – все это вместе сработало, чтобы привлечь меня.

Моя неприязнь к нему быстро переросла мое одиночество. Я заявила, что больше не хочу с ним видеться, а он все настаивал, что я просто недопоняла его и нам стоит поговорить об этом позже, когда мы снова встретимся, потому что я должна лучше объяснить свое решение… «скажем, завтра?». Сперва я не могла понять, почему мои «мне жаль», «нет» и «прекрати», а затем и отчаянное «прошу, прошу, оставь меня в покое» не действовали. А потом до меня дошло, что он был очень даже не глуп, потому что использовал слова так осторожно, что всегда выходило, будто он мне отвечает, а на самом деле игнорирует сказанное мной, и в итоге все идет по его заранее составленному сценарию, согласно которому он всегда, всегда получает желаемое. Я испугалась не на шутку и сказала ему: «Мне становится страшно, пожалуйста, уважай мое право больше с тобой не видеться и прекрати все попытки дальнейшего общения», – на что он ответил: «Да что с тобой происходит, чего ты там наглоталась? Не думаешь, что я заслуживаю хоть какого-то объяснения и нам следует встретиться завтра, чтобы все обсудить?» Поначалу я отвечала, пыталась поставить более явную точку, но безрезультатно. Спустя месяц такой чехарды моя тревога переросла в сильный страх, и в один жаркий день, сидя в солнечной клетке своей светлой квартиры, я обратилась к «Гуглу» и вбила в поиск «что считается харассментом», «как сделать так, чтобы человек оставил тебя в покое». Так я обнаружила книгу с названием «Сталкеры: руководство по выживанию» авторства Сантьяго Альвареса. В первой главе он пишет:

Каждый день, каждый раз, как вы с кем-то знакомитесь, то встаете перед выбором, можете ли вы реально доверять вашему работодателю, работнику, учителю, таксисту, другу, партнеру или нет. Как бы вы ни надеялись, что ответственность за решение падет на полицию, обслугу, вашего начальника, за свою безопасность в ответе только вы сами, и никто больше. Никто больше не имеет доступа к ресурсу, который может оградить вас от насилия и сообщить, кому можно доверять, – вашей интуиции.

Моя интуиция говорила и говорит о Рихарде Граузаме, что под тонким слоем его левачной экопостпротоправости скрывается уйма жестокого. Я зачиталась текстом Сантьяго Альвареса и распознала черты Граузама в списке «Самые явные признаки того, что человек опасен»: не принимает отказ за ответ (галочка), нет близких друзей (галочка), отрицает факты или заверяет вас, что вы ошибаетесь (галочка), он нарцисс (галочка), стремится контролировать (галочка).

Во второй главе Альварес пишет, что лучший способ победить сталкера – это игнорировать его. Несмотря на все желание как-то ответить на угрозы и харассмент, лучше всего молчать.

Я перестала читать поток имейлов и сообщений, которые он без конца отправлял. В следующие несколько месяцев он звонил мне по четыре раза в неделю, если не больше, один раз заставил ответить, скрыв номер ID абонента. Мне так хотелось ответить на его сообщения, я представляла себе холодную жестокую месть, на которую никогда не решалась. Даже набросала черновик идеального возмездного письма, которое состояло лишь из названия надежной берлинской юридической фирмы, PDF-документа со скриншотами всех его безумных писем и сообщений и предложения: «Если ты не оставишь меня в покое, я тебя засужу». Это письмо до сих пор лежит готовое в черновиках. Я продолжила следовать советам Альвареса. И по сей день не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, а Граузам время от времени пишет мне имейлы, которые я удаляю из спама, чтобы лишить себя искушения почитать их чисто ради адреналина. Вечером после вечеринки Габриэля я возвращалась домой на велосипеде, изо всех сил крутя педали. Он шел пешком и пытался бежать наравне со мной. Выглядел он глупо в своих джинсах и кожаной куртке, но мне было страшно, я не знала, что он может мне сделать, и меня подгонял адреналин. Он на удивление быстро бегал, но мне удалось оторваться. Я слышала, как он крикнул: «Я скучаю!» – грустным, разбитым голосом, а потом его шаги стихли. Я пересекла парк Хазенхайде совершенно запыхавшись. Слезла с велосипеда и села на скамейку рядом с самым улыбчивым гамбийским дилером. Схватилась за грудную клетку, проверяя, бьется ли сердце. Мне было дурно, холодно в угасающем солнечном свете, пальцы не слушались, я очень боялась остановки сердца. «Все хорошо, дорогая?» – спросил он. Интересно, знает ли он, как делать сердечно-легочную реанимацию?

5

Новая дружба, старая любовь

Подступал май, и я уже начала заводить настоящих друзей. Мы с Габриэлем периодически виделись, а бариста из «Ростерии Кармы» – рыжий с тату пауков на костяшках – наконец запомнил, как меня зовут. Я нашла группу бега на meetup.com и ранним субботним утром встала, чтобы встретиться с ними в районе Груневальд, откуда в лагеря смерти отправились пятьдесят тысяч евреев. Кроме меня, было всего двое мужчин. Это именно та частая ситуация из тру-крайм-подкаста, слушая про которую я думаю: нет, это точно со мной не случится, я никогда не буду встречаться с двумя взрослыми мужчинами из интернета в лесу в незнакомой стране.

Приехав на место, я поняла, что бояться их совершенно нечего. Олли был высоким мужчиной слегка за сорок, у него был эссекский акцент, и вместо «имя» он произносил «ийййймя». Черты лица у него были разрозненными, но улыбка и голубые глаза-бусины собирали все воедино. Он горбился, и одна нога у него была завернута внутрь во время бега, а еще он бегал в массивных кроссовках из-за плоскостопия. Несмотря на все это, бегал он быстро. Эвану было немногим больше тридцати, он приехал из Аризоны, у него были коричневые бархатистые локоны и карие глаза. Во время бега он как будто бы совсем не двигался, а ноги едва отрывались от земли, плывя над ней с легкостью каботажного фрегата.

Не помню, что я им наплела, – я уже потеряла нити лжи о том, чем зарабатываю на жизнь в Берлине. Вариации от помощи по дому до учебы на философском так запутались, что я пришла к абстрактной формулировке о «работе» в ответ на вопросы. Но мы все равно почти не говорили, потому что тропинки были песчаными, покатистыми и дышать удавалось с трудом.

Парни побежали из леса в центр Берлина, но я слишком устала и не присоединилась к ним. Я села на наземку, доехала до «Янновицбрюкке», а потом спустилась в метро, что было равносильно путешествию из рая в ад. Наземка проходит по земле, и вагоны отапливаются зимой. Сиденья расставлены в небольшие группы, анахронизм, который может обеспечить знакомство с незнакомцем в поезде. Метро под землей и куда больше напоминает атмосферу «Полуночного экспресса»: плохое освещение, пластиковые узорчатые сиденья. Там полно героинщиков с разбухшими венами, которые шатаются туда-сюда по трясущимся переходам, словно модели на подиуме обреченных.

Я шла мимо «Кроличьей норы», печально известного круглосуточного бара в нескольких минутах от дома, когда повстречала Себастьяна, с которым встречалась в университете. Сначала я была уверена, что мне померещилось: он кучу раз виделся мне в разных маловероятных местах. Однако вместо того, чтобы исчезнуть по мере моего приближения, черты его становились все отчетливее, пока не стали совсем ясными. Я стояла в пяти метрах от него, и не было никаких сомнений: это Себастьян. Взъерошенные русые волосы, строгий римский профиль, широкий лоб. И борода![20] Он шел мне навстречу и говорил с девушкой на велосипеде. Она громко отвечала, и хотя я не могла разобрать ее слова, так здорово было услышать английский! Вряд ли он ассимилировался здесь, раз встречался с иностранкой. Не помню ее лица, но будь оно красивым, я бы точно не забыла. Я рефлекторно, даже не подумав, окликнула его. Он не услышал, и тут сработал мой инстинкт выживания. Я шагнула в сторону, в «Кроличью нору», и они прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону.

В баре люди курили, потели, кто-то скрипел зубами – верный признак челюсти кокаинщика. За баром стояла женщина с темным слоем тональника и макрельно-голубыми глазами. Она одобрительно указала пальцем на мои кроссовки: «ЗОЖ!» Я заказала чай и принялась искать Себастьяна в «Фейсбуке». Он не был у меня в друзьях, но у него были свободные настройки приватности, так что можно было увидеть, что да, он живет в Берлине. Что неудивительно. Он был хипстером, знал немецкий и несколько раз повторял мне, что хочет переехать в Берлин после окончания учебы. Я ждала, что мы пересечемся, может быть, даже надеялась.

Прежде чем выйти из сети, я просмотрела его хронику. Он был на первом курсе аспирантуры экономического факультета в Свободном университете Берлина. Я смотрела на него в Темпельхофер-Фельд, у Бранденбургских ворот, видела кучу его снимков с американской девушкой Эмилией. Видела их на фото в Медельине. Я бы так хотела поехать туда, но он ни разу не спросил. Она была уродливее меня. И мне это даже не льстит. Просто факт.

Конечно же, я подумала написать ему. Казалось, совпадение слишком невероятное, чтобы ничего с этим не сделать. Меня волновало, что, шагнув в бар, я увильнула от своей судьбы и она могла быть этим очень недовольна. Но даже если бы я написала, он бы вряд ли ответил, потому что не очень-то хотел продолжать общение. Он проигнорировал мой ответ на его последнее письмо. Наверняка Себастьян подумал бы, что я приехала в Берлин за ним, и удалил бы мое сообщение, как я удалила письма Рихарда Граузама.

Или… он мог ответить, и мы бы встретились. Он бы вел себя так душевно, а я была бы разбита, и вся эта история завертелась бы вокруг него. В действительности он не так важен; его персонаж точно не заслуживает уделенного ему внимания. В нашей паре я была интереснее. И умнее. Когда мы встречались, он не так уж мне нравился. И я постоянно обманывала его. Он был слабым, им было легко командовать. Я намного сильнее привязалась к шраму от нашего расставания, чем к нему как к личности. В нем не было ничего ужасного – он был добрым, просто не мужчина мечты, и, если я создала из него образ особенного для меня человека, это все книга. Но не он сам. Впрочем, я правда желаю ему с его американской девушкой всего самого лучшего.

Придя домой, я решила, что надо прибраться, и стала разгребать и структурировать ящики, забитые старыми чеками из супермаркетов и листочками по учебе. Я вытащила стопку дневников Э. Г. Почерк был скомканным, но читабельным. Первую неделю я пыталась прочесть их, но мне не хватало знания языка. Теперь я бы поняла почти все оттуда. Я надеялась найти что-нибудь грязное: сексуальные извращения, сведения о слежке за бывшим, на худой счет – признание во лжи и обмане, – но дневники содержали только скучные списки ее еженедельных расходов и идей для саморазвития: «Никаких сладостей после 16:00!» Так хотелось написать ей на полях: «Ты красавица! Ты можешь есть ВСЕ ЧТО УГОДНО в ЛЮБОЕ ВРЕМЯ! P. S. Твоя кожа и так выглядит увлажненной!» Потом я решила, что нет, наверное, это ее напугает, а не порадует. Позже в тот день я поехала в Темпельхофер-Фельд на велосипеде и валялась на траве с «Волшебной горой». Себастьян очень любил этот роман. Он постоянно говорил, что я должна прочитать его, что мне очень понравится, но вот я была на пятнадцатой странице из тысячи двухсот, и это было так нудно, что лучше бы я принесла с собой немецкую грамматику. У меня сдулась шина, и я не смогла призвать необходимые для ремонта средства. День стал мутным, серым, жарким и бесячим. Я прочла двадцать пять страниц и заглянула в телефон. Ни сообщения в «Фейсбуке» или «Ватсапе».

Я проверила спам и нашла имейл с неизвестного адреса:

Дафна… как у тебя дела?! И где… вчера ты явилась ко мне во сне и во время медитации. Может, сходим на йогу вместе? Пожалуйста?..
Я скучаю…


Это был Рихард Граузам. Стоило только подумать, что у меня кончился запас адреналина, как тело умудрилось выбросить в область живота новую дозу. Господь, он что, за мной прямо сейчас наблюдал? Или я слишком переживаю? У меня паранойя?

Я перечитала его письмо. Слышала в голове его голос, читающий эти строки. Эллипсы напомнили мне, как он выговаривает предложения с вопросом на конце. Каждый раз, говоря по-английски, он звучал иронично, как будто весь язык был для него одной большой тупой американской шуткой. Он прислал имейл сорок секунд назад. Я не сомневалась, что он далеко от меня, но все же он щелкал у моего носа пальцами, запугивая и требуя моего внимания. Как он вообще мог меня заинтересовать и заставить слушать его?

Я снова обратилась к рекомендации Сантьяго Альвареса – не отвечать. Удалила письмо и отложила телефон, будто ничего и не было.

Я посмотрела в западную сторону парка. Ветер набрал силу, и тяжелые серые тучи скапливались вдали. Я услышала, как меня зовут, это была Кэт. У нее были грязные лохматые волосы, одета она была в длинный топ, потертые джинсы и запачканные конверсы. И выглядела потрясающе.

– Дафна, приве-е-е-ет, как ты?

– Привет! А ты как?

– Хорошо!

– Тебе понравилась вечеринка Габриэля?

– Да нет на самом деле. Когда ты ушла, я ни с кем особо не поговорила.

Мне стало стыдно за то, как я выскользнула, пока она была в туалете, и я попыталась извиниться, но она перебила, спросив, хочу ли я заглянуть к ней в гости.

Я продумывала отговорку: встреча, ужин, дедлайн по эссе; но Кэт знала, что у меня нет дел, – я рассказывала, что иногда подрабатываю бебиситтером, но за работу это не считалось, и сама Кэт тоже нигде не работала. К тому моменту мы провели уже достаточно времени вместе, но меня все не покидало странное, неуютное ощущение рядом с ней. Мне было так одиноко, что я согласилась, и мы ушли из Темпельхофер-Фельд.

Я знала, что она живет со своим парнем, который толкал наркоту, и, наверное, пошла к ним только потому, что мне было любопытно на него посмотреть. Я не собиралась дружить с ней. Мы ехали по грязной и настолько узкой тропинке, что не могли уместиться рядом на велосипедах. Она говорила со мной через плечо и все время материлась. Я почти ничего не расслышала, да и не пыталась. Я внимательно следила за дорогой, стараясь понять, куда мы едем, запомнить путь: супермаркет «Алди», матрас с надписью баллончиком POST-ANAL, – потому что у меня садился телефон, а мы въезжали в незнакомый мне район южного Нойкёльна. Я переживала, что потеряюсь, когда стемнеет.

Мы остановились у Späti, «шпэти», потому что Кэт хотела купить соломку с солью. Spätis, или Spätkauf, буквально переводится как «поздний магазин», и это одна из вещей, за которые я люблю Берлин. Они представляют нечто среднее между нью-йоркскими bodegas и парижскими épicerie[21]. В Берлине шпэти держат в основном турки, из-за которых мне и нравились эти магазины: турецкие иммигранты часто говорят на очень простом немецком, и я понимала их, а они понимали меня, ведь мы сталкивались с одинаковыми языковыми трудностями. И они вели себя куда приятнее бывших гэдээровских силовиков, которые работают в немецких супермаркетах и смотрят на меня с презрением и непониманием, если я что-то не так произнесу.

Именно этот шпэти по пути к Кэт станет для меня важным местом, в котором я познаю мгновения чистого ужаса. Его владельцем был армянин, родившийся в Восточной Турции. Ему помогали две красавицы-дочки подросткового возраста, которые выглядели как детки: платья с оборками, заплетенные волосы. Когда мы с Кэт зашли за соломкой, они не обратили на нас внимания, и она сказала, какое это облегчение – поговорить с кем-то, кто ее действительно понимает и даже думает как она, что звучало смешно, ведь я ни слова из сказанного ею по дороге не разобрала. Она жила в типичном неприметном здании. Hausmeister, «хаусмайстер», вытирал полы в подъезде, лестница сияла чистотой и пахла грейпфрутовым чистящим средством[22].

Квартира Кэт была на первом этаже и не такая чистая, как подъезд. В ней была гостиная с мебелью, обтянутой черной потрескавшейся искусственной кожей, слишком ярко освещенная кухня и узкая спальня с одинокой незаправленной кроватью. Выглядело неприглядно, как одна из потенциальных фотографий Трейси Эмин, которая принесла бы ей целое состояние[23]. Тут и там были следы искренних попыток создать нормальный взрослый быт: полка, заставленная специями, веселые медные подносы, гравюры в аккуратных рамочках и меловая доска для записи дел. Однако эти полные надежды старания затмевали огромные пятна неряшливости: голые лампочки без плафонов, стопка мисок в роли пепельниц, старые бульбуляторы с протухшей водой. Кэт предложила чай. Она достала блюдо с кунафой, этой выпечкой, похожей на птичье гнездо, которая на вид лучше, чем на вкус. Они тонули в луже сиропа с фисташками.

– Люблю арабскую еду с орехами, – сказала она, хотя совсем не верилось, учитывая, какой тоненькой была Кэт. – Арабы на орехи очень щедры, не то что евреи! – Этот ее всегдашний топорный антисемитизм поражал, но уже был привычным. Кэт напомнила мне о группке студентов, которых я повстречала, учась в Оксфорде: они думали, что полусерьезный антисемитизм и «говорить как есть», когда дело касается евреев, было чем-то крутым и авангардным.

Она отщипнула немного сладких ниточек десерта и рассказала, что познакомилась со своим парнем, шведом Ларсом, когда покупала у него наркоту в одном стокгольмском баре. Они переехали в Берлин год назад. Они вместе ходили по клубам и делили рацион из экстази, кокаина и кетамина, но ее это уже достало, как и фальшивые людишки, которых она встречала в берлинском подполье. Ларс обращался с ней как с собственностью, но она думала, что не сможет бросить его после всего, через что они прошли, но поговорить об этом не получится, добавила она, потому что он скоро уже вернется. Она пыталась закончить свою магистерскую диссертацию по истории искусств на тему фашистской архитектуры, но с Ларсом и его дружками это невозможно. Она хотела проводить время с другими людьми, настоящими, вроде меня.

– Угощайся, пожалуйста, – предложила она. – Только не говори, что ты на диете[24]. Ешь, пока парни не вернулись, потому что тогда ничего не останется.

Я согласилась на тарелочку этой выпечки. И сказала, что я тоже задолбалась от этой тусовочной жизни (ложь; я так и не побывала ни в одном берлинском клубе), что тоже была одинока (правда) и так же устала от поверхностности всех моих отношений. Я поделилась, что преобладающей стадией моего существования в двадцать с лишним лет было одиночество и как часто жизнь казалась мне просто подделкой, как я не могла избавиться от чувства, что моя настоящая, хорошая жизнь шла где-то в другом месте, и как мне было страшно, что я так и не найду ее и что я пропущу весь концерт, шатаясь за кулисами. Я рассказала о венесуэльцах, русской Кате и Габриэле – о том, что никто из них меня вовсе не знал и не пытался включить в свою жизнь, но она перебила:

– Ох, с Габриэлем даже не пытайся. Евреи очень экономят время, разве нет, они не заводят близких друзей.

Пришел Ларс. Он был высоким и широкоплечим. Мы осторожно обнялись, потому что он повредил средний палец на правой руке и обмотал его толстым белым бандажом. Он спросил, хочу ли я кофе, помолол его и приготовил в ибрике на плите. Парень выглядел нездорово – глаза у него заплыли желтовато-яичным оттенком, но это его не портило. В самом деле он обладал харизмой и выглядел как человек, знающий толк в реально безумном веселье. Я заметила, что от него пахнет, учуяла, когда он потянулся обнять меня. Я сидела «по ветру» и дышала этим, когда он возился с кофе. Затем он сел так близко, что наши плечи терлись друг о друга. Я сказала «нет, спасибо» сахару, нитевидной выпечке, соленой соломке и косячку, который он скрутил, но решительное «да» двойной водке с «Ред Буллом», которая оказалась чуть теплой и анестезирующей. То что надо.

С травой у меня не сложилось. Последний раз я курила за неделю до выпуска, в мае за два года до этого вечера. Я пришла в гости к одному своему приятелю, добродушному итонцу, которого мы прозвали Гугл-Грегом. Он был гением в математике, уже опубликовался в нескольких научных изданиях и большинство своих прорывных идей приписывал вдыханию «Аляскинской громожести». Он принудил меня выкурить целый икеевский мешок травы и стал объяснять суть своей докторской, пока мы передавали друг другу бульбулятор. Помню, как убедительно кивала, будто понимаю, о чем речь. На какой-то стадии он взялся за логику и спросил:

– Что пьет корова? Отвечай быстро!

– Молоко!

– Что вставляют в тостер?

– Тост!

– Хлеб и воду. Смотри, как люди ассимилируют язык…

Я была совершенно изумлена и думала, а не сошла ли я с ума. Казалось, он говорит маниакально высоким голосом, я извинилась и поплелась по коридору в ванную. Зашла и застыла, глядя на себя в зеркало. Лицо было обычным, но сердце колотилось с бешеной скоростью. Подмышки вымокли. Я вернулась к нему, делая вид, что все хорошо, и он продолжил объяснения. Спустя недолгое время меня охватила такая паника, что я вскочила и заявила, что мне надо срочно идти – «встреча с выпускником, я давно обещала, прости, только что вспомнила!». Я перешла улицу и вернулась домой. Экран телефона был странным на ощупь, пальцы онемели и тряслись, я едва могла печатать. «Кому звонить?» – думала я. Точно уж не Себастьяну. К тому времени мы расстались. Не помню его причину – он очень постарался придумать объяснение, от которого мне будет не так больно, – но я понимала, что реальным поводом было то, что я ужасная девушка и все время обманывала его. Я позвонила уже спавшей маме и сказала: «У меня кошмарный приход», – и она посоветовала поджарить кусок хлеба и выпить молока, все в порядке, такое с каждым случается. Я шла и щипала себя, чтобы удостовериться, что физически я все еще жива, то и дело смотрела, сколько времени. Несколько часов спустя мне стало лучше, но я поклялась больше не курить траву.

* * *

Я быстро допила свой коктейль, прикончила вторую порцию и смешала третью. Кэт отправилась еще за выпивкой, мы с Ларсом остались одни. Он прижался ко мне бедрами. Я не подала вида и принялась рассказывать ему историю с разбитым окном. Он пялился на меня, я избегала его взгляда. Я хотела вызвать у него желание. Его связь с красивой, холодной Кэт придала бы мне налет престижа, как будто мы с ней на одном уровне, сделаны из того же теста. Я хотела, чтобы он повернулся и поцеловал меня, но вернулась Кэт. Она села рядом и предложила выпить, и тут я перекинула руку ей на плечи, как бы компенсируя свои злые намерения.

– Итак, малышка Кей, как у тебя дела? – промямлила я.

– Эммм, прекрасно, прекрасно, ты в порядке?

– Да, я супер! Супер. Хочешь по шоту?

– Нет, спасибо!

– Да ладно, давай!

– Нет, прости. – Она сбросила мою руку, я выпила шот водки, лицо загорелось. Было стыдно, несдержанно, пьяно. Она заскучала и стала перебирать пальцы, ковырять кожу у ногтей, которая и так была розовая и ободранная.

– Со мной сегодня такое случилось!

Я рассказала о встрече с Себастьяном в своем стиле – раздувая и приукрашивая.

– А потом пришлось заскочить в этот дерьмовый бар и выпить для успокоения. Мы расстались несколько лет назад, но я всегда знала, что он вернется в мою жизнь. Не знаю, как сказать, но между нами остается это напряжение, будто не все кончено, понимаешь? – Она кивнула. – Я понятия не имела, что он в Берлине, – солгала я, – но да, теперь точно, надо ему написать, в смысле, странно делать вид, будто я его не видела. Скажи, что мне делать?

– Конечно, написать ему!

– Думаешь?

– Ну, это было бы логично. Ты в новом для себя городе, без друзей, можешь написать ему. В худшем случае он ничего не ответит, так ведь?

– Или напишет что-то ужасное…

– Ага, но если так, тогда ты поймешь, что он вообще не стоит внимания.

– Ладно, ладно, ты права. Как насчет «Привет, Себ, как ты? Я теперь живу в Берлине и, кажется, видела тебя в Кройцберге? Дай знать, если это был ты. Надеюсь, у тебя все хорошо».

Я нашла его профиль, нажала на иконку сообщения и отправила это. К тому времени так воняло травой, что аж глаза резало. Кэт что-то рассказывала, и я даже отвечала, но все еще думала о Себастьяне. Сердце ухало, вздохи были частыми и неглубокими. Я взяла еще шот водки успокоиться. Остудить нервы. Ларс принес еще выпивки. Моя на вкус была как моющее средство. Я отпила еще и поняла, что меня вот-вот вырвет. Встала, все еще улыбаясь, челюсти были сжаты до предела. Я успела как-то выбраться из квартиры до того, как меня вырвало на лестничной площадке. Заблевала весь пол, который так старательно вымыл хаусмайстер. Я вышла через главный вход в подъезд, меня снова вырвало. Я стояла крючком несколько минут, рвотные позывы приходили волнами, потом наступило облегчение. Я очищаюсь от прошлого, убеждала я себя. Я вытерла рот тыльной стороной ладони и отправилась в шпэти, где купила пакетик орешков в сахаре, большую упаковку попкорна, M&M’s, бутылку диетической колы и банку «Нутеллы» на всю семью. Продавец все это упаковал, и я поехала домой в темноте, балансируя на велосипеде с двумя шуршащими оранжевыми пакетами на ручках, от шпэти, мимо POST-ANAL-матраса, через мост, к «Алди» и домой.

* * *

Дома я скинула обувь и достала вкусняшки. Стоя на кухне, я съела орехи, слизывая сахар и хрустя кешью, миндалем, слегка влажным пеканом. Пакет с попкорном открылся с характерным хлопком и сладким ароматом кинотеатра, я ела его горстями, перемежая с ложками «Нутеллы» и глотками диетической колы. Шторы были открыты. Интересно, видел ли кто-нибудь, чем я занимаюсь. У меня было ощущение, будто я наблюдаю за собой из двора, смотрю в яркий квадратик окна, чистого, как в освещенной камере. Я чувствовала себя обнаженной, как Daphnia magna под микроскопом, вся редуцированная до желудка, дрожащего кишечника и трепещущего сердца. Довольна и раздавлена одновременно, я жевала совершенно механически, не ощущая вкуса. Пакет – рот, банка – рот. Я перемешала голубые и желтые M&M’s с целой банкой кварка и навалила стевии, сотворив таким образом подобие гранолы. Я бы так хотела что-то сделать, чтобы спасти ее от всего этого, – что угодно – дотянуться и постучать в окно, кинуть камень, испугать ее. Сесть и поесть как нормальный человек. Приготовить себе нормальную еду. Заблокировать Себастьяна, пока он не ответил.

Я проверила телефон. Ответа нет. Пролистала ленту «Фейсбука». Увидела фото Кати с Каталиной, сделанное, возможно, Луисом. Они тусовались без меня. Я выкинула банку с «Нутеллой», пакеты из-под вкусняшек, вытерла стол. Рухнула в кровать с полным ртом шоколада. Липкие руки запачкали постельное белье. Я ждала, что придет сон, но усталость лишь отступала. Лежала и думала, могли бы мы с Кэт и Ларсом подружиться или нет. Странно было, что Кэт не написала мне, когда я ушла не попрощавшись. Хотя она привыкла к моим уходам «по-английски».

Гюнтер, сосед сверху, занимался своим еженедельным громким сексом, а придурок снизу снова включил эту ужасную музыку. Девушка Гюнтера явно имитировала оргазм. Никто не будет так орать, пока воздух не кончится. Но опять же у меня в жизни был только средненький секс, а Гюнтер мог быть первоклассным любовником. Сначала было забавно, но двадцать или где-то так минут спустя стало не на шутку бесить. Зажатая между двумя мужиками, как всегда пассивная, беспомощная мишень их оральных секреций. Надо что-то предпринять, думала я, черт бы побрал мой слабый немецкий. Я вылезла из кровати, надела кроссовки и зависла. Куда идти: вверх или вниз? Гюнтер был дружелюбнее, но я не могла заставить себя прервать его в разгаре процесса и волновалась, что тогда он поймет, что я несколько месяцев слышала его занятия сексом, и подумает, что это давало мне какое-то вуайеристское удовольствие. Так что я решила попросить мужика снизу убавить музыку.

Входная дверь была заперта, я постучала и подождала с минуту, но никто не открыл. Он точно был дома: я слышала, как открываются дверцы шкафчиков в кухне, гремят кастрюли и сковородки. Я постучала снова, уже увереннее, и уловила, как он замер и прислушался. Я сделала небольшой шаг назад, ожидая, что он откроет, но спустя долгую паузу стало ясно, что делать этого он не собирается. Мы затаились по разные стороны двери, и я чувствовала его внимание, как он прислушивается к моему шуму. Я хотела снова постучать, но что-то меня остановило. Мне просто вдруг пришло в голову, что мысли человека по ту сторону двери очень нехорошие. Я медленно отошла от двери, волоча ноги, чтобы было неслышно. Он так и не вернулся к посуде. Я слышала, как он дышит. Мне стало страшно, и я ретировалась к лестнице, стараясь не шуметь, не сводя глаз с его двери. Я закрыла дверь на два оборота ключа и стала вслушиваться в признаки жизни этажом ниже, но Гюнтер так шумел сверху, что ничего не было слышно. После волн враждебности сквозь дверь я даже радовалась этому шуму, радовалась, что кто-то настолько выносливый был в броске камнем от меня, если вдруг что случится. Я снова взглянула в телефон – ответа от Себастьяна не было – и легла спать.

6

Мужчины

Я проснулась, плавясь от жары. Во рту пересохло, челюсть сжало. Я достала телефон и увидела ответ Себастьяна:

Привет. Вряд ли нам нужно встречаться. Я приехал сюда не один, так что, пожалуйста, не пиши мне больше.


Эти слова хлестнули меня, как пощечина. Я удалила сообщение и кинула его в блок, прежде чем он заблокирует меня. Думала, меня снова вырвет, но отправилась на пробежку, из вредности выбрав более длинную дистанцию, разворачивалась, забегала в тупики, лишь бы достичь отметки в восемнадцать километров. Тщетные старания в абсолюте. Интересно, почему Кэт сказала написать ему? Я почуяла коварство. Возможно, она мстила мне за то, что я бросила ее на вечеринке. Или уловила, что между нами с Ларсом что-то почти случилось. Конечно же, я вернула ее расположение, заблевав весь подъезд.

Иногда меня охватывало отчаяние, и я просто останавливалась. Я ничего не пила с ночи, и горло саднило от приступов рвоты. Я задрала шорты и пощипала бедра. Было как минимум 29 градусов Цельсия, от футболки кожа зудела, а на груди остались странные следы, как дырки от вилки в корочке пирога. Я вспомнила все, что съела. Какой стыд, мне хотелось закричать или удариться головой о фонарный столб. Я представила реакцию Себастьяна. Волнующий момент высокой самооценки, возможно, сообщение приятелю: «Угадай, кто мне написал?», – затем раздражение и радость отказа: «Пожалуйста, не пиши мне больше».

По дороге до дома меня охватил настоящий ужас. Я представила, как вхожу во двор, смотрю на свою квартиру и вижу разбитое окно. Или что в квартире кто-то есть. Сосед снизу. Или, что куда хуже, Рихард Граузам. Мой страх перед ним был таким инстинктивным, что даже при мысли о нем хотелось убежать и спрятаться, как добыче охотника. Казалось непостижимым, что когда-то я могла находиться с ним в одном помещении. Но это правда, я могла и порой что-то вспоминала. Как держу его за руку. Целую шею. Делюсь пивом (которое сама же оплатила). Эти флешбэки – они приходили из ниоткуда – куда больше беспокоили меня, чем его навязчивые звонки и имейлы.

Я слишком устала, чтобы закончить пробежку, и последние километры шла до дома пешком. Вошла в квартиру и поразилась бардаку. Не помню, чтобы я оставила все в таком ужасном состоянии – с горой посуды у раковины, простынями на полу, разбросанными всюду обертками. Я запихнула в стиралку пропахшую потом одежду с пятнами рвоты и/или «Нутеллы» и долго стояла у раковины, оттирая коричневые дубильные разводы с кружек Э.Г. с помощью горячей воды и ядовито-неоново-розового мыла, запах которого вдыхала глубоко, будто сидела в турецкой бане. Я слепо таращилась во двор. Даже если я ничего не буду делать, разве что продолжать это скромное существование, думала я, время будет идти мимо. Даже если я стану неподвижной, как пресс-папье, время скопит дни и будет вручать мне счета за них, пока я не очнусь с этой пачкой в руках в сорок лет или с целой стопкой в шестьдесят. Уверена, эти дни прибавятся к чему-то весомому и значительному и что в итоге я буду чувствовать удовлетворение, даже если в действительности проживу довольно пустую жизнь, думала я, вытирая тарелки.

Нужно было отвлечься. Я поехала в кино и посмотрела два фильма подряд. Первый – французская комедия – был ужасен, хотя немцы в зале смеялись, но сам-то фильм был совершенно не смешной. Или был… я не могла сосредоточиться на просмотре. Я застряла в том, что немцы зовут Kopfkino, «копфкино», что буквально переводится как «кино головы», но означает видение или кошмар, который преследует тебя днем: вечер, когда Себастьян дал тебе попробовать агуардьенте, гордость, с какой ты познакомила его с родителями, день, когда он бросил тебя, поймав на лжи. Ко всем этим клишированным моментам у тебя уже иммунитет, но ты остаешься их заложником уже два года, восемь месяцев и сколько-то дней, но кто считает?

* * *

Вторым фильмом был «Назови меня своим именем», он вернул мне желание выкинуть Себастьяна из головы и наслаждаться жизнью в Берлине. Что-то в быту среднестатистической семьи – внимание к еде, приемы пищи из трех блюд, чистые простыни – вся эта цивильность воздействовала на меня, как галлоны кислорода, которые назначали самым безнадежным туберкулезникам в «Волшебной горе». Спустя месяцы дыхания спертым воздухом своего солипсического пузыря я вспомнила, что в мире есть замечательные духовные вещи: воспитанность, энтузиазм, судьба, честь, любовь. Я умудрилась забыть о них и стала нервничать, закупил ли супермаркет мой любимый подсластитель, где было дешевле – в «Реве» или «Алди», надо ли стараться покупать органическое, «политика идентичности» – это хорошо или я заставляю себя думать, что это хорошо, потому что хочу быть хорошей в глазах окружающих, можно ли винить в моих провалах родителей и патриархат или думать так – просто трусость.

В какой-то миг ставки моей жизни пали ужасающе низко: я жила или умирала в зависимости от размера очереди в супермаркете, от волосков в сэндвиче и громкости музыки у соседа снизу. Я создала рудименты моллюскоподобного существования глубоко на дне – такого, где слова воспитанность, энтузиазм, судьба, честь, любовь просто не котируются.

По дороге домой на метро меня охватил душевный подъем и даже заставил улыбнуться. У меня все еще может быть такая жизнь. Правда, в последнее время особых надежд я не подавала, но само начало было неплохим. Я выросла в окружении утонченных особ с безупречным вкусом и незапятнанной моралью – должно быть, моя неряшливость в одежде и мыслях, ужасная сырая еда и постоянное вранье были просто фазой жизни. Зерна всего наилучшего во мне латентно зрели в ожидании дать росток.

Да, во мне еще есть надежда, думала я, отпирая парадную дверь, а потом дверь во двор, поднимаясь по лестнице. Я не могу больше сидеть на диете из немецкой грамматики, раннего отхода ко сну и платонических отношений. Я молода, я в самом расцвете и должна наслаждаться этим, пока могу. Я совершенно неправильно подошла к жизни в Берлине, думала я, ставя чайник. Лишь мне могло прийти в голову извращение принять этот город за санаторий. Каждый вечер я бродила по бесплодным полям «Гугла» и «Реддита» или выслеживала людей, с которыми больше не общаюсь, в «Фейсбуке». Я задолго до полуночи куталась в белые, как лилии, простыни Э.Г., пока остальные гуляли, делились в ночи огоньком для сигарет и сбивались в пары, чтобы уснуть вместе, когда я просыпалась совсем одна.

Я приготовила себе декаф с молоком и стевией. Я была полна душевных сил. С друзьями мне не особо везло – никто из тех, кто мне правда нравился, не был так же одинок. У русской Кати был ее Чоризо, у венесуэльской Каталины был Луис, у Габриэля – Нина, а Олли и Эван из кружка бегунов были с девушками. Настоящие одиночки – Каллум и Кэт – были не лучшей помощью, чем тонущие моряки. Но все эти знакомства никак не отражали мою идею о кучке верных немецких друзей. На втором месте после сплоченной авантюрной компашки закадычных друзей была, на мой взгляд, любовь. Я уже почти три года ни с кем не встречалась.

Я больше не могу позволить своей одержимости Себастьяном мучить меня. А что, если мы снова столкнемся? А что, если я столкнусь с ним и его американкой? Тогда он официально выиграет этот поединок. Мы соревновались с самого расставания. Мы не заявляли открытое соперничество, но все же оба понимали, что к чему. Если вы с первой любовью не женитесь, то надолго застреваете в борьбе, которая проходит где-то в умозрительном пространстве между рассудком и профилями в соцсетях. Возможно, вы просто этого не осознаете, но поверьте, каждый успех будет слаще, потому что это маленькая месть. Каждое повышение, каждая удачная стрижка, яркий оргазм – вы вспоминаете бывшего и ощущаете особое, мстительное, кайфовое счастье. Конечно же, забыть о нем будет лучшим отмщением, но это невозможно из-за интернета и соцсетей. Даже если теперь у вас все под контролем, через пару лет вы поддадитесь зудящему желанию погуглить его[25]. Борьба закончится со смертью вас обоих. Пока что Себастьян вел: степень по экономике в берлинском вузе (8 баллов), девушка (5 баллов), неплохая борода (2 балла), жестокие ответы на мои сообщения (5 баллов). Чтобы сравнять счет, надо поднять ставки. Высокий красавчик-немец будет в самый раз. Такой, кто будет обожать меня и лелеять, как свой шале в Баварии.

«Тиндер» оказался слишком радикальным шагом. Я посчитала его навязчивым: стоило установить приложение, как мою комнату наводнили потенциальные женихи. Я удалила его после пары испуганных свайпов и купила подписку на «Мэтчтайм» за 9,99 евро в месяц. Еще оно понравилось мне больше, потому что было скорее для компьютера, а не телефона, да и общаться с кем-то через ноутбук, сидя за столом, казалось не так вульгарно, как лежать в кровати и свайпать по глянцевому сенсорному экрану.

Профили потенциальных партнеров выводятся на экран веером наподобие карт. По центру находится страничка, которую ты просматриваешь в данный момент. Механика напоминает конвейер в суши-ресторане, где блюда готовятся заранее и ты просто хватаешь то, что приглянулось, когда оно проезжает мимо.

У парня по имени Генрик, двадцать восемь лет, Шёнеберг, был такой профиль:



ОСНОВНОЕ:

Гетеро, мужчина, в поиске, 178 см, подтянут.



Языки:

Немецкий, английский, чуть-чуть французский, чуть-чуть датский, посещал университет, атеист (но это не важно), не курит, иногда выпивает, не принимает наркотики, вегетарианец, детей нет, Скорпион.



Я ДЕЛАЮ ЭТО ЛУЧШЕ ТЕБЯ:

Жим лежа от груди.



В ЛЮДЯХ Я ЦЕНЮ:

Любопытство.



Я ЧАСТО РАЗМЫШЛЯЮ О:

Размышлениях.



КОГДА Я УМРУ, ТО:

Наверное, перестану рисовать.



ЧТО МНЕ НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖНО:

Большие попки и тонюсенькие запястья.

Ладно, признаю, ужасный вариант. Но это не было продуманным выбором, я вернулась на главную страницу, чтобы напомнить себе, как это все выглядит, и Генрик с большими попками и тонюсенькими запястьями просто попался первым. Следующий попавшийся профиль принадлежал Фаруку двадцати семи лет из ПренцлауэрБерга, 180 см, «в теле». Другая этничность, знает немецкий, арабский, немного английский, вылетел из университета, иногда курит, иногда пьет, иногда принимает наркотики.



О СЕБЕ:

Если ты расистка, пошла в жопу.

Я очень против расизма, сексизма и гомофобии.

Любовь рулит ❤



МОЕ ЗОЛОТОЕ ПРАВИЛО:

Милые девушки часто обманщицы!



ФИЛЬМ, КОТОРЫЙ Я ЧАСТО ПЕРЕСМАТРИВАЮ:

Только классику!



ЕСЛИ Я ПОПАДУ В ТЮРЬМУ, ТО ЗА ЭТО:

Воспрепятствование правосудию.



ЧТО МНЕ НА САМОМ ДЕЛЕ НУЖНО:

Романтический анал… (шутка) 😁

Не для слабонервных. Вначале я добросовестно просматривала профили, уделяя внимание каждому претенденту, читая о его любимых фильмах и переходя по ссылкам на ютьюб-видео и мемы. По другой причине я так медленно действовала, потому что боялась пропустить свой идеал. Ведь если нажать большой красный крест, отвергнутый профиль исчезнет навсегда (если только у тебя нет подписки за 14,99 евро в месяц). Но спустя несколько часов я наловчилась быстро определять, нужно ли остановиться на профиле или нет. Я стала экспертом, антропологом «Мэтчтайм», если уж на то пошло. Я даже стала категоризировать мужчин. Восемь самых популярных типов такие:

1. Поклонники «Маленького принца»

Раздутые эго, посредственный ум. Этот тип легко узнать по крайне обширному описанию блока «интересов». Таким парням надо, чтобы вы знали, что за фильмы они смотрят (много нуара и «Твин Пикс») и какие книги читают. В этом списке не будет ничего объемнее 250 страниц – только мини-романы для умных мальчиков. Показательны Чарльз Буковски и Милан Кундера; регулярно упоминается Мураками; иногда попадается Гессе («Сиддхартха»), что-то есть из Паланика («Бойцовский клуб» или «Невидимки»), что-то из Брета Истона Эллиса («Американский психопат»), но всегда, всегда по неизвестной мне причине в списке есть «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери. Думаю, все дело в ее «французскости» и в том, что это самая короткая книга об изоляции и одиночестве. Эти парни говорят, что их «мировоззрение витает где-то между Достоевским и Чернышевским, Ницше и Марксом», а еще что они «бесстыднее Буковски!». Они любят «долгие разговоры», пекутся об «аутентичности» и уверяют, что ненавидят соцсети, а в «Мэтчтайм» сидят ради «забавы» или в целях «эксперимента»: «Никогда не сидел в таких приложениях, но решил попробовать. Почему бы и нет?», или «Посмотрим, что из этого выйдет, потому что свиданки – фигня, но хз, мне нравится общение вживую». А еще они обожают поучать. Например, Джеймс, тридцать один год, гетеро, подтянутый моногамный мужчина, великодушно объясняет, что «вопреки распространенному мнению, кофе и техно – это не стиль жизни. Я был бы очень рад, если бы твой круг интересов включал нечто большее». Они терпеть не могут по-настоящему красивых женщин, и этот тайный гнев просачивается в ненависти к «крашеным куклам», особо очевидной в таких комментариях, как «мне не нужна посредственность, никаких селфи, нет, я не подпишусь на твою инстазадницу».

2. Парни с сестрами

Мужчины в этой категории не претендуют на те же интеллектуальные вершины, что поклонники «Маленького принца», потому что им не нужно казаться интеллигентами, но очень хочется, чтобы их воспринимали как эмоционально развитых. Часто у них есть родные сестры, и они постоянно упоминают, что у них есть родные сестры, а если сестры нет, то есть лучшая подруга, с которой они «буквально выросли вместе, она все мне рассказывает, понимаешь?». Их профили полны фотографий женщин, часто с детьми разных возрастов, но они всегда подмечают: «Это моя сестра!» У них есть склонность следить, чтобы в их списке чтения была как минимум одна автор-женщина (чаще всего это белл хукс). Они из тех, кто уверен, что они не расисты, потому что имеют темнокожего друга, из тех, кто думает, будто связь с одной женщиной доказывает их уважение к женскому полу. Они хранят тампоны в ванной и думают, что это делает их святыми.

3. «Антифа»

Они зовут себя «антифа» и ставят приставку «пост-» и глагол «деколонизировать» к самым неподходящим существительным: «Фейсбук», Европа, коллективное сознание, отношения, бездомные, психология, книги. Такие чуваки очень похожи на «парней с сестрами» тем, что верят, будто интерес к политике мешает им быть шовинистами и наделяет аурой необоримой святости. Взгляните на Йонаса двадцати восьми лет, 181 см, нормального телосложения, в качестве образца этого подтипа. Его профиль состоит из следующего:



О СЕБЕ:

Сейчас я работаю над проектами в поддержку посткапиталистических и движимых идей справедливости способов жить и работать. Нам необходимо деколонизировать интернет и свой разум, чтобы научиться думать постструктуралистски.



Я ЧАСТО РАЗМЫШЛЯЮ О:

Каким бы был коллективный/декапитализированный труд.



НАПИШИ МНЕ, ЕСЛИ:

Ты любишь говорить о противлении фашизму, о феминизме, посткапитализме, просто напиши мне.



Я ЦЕНЮ:

Сарказм, критическое мышление и антикапитализм.



4. Конспираторы

Рихард Граузам и прочие сталкеры. Им нравится Джулиан Ассанж, они считают, что обвинения в сексуальном насилии – это США ловит их «на живца». Подобно поклонникам «Маленького принца», они склонны к дидактике вроде: «Вам не нужно быть веганом / фанатом «Гринписа», просто заботьтесь об окружающей среде и помните, что общество потребления – это форма скрытой манипуляции. Желание купить что-нибудь в Черную пятницу, Киберпонедельник, на Рождество, день рождения, годовщину, Пасху лишь усугубляет… пожалуйста, не делайте так».

5. Открытые женоненавистники

Название категории говорит само за себя. Возьмем Тобиаса, тридцать три года, гетеро, мужчина, в поиске, 184 см. Он располагает множеством характерных особенностей типажа:



О СЕБЕ:

мне наплевать на случайность. я ценю свое время и буду ценить твое. тратить его на болтовню ради болтовни не входит в мое представление о существовании. я не играю в игры. если у тебя нет фотки, где видно фигуру, я не напишу.

я очень открыт в том, чего хочу, с кем хочу и с кем совершенно не хочу.

я самозанятый и работаю по большей части с живой музыкой… а остальное время наполняю как мне хочется, потому что я люблю себя, и тебе следует меня полюбить, а то мы не поладим.

если люди не знают меня близко, они думают, что я очень эгоистичный. а когда узнают, начинают считать, что я совсем не эгоистичный. думаю, и то и другое правда.

если я написал это не ради очередного секса на одну ночь, я просто захотел пообщаться.

если ты худая на фотках и толстая в жизни, пока-пока.



Я ЦЕНЮ:

женщин, которые мыслят самостоятельно и не боятся бросить вызов гендерной динамике и написать первыми хоть раз.

6. Вояки

Американцы с большими руками, прямыми носами и стальными глазами. Вояка – это хороший старомодный мужчина в консервативном, бабушкином понимании. Они не позовут тебя «провести вместе время» или «пообщаться» в таких расплывчатых формулировках, которые могут подразумевать не то платонический, не то романтический, а не то чисто сексуальный интерес. Нет, они приглашают на свидание. Они не дадут вам заплатить за себя и проводят до дома, если у них нет машины, чтобы подвезти вас. (Вояки не беспокоятся об окружающей среде.) Конечно, они умеют водить, это даже не обсуждается. Такие мужчины хороши в любом спорте, они смотрят матчи и кричат на телевизор. Они отпускают сальные шутки, едят много мяса, сырных снеков и пьют «Бад Лайт» и ванильную колу.

7. Умные, воспитанные мальчики

Главное отличие этих парней от поклонников «Маленького принца» в том, что: а) они не упоминают «Маленького принца»; б) описание в их профиле куда короче. Они не увиливают с помощью милых эмодзи и не отрицают приверженность культуре потребления. Они любят солнце, бранчи, футбол и музыку The Strokes. Они умны, но, в отличие от поклонников «Маленького принца», не занимаются сублимацией сексуальности за счет интеллекта. У них, как правило, получше с женщинами, и они куда приятнее других подтипов.

8. Милые, прекрасные мужчины

К этим можно отнести, наверное, двадцать пять процентов всех мужских профилей «Мэтчтайм»… Их просто толпы, которые с лихвой компенсируют всех остальных. Они застенчивые, им сложно рассказать что-то о себе, они настаивают, что они просто «нормальные» и «общительные» парни. Часто они признаются, что попросили друзей помочь заполнить свой профиль и эти друзья описали их как «понимающих, оптимистичных, слегка занудных и поддерживающих». «Первое, что в них видят окружающие», – это «всегда улыбчивое лицо» или то, что он «интроверт, но очень добрый». Эти парни склонны говорить о своих недостатках наравне с достоинствами, чтобы не перехвалить себя. Они не напористы, но и не тряпки – у них широкие плечи, успешная карьера, интересная профессия в сфере гуманитарной помощи или, например, инженерии. А еще им нравится готовить: «Любые блюда! Особенно пряные блюда, киш и ризотто. И Kartoffelkloesse, «картоффельклоссе», – восхитительные зразы из картофеля. Они скромные, но с увлечением рассказывают о своих интересах, им нравится вегетарианство, но они на нем не настаивают. Это хорошие парни, на аватарках они широко улыбаются и смотрят прямо в камеру, не строят ироничную позу и не делают вид, что наблюдают за чем-то вне кадра. Это единственный тип мужчин, которые всерьез воспринимают знакомства через «Мэтчтайм». Они не притворяются, что все это для них просто игра, и храбро признают свои надежды встретить кого-нибудь. Мне очень хочется скопировать и вставить сюда пару описаний, просто чтобы доказать, какие они замечательные, – я не буду из уважения к их персональным данным, – но поверьте на слово, они прекрасны. Обнаружив множество таких парней, я воспряла духом; просто понимание того, что все они живут где-то неподалеку, стоило в миллионы раз больше 9,99 евро в месяц.

* * *

Само собой, приведенная выше классификация не является исчерпывающей, и множество парней угождают сразу в несколько категорий. Также надо заметить, что тип, к которому принадлежит мужчина в инкубаторе «Мэтчтайм», не всегда, хотя и часто, совпадает с тем, какой он в жизни. Большинство парней, кому я понравилась, были из категорий один (поклонники «Маленького принца») и четыре (конспирологи), что в принципе логично, ведь я написала про философское образование и, возможно, упомянула Мураками. Приличное внимание я получила от категории шесть (вояки). Большинство из них были не моего уровня и скорее нашли бы свой лакомый кусок в другом городе. Большинство жительниц Берлина – феминистки и не вынесут противоречивых чувств, которые вызывают эти гипермаскулинные мужчины, так что соревнование за шестую категорию довольно слабое.

Мне нравились мужчины из категорий один (поклонники «Маленького принца») и семь (умные, воспитанные мальчики). Я не порывалась к восьмой категории, к «Милым, прекрасным мужчинам». Нет, не потому, что «девочки любят плохих мальчиков», а потому, что я слишком хорошо себя знаю: когда я с кем-то встречаюсь, то отстраняюсь от своих ощущений, приношу в жертву свой суверенитет, передаю бразды правления моей доброй волей в руки спутника. Я становлюсь зеркалом, тем самым вульфианским зеркалом, о котором уже писала. А иногда все еще хуже, и я превращаюсь в Еиналеж из «Гарри Поттера» – какая-то рептильная часть моего мозга распознает, чего от меня ждет собеседник и кем он хочет меня видеть. Тогда я превращаюсь в точное отражение его самых больших желаний. Если ему нужна глупышка, я делаюсь глупой и спрашиваю, каково это – быть инженером. Если ему нужна француженка, я рассыпаюсь в похвалах левому берегу пролива и квартире моей бабули в районе Сорбонны. Если я распознаю в нем скрытого консерватора (всем консерваторам в Берлине приходится это скрывать), то стану жаловаться на мусор и этих ужасных людей, которые только кормятся благами великого государства Германия, а если он коммунист (хотя вот таких я стараюсь избегать), я начну теребить ниточки, вылезшие из свитера, и скажу, что подумываю переехать в коммуну в Панкове, так сильно мое отторжение к джентрификации Кройцберга. Самое безумное, что я делаю, – это искажаю свой внешний вид. Не уверена, что говорила об этом, но я чудовищно высокая, и если рост парня очень близок к моему, то я сутулюсь или весь вечер хожу, чуть согнув ноги, что сильно выматывает. Но это случается довольно редко, потому что я никогда не хожу на свидания с парнями, которые не указывают рост у себя в профиле, и сразу отказываю тем, кто ниже 178 см. Мне не нравится выглядеть рядом с мужчиной как Халк.

Вам может показаться, что я коварная манипуляторша, склонная к контролю. Но если и так, то не в ущерб моим куда более светлым качествам. Мне нравится, когда люди видят, что их принимают такими, какие они есть. Да, я могу иногда становиться заносчивой и жестокой Эстеллой, но в целом мне не нравится разочаровывать людей. Я не хочу разбивать нежное представление немца о француженках. Не хочу унижать мужчину, возвышаясь над ним физически. Порой мне хочется защитить просто всех.

Именно поэтому я бы ни за что не пошла на свидание с парнем из восьмой категории. Потому что мое желание угождать, честно говоря, тоже скачет. Я могу защищать его интересы и угождать ему целый вечер, может, даже несколько месяцев. Но ходить в микроприседе всю жизнь невозможно. И когда я начинаю потихоньку распрямляться, признавать, что не выношу Париж и не ем круассанов, начинается проблема. Друзья чувствуют подлог, парни – разочарование. Я продала себя лживыми обещаниями, и все они приходят назад с чеком на возврат. Я погружаюсь в вакуум непонимания от тех, кто убеждал меня в своей любви. И безжалостно наказываю их за то, что купились на мою липовую картинку. Всегда наступает поворотный момент – обычно меня ловят на противоречии: «Погоди, но ты ведь говорила, что любишь Францию? Стоп, но ты ведь уже работаешь над докторской?» Как правило, я могу распознать приближение этих моментов. На данном этапе я хорошо распознаю невербальные знаки, так что просто собираюсь и ухожу, пока друзья и парни не успели понять, что случилось.

Конечно же, я могла во всем признаться. Нет, меня не приняли на учебу, но стыдно было сказать; и нет, я не веган, просто хотелось произвести на тебя хорошее впечатление, а на самом деле я такая же, как и все. Я слабая, и моя потребность нравиться другим куда сильнее потребности в честности. Так что категория восемь для меня табу, как и друзья парней из категории восемь, потому что я уже разочаровывала милых и прекрасных людей в своей жизни. И клялась себе, что перестану делать это, начав все с чистого листа в Берлине.

7

Ангельский голос

На следующий день после скачивания «Мэтчтайм» наступил последний понедельник июня и старт нового модуля в немецком. Мы начали уровень B2.2, где должны научиться «общаться с тем уровнем беглости и импровизации, на котором простой разговор с носителями языка вполне возможен без дополнительных усилий с обеих сторон». В тот день я кое с кем пересеклась: с Кэт, ковырявшей кожу вокруг ногтей с яростью раздирающей труп валькирии, Габриэлем (парадигматическая восьмая категория), а также с венесуэльцами и русской Катей, которая перешла в наш класс. Была только одна новенькая – девушка Лейла. Она была хороша собой: черные волосы, красивые темно-карие глаза. Она все смотрела на меня и улыбалась, кажется, хотела подойти ко мне после занятий, но я спешила. Боялась, что Кэт заговорит со мной и скажет, что я заблевала ее лестничную площадку. Но еще у меня был сеанс эпиляции, чтобы подготовить тело на случай свиданий с кем-то из «Мэтчтайм». По дороге домой мне снова показалось, что я видела Себастьяна, в этот раз на велосипеде «Убер Итс», и я начала переживать, что сталкерство Рихарда Граузама превращает меня в клинического параноика. Я не стала зацикливаться, списав это на нервы перед эпиляцией.

Ненавижу ее делать. Чувствую себя колонизатором, когда плачу женщинам из Турции или Магриба для решения волосяных вопросов моего мягкого белого тела. Что хуже, колонизатором даже по отношению к себе. Я высветляю волосы, подавляю голод, размазываю бежевую субстанцию по лицу… А не слишком ли много – отдавать сорок долларов в месяц за удаление бархатистой поросли в интригующих местах? Не-а, подумала я и толкнула дверь салона «Восковые сны», в моем случае нет. Как я уже сказала, я очень высокая, у меня широкие плечи и крупные ладони. Моя женственность и так сомнительна и недостаточно заметна, чтобы расхаживать волосатой. Конечно, я феминистка, но еще я хочу быть привлекательной.

Мне сразу указали на стерильную кабинку и сказали раздеться. Моим мастером была Шенгюль, она почуяла мою нервозность после слов, что и белье надо снять.

– Мы же все женщины! – воскликнула она. – Там мы все выглядим одинаково. Это как кости, понимаешь, под скелетом. Раздвинь ножки, mein Schatz[26]. Придержи кожу. Нет, скорее вот так. Откуда этот шрам у тебя на груди? Не от мужчины? Ты такая худенькая, несчастная любовь? Нет? По дому тоскуешь? Я вообще не тоскую по Турции. Газиантеп. Была там? Он на границе. Там так жарко! Ужас! Но еда очень вкусная, лучше, чем здесь. Гёзлеме пробовала? А пахлаву? Туда если поехать, растолстеешь. Ха! Может, лучше нам тут жить! Ха! Теперь на бочок, mein Schatz, согни ногу.

На выходе я встретила венесуэльскую Каталину, которая пристегивала велосипед у салона.

– Привет! Ты откуда тут? – крикнула она.

– К подруге заходила, – ответила я. – А ты куда собираешься?

– Мы с Катей встречаемся на кофе. Пойдем со мной, пожалуйста!

Мы пошли в «Маркталле IX», красивый фудмаркет с интерьером в духе девятнадцатого века за углом. Там находилась итальянская пекарня, где работал парень русской Кати, а сама Катя недавно устроилась в кофейню на колесах прямо напротив. Думаю, она устроилась туда, только чтобы присматривать за ним, потому что была до жути ревнивой. Со стороны казалось, что он делал все возможное, лишь бы подразнить ее: без надобности очень чувственно замешивал тесто, угощал кусочками фокаччи милых немок, которые собирались вокруг него и клали ломтики в рот с благоговением священника во время причастия. Венесуэльская Каталина купила сэндвич с моцареллой и песто и все предлагала мне откусить. Русская Катя сварила мне двойной эспрессо и села обедать.

– Ты смотри на нее. Видишь ту, с темными волосами? И в голубой юбке? Если она попытается с ним закрутить, он меня бросит. – Она откусила сэндвич. Песто, моцарелла и томаты. От одного взгляда на это у меня разыгрался голод.

– Он просто ждет варианта получше. Знаете, на прошлой неделе я поймала его в «Тиндере». Это разбило мне сердце, так сильно ранило. А он наврал, что купил его, чтобы объяснить другу, как оно работает.

– Это бесплатно, – поправила ее я.

– Что? – переспросила она с полным ртом хлеба.

– «Тиндер» – бесплатное приложение.

– А, ладно. Но посмотрите на нее, она же слишком для него красивая. Но не знаю, может, как секс на одну ночь он ей сгодится.

– Послушай, Катя, это ты слишком для него красива. И если она нужна ему, просто оставь ей парня. Возможно, они друг друга стоят. Нельзя встречаться с тем, с кем ты чувствуешь себя неуверенно. Ты молода, у тебя еще столько впереди.

Обе девушки кивали в ответ на мои банальности, мы с подругами всегда рыгаемся друг в друга такими при встречах. Чоризо был озабоченным ушлепком, совершенно недостойным траты на него времени, но я знала, что дома Катя закажет в интернете дорогое белье или запишется на эпиляцию в «Восковые сны» – сделает все, чтобы его удержать. Я только и делала, что говорила ей, как надо себя вести, и теперь она чувствовала себя вдвойне неудачницей, которая не может удержать посредственного парня и не может отнестись к его потере как независимая эмансипированная женщина.



Возвращаясь домой, я встретила во дворе соседа снизу. Он стоял, прислонившись к стене, и курил, смотря мне в окно. Мы проигнорировали друг друга, даже не вспомнив про наше ярое бессловесное танго через дверь его квартиры. Я поставила чайник и зашла в «Мэтчтайм». Уходя, я не закрыла окно, и вся квартира пропахла соседским табаком. Я зажгла благовония и начала листать сайт. Два новых сообщения. Первое пришло от Ханса двадцати шести лет, гетеро, мужчина, в поиске, 180 см. Живет во Фридрихшайне. У него были симпатичные фотографии: на одной он был на озере, на другой – с компанией друзей в Темпельхофер-Фельд, а еще на одной было его селфи в зеркале с собственным фото в руках. Мне понравился его образ: хипстер, но аккуратный. Черные волосы, светлая кожа и застарелые шрамы от акне, с которыми он выглядел уже не так круто, зато более душевно. Описание профиля было на высшем уровне, чистая седьмая категория – «Умные и воспитанные».