Я открыла запись с камеры видеонаблюдения, сделанную на остановке в день пропажи ноутбука, и несколько раз прокрутила ее, останавливая в интересующих меня местах. А занимал меня парень, вскочивший в автобус в последний момент. Мог ли он быть Космосом? Рост и телосложение в целом совпадали. Но проблема в том, что оба этих параметра у него самые что ни на есть среднестатистические. Больше половины студентов обладают схожими. Ну а одежда и скорость, с которой он двигался, не позволяли разглядеть парня в деталях.
— И как решили?
Что ж, не уверена, что это обрадует Космоса, но, кажется, нам вскоре предстоит встретиться вновь.
— В том кругу воровского его собрания казаки говорили ему, чтоб под Азов не ходить, а дождатца б сверху казаков для того, что в Черкаском их малолюдно; а отпустил бы их сено косить.
Позади меня раздались тяжелые шаги и смех. Я обернулась: в мою сторону шли два высоких парня. Один пытался расстегнуть куртку на ходу, но молнию заклинило, и он принялся смешно дергать рукой. Второй шарил по карманам, вероятно в поисках ключ-карты. Они остановились через одну дверь от двести шестого номера.
– Стоять-бояться! – Я сделала пару шагов в их направлении и показала удостоверение.
— Что ж Булавин?
Один из парней успел вставить карту в замок, и дверь издала характерный сигнал. Однако оба замерли, не сводя с меня глаз.
— Он сено косить их отпустил.
– Поговорить надо, – пояснила я.
Другие осведомители сообщают Толстому:
– Надо так надо, – отозвался тот, что все еще держал в руке карту.
— А знатно Булавин с единомышленники своими и Рыковских станиц с казаками хочет бежать на Кубань вскоре. А Рыковских станиц казаки лошади и телеги готовят.
– Что случилось-то? Мы ж вообще ничего…
Долгорукий со слов губернатора извещает царя:
– Проходите, – предложил его товарищ.
— Вор Булавин хочет Азов и Троицкой добывать; чтоб мне поспешить с полками к Азову. И приказывал Толстой посланному своему капитану. (И. Семенову. — В. Б.) сказать мне словесно, чтоб хотя один полк прислать, то казаки, конечно, ево, Булавина, руками выдадут.
– У нас не убрано, – напомнил второй, справившись наконец с молнией на куртке.
– Меня беспорядком не напугаешь, – улыбнулась я.
Уверенность черкасских старшин-изменников и воевод, которых они информировали, имела некоторые основания, хотя и отличалась преувеличениями. Они явно торопили события, до того не терпелось им расправиться с Булавиным и повстанцами. А они, со своей стороны, готовились к решительным боям, сознавая, может быть, что упустили время, не сделали все, что нужно. Но и то, что восставшие успели совершить, в тех условиях нельзя не признать выдающимся. Силы и возможности повстанцев, с одной стороны, и их врагов — с другой, были несравнимы, и нужно удивляться смелости и решимости булавинцев, бросивших вызов мощной абсолютистской монархии Петра, нарождающейся Российской империи, всему российскому шляхетству.
Номер молодых людей почти ничем не отличался от двести шестого. Разница была лишь в том, что между двумя узкими кроватями стоял торшер. В номере с трупом кровати были сдвинуты.
Первая половина июля — время решительных сражений повстанцев с карателями, время героическое и трагическое. Начал Драный со своим многочисленным и разношерстным воинством. В конце июня он подошел к Тору. Осадили городок, били по нему из пушек. Обе стороны несли потери — осаждающие потеряли до полутора сотен человек. Ушаков, подошедший сюда с полком для соединения с Шидловским, писал царю:
Стол был завален пустыми бумажными стаканами из-под кофе и пакетами чипсов. Тут же стояли два открытых ноутбука, рядом валялись наушники. Я не удержалась и рассмотрела гаджеты: модели не совпадали с той, что пропала у Антохиной. Впрочем, вероятность была один на миллион.
— Всемилостивейший государь! Доношу Вашему величеству: писал я с Ызюму, что пойду в Тоганрог июня 30 числа. И доведовся по взятью от воровских языков, что вор Буловин отправил на тех шляхах, которыми мне итти в Тоганрог, единомышленника своего вора Сеньку Драного, и того ради принужден я ожидать близ Ызюма при полках козацьких брегодира Шидловского Кропотова с полками, а паче по письмам господина маеора Долгорукова. Июня ж 31-го числа он, вор Драной, с воровским своим собранием пришел Изюмского полку под местечко Тор и под Мояк. И под тем городком Тором читали прелесные свои письма, просили его, Шидловского, и казну, чтоб отдали без бою. И того городка люди сели в осаде. А они, воры, их доставали с пушками, и под тем городком их многих побили.
– Это наши, – решил пояснить тот, кого я мысленно прозвала Молнией, заметив мой интерес к устройствам.
Вместе с Драным под Тор пришел и Беспалый. С ними было пять тысяч донских и полторы тысячи запорожских казаков. Под Тором они стали обозом, а к Маяцкому Драный «распустил загоны» — отряды. В прелестных письмах повстанцы, по сообщению Шидловского Меншикову, говорили:
– Девушку из двести шестого видели? – перешла я прямо к делу.
— Стали мы за правду и идем к Москве, уведомляючись, — где государь; и для ускромления бояр. И многие свои воровские бредни о Вашей светлости бредили. И чтоб меня им и казну отдали без бою.
– Когда?
Под Тором соединились полки Ушакова и Шидловского. Увидев это, Драный отвел свое войско к Донцу, версты за четыре от прежнего лагеря. Расположил свои силы близ реки и леса, у урочища Кривая Лука, «в самом крепком месте... устроя обоз, стал со всем своим воровским собранием».
– Да хоть когда. Это через один номер от вас по направлению к лифту.
– Нет, – поторопился с ответом Молния.
Противники провели беспокойную ночь. На следующий день, первый день июля, к Ушакову и Шидловскому подошли полки Кропотова, и вечером каратели, объединившие свои регулярные части, пошли в бой против иррегулярных сил казаков и других, кто вступил к ним в войско. Бой начался за три часа до темноты и длился «до второго часу ночи».
– Видел, – тут же ответил второй.
— И по общему совету, — читал Меншиков доношение Шидловского, — покинули мы обозы свои под Тором и пошли на них, воров, с кавалериею, и с пехотою, и с казацкими, с Харьковским, с Охтырским, с Полтавским, полками к тому урочищу. И сего ж июля 2-го числа, как зближились мы к тому урочищу, увидели они, воры, ис того своего воровского обозу вышли против нас с конницею и с пехотою и с пушками, от того обозу 2 версты, и учинили с нами жестокий бой, которого было 3 часа дни и 2 часа нощи.
– Рассказывай: когда видел, что делала, с кем была?
Сражение носило ожесточенный характер. В конце концов повстанцев «збили и до обозу их кололи и рубили». Погибло до полуторы тысячи восставших, в том числе пал в том бою и Драный. Остальные отступили через лес и Донец на левую его сторону, многие погибли при переправе, в болотах. Весь обоз достался карателям. Они взяли одну пушку, сотен с пять мелкого ружья, два знамени, «праперов 4». Каратели о своих потерях умалчивают. Сообщают только о ранении в ногу полковника Гулица, полтавского полковника — в руку, ранении еще нескольких офицеров инфантерии и кавалерии.
– Вчера вечером было дело. Кирюх, во сколько я за энергетиками пошел?
– Около семи вроде.
Каратели, «тот их обоз разобрав и побрав ружье», вернулись в свой обоз под Тор. Потом до основания разорили и выжгли Бахмут, один из главных повстанческих центров еще со времени первого выступления Булавина. Разбили здесь повстанческий отряд, включавший, помимо прочих, и запорожских казаков.
– Ну вот. Я из номера вышел, а она навстречу идет. Симпатичная… подмигнула мне, – парень расплылся в улыбке. – Была одна.
Полки Кропотова и Гулица отправились к Таганрогу, чему так хотел воспрепятствовать Булавин, боясь усиления полков Толстого в непосредственной близости от Черкасска.
– Это все?
— Доношу Вашему величеству, — с удовлетворением пишет Ушаков, — хорошо б при таких случаях козацких полковников и козаков милостию своею повеселить за их верность, понеже Булавина прелесть непрестанно к ним присылается; а паче же гетманского регименту (полка, присланного Мазепой. — В. Б.).
– Она была в платье… или в юбке. Ну не в штанах, короче. Ноги стройные, это запомнил. И одежды верхней не было на ней.
Кропотов и Гулиц через неделю пришли в Таганрог. В ту же сторону, к Азову и Черкасску, направился и Долгорукий. Повстанцы Драного после поражения у Кривой Луки, под Тором, разошлись в разные стороны:
– А вы тут давно?
– Со вторника. А что случилось-то?
— После виктории нашей над вором Драным, читал Меншиков очередное донесение Шидловского, Ж многие из них, воров, оставя жилища свои пусты, побежали на низ Донца и стоят ниже Ойдару в зборе несколько сот человек. Еднак милостию божию в замыслех своих они, воры, являются слабы перед прежним, и многие из них разъехались на свои работизны.
– Ничего хорошего, – отрезала я и поднялась со стула.
Запорожцы ушли в свою Сечь. Булавин же хочет идти к Азову. Позднее Долгорукий узнал, что Голый и Беспалый с четырехтысячным войском повстанцев стоят на речке Боровой, в 15 верстах от Сухарева городка.
Вернувшись в коридор, подошла к двести шестому номеру и услышала, что Селиванов с кем-то разговаривает. Я толкнула дверь, она была не заперта. Над кроватью уже трудился прибывший криминалист. Я поздоровалась и поманила Селиванова пальцем.
О разгроме войска Семена Драного принес весть в Черкасск его сын:
— Отца моего убили и все войско розбили.
Положение Булавина осложнилось. Он лихорадочно собирает силы. Некоторые его единомышленники уже давно внушают ему:
– С постояльцами из двести десятого побеседовала, не благодари! – начала я, когда он остановился в дверном проеме. – Вчера около семи вечера она возвращалась в свой номер без верхней одежды, в платье. Пребывала в игривом настроении, подмигнула молодому человеку. Дальше сам. И за руль тоже, – улыбнулась я. – К вечеру рука пройдет, а раньше ты тут вряд ли управишься.
— Надо итти к Азову-городу. И как мы возьмем Азов, так нам крепчей будет.
– Но, Татьяна! – взмолился он.
Перебежчики из Азова, «человек з 20 тумов», обратились к Булавину, чтобы его повстанцы «пришли в Ошв, и они Озов здадут». В городе имелись люди, сочувствующие булавинцам. Булавин еще в июне в отписке азовскому губернатору пишет «з грозами» (слова Толстого):
– Ты тут уже не один, – я кивнула в сторону криминалиста, который сейчас изучал что-то на ковре, опустившись на корточки. – Я в тебя верю.
— За все ваши, бояр и воевод, неправды пойдем мы Азов и Троицкий добывать. А ныне послали мы всем Войском вверх по Дону и по всем рекам во все свои казачьи городки, чтоб для того съезжалось Войско все в Черкаской перед прежним со излишним, как были под Черкаский (когда войско Булавина от Пристанского городка пришло к Черкасску в конце апреля. — В. Б.); и велели збиратца до 7-ми человек з десятка. И войско уже в собрании у меня есть, а изо всех рек еще будут ко мне в Черкаской многие люди вскоре. А тебя, воевода, и азовских и троецких офицеров всех побьем до смерти.
Я развернулась на пятках и зашагала к лестнице.
Булавин требует выдачи изменников — Фролова и других казаков:
– Промолчать бы мне из вредности, отпустить тебя на все четыре стороны, но добрый я человек, – услышала я причитания Селиванова, который продолжал стоять в дверях и смотреть мне вслед. – Не могу сокрыть от тебя кое-какую информацию. Для тебя полезную.
— Отогнали у нас от Черкаского конской табун к Азову, и ездить нам стало не да чем. А черкаские природные казаки многие, Василий Фролов с товарыщи, человек с 15 ушли от нас ис Черкаского и живут ныне в Азове. И им ныне мы вины их отдали (простили. — В. Б.), и чтоб Василья Фролова с товарыщи и конской табун ты, воевода, нам прислал. А если нас не послушаете и тех казаков и табун не пришлете, и за то всех вас, азовских сидельцев, побьем до смерти.
– Интриган, – бросила я через плечо, не останавливаясь.
– Звонил перекупщик. Занесли ему сегодня подходящий гаджет.
Поход на Азов, который хотел возглавить сам Булавин, не раз откладывался — из-за малолюдства, козней заговорщиков, многих спешных дел и забот. К нему подходили на помощь запорожцы, кубанцы. Он собирает хлебные запасы, лошадей. На кругах непрерывно обсуждается план дохода на Азов;
Я остановилась, сделала глубокий вдох и развернулась.
— ...Оный вор, — по словам Толстого в письме Петру, — в Черкаском чинит часто круги и наговаривает козаков итить к Азову и к Троецкому войною и всяко желает воровства своего умножить.
– Куда?
— И еще Вашему величеству, — вторит ему Долгорукий, — повторяю до ведомостям, что вор Булавин збираетца и хочет итти под Азов. И по письмам, государь, губернатора Толстого конечно мне надлежит, соединясь с Шидловским, итти к Азову, чтоб не допустить ево до великого воровства.
– Адрес пришлю. Я своих не бросаю, – обиженно пробурчал Антон и скрылся в номере.
Спешат и каратели, которые боятся объединения сил Булавина и Драного, и повстанцы — их тоже страшит приближение к Азову царских полков. Долгорукий настойчиво требует от Шидловского отправить полки Кроиотова и Гулица, придав им 500 казаков, к Таганрогу:
Кроме адреса я получила номер телефона и имя.
— Господа ради, изволь отправить немедленно, чтоб не беспечно в Азове и в Таганрогу от оных воров.
– Где у вас тут автобусная остановка? – поинтересовалась у Надежды, которая выглянула из подсобки, услышав мои шаги.
– Она на такси приехала, – ответила та.
Наконец, Булавин высылает войско к Азову. Возглавляют его Лукьян Хохлач и Иван Гайкин. Войсковой атаман остается в Черкасске. 5 июля конный казачий разъезд из Азова наткнулся за рекой Каланчой на 12 повстанцев, погнался за ними.
– Очень за нее рада. А я вот скромная сотрудница полиции, на такси пока не зарабатываю, а покинуть это чудесное место очень хочу. Так где тут автобусы ходят?
— И за ними гнали, — сообщает Степан Киреев, помощник («товарищ») азовского губернатора, своему патрону, — и они (повстанцы. — В. Б.) их навели на многолюдное воровское свое собрание. И те объезжие казаки, видя тех воров многолюдно, возвратились в Азов.
– Сорок третий раз в час заезжает сюда, прямо у главного входа останавливается. Но он уехал десять минут назад… Можете до шоссе дойти – метров шестьсот, там справа будет остановка…
Киреев выслал конных казаков полковника Николая Васильева. Они должны были не допустить повстанцев, а их было до пяти тысяч человек, переправиться через Каланчу, один из протоков Дона в его нижнем течении. Но Васильеву не удалось их задержать — восставшие переправились и ночевали на берегу Каланчи напротив Азова и Петровского городка. Рано утром, «в первом часу дни», повстанцы, «ополчась воинским поведением», пошли на приступ к Азову и Петровскому. Подошли к Дону и «засели в лесные припасы» у Делового двора. Здесь, у корабельной пристани, лежало много бревен, брусков, досок, теса для постройки кораблей. Рядом располагались слободы — Посадская, Пушкарская, Плотничья, Матросская и другие, разные мастерские, кузницы; жили там работные люди, крестьяне, мелкие посадские и служилые люди.
– Ясно, придется разориться на такси. – Я открыла приложение в телефоне.
Васильев со своим полком и черкасскими казаками-перебежчиками вступили с повстанцами в бой около Делового двора. Но его конница ничего не могла сделать с пехотой повстанцев. К нему на помощь выслали четыре роты солдат. Три часа обе стороны обстреливали друг друга «непрестанно». Одновременно из Азова, с раскатов (бастионов) его крепости — Алексеевскою, Петровского и Сергиевского, с морских кораблей на повстанцев обрушила огонь артиллерия. Они несли большие потерн, но держались долго и стойко, укрываясь за «лесными припасами». В конце концов мощный огонь заставил их отступить к Каланче, повстанцев преследовали азовские солдаты и казаки. Спасаясь от преследователей, булавинцы бросались в Каланчу, многие тонули.
– А с постоялицей-то что?
Под стенами города погибло более 420 повстанцев, столько же примерно утонуло, 60 человек попали в плен. Остатки разбитого повстанческого войска из-под Азова прибыли в Черкасск. Тогда же явился из-под Тора сын Драного. Известия о тяжелых поражениях, по существу разгромах, взбудоражили Черкасск. Рассказы тех, кто участвовал в сражениях, разговоры и слухи, неизбежно преувеличенные, о царских полках, мысли о неизбежных и жестоких расправах карателей не могли не внести смятения в ряды повстанцев. И этим воспользовались заговорщики. Илья Зерщиков, Степан Ананьин, один из булавинских есаулов, причем из Рыковской станицы, его телохранитель, другие старшины и казаки-изменники поняли, что для них наступает решающий час. Пользуясь общим расстройством, сумятицей и растерянностью, они переходят в наступление.
– А все. Нет у вас больше постоялицы.
После прибытия из-под Азова разбитых Лукьяна Хохлача, Карпа Казанкина, командовавшего кавалерией восставших, и других заговорщики сразу же созвали тайное совещание. Инициаторами выступали Зерщиков, Степан Ананьин, Карп Казанкин, Василий Поздеев, Тимофей Соколов и прочие. Разговор был недолгим:
Через тридцать минут я вышла из такси и нырнула в арку нужного мне дома. Увидела покосившийся козырек и крутые ступени, ведущие вниз. Быстро сверилась с сообщением Антона и, крепко держась за перила, спустилась в подвальное помещение по старой стоптанной лестнице. К моему удивлению, дверь была оборудована домофоном. Я нажала кнопку, и вскоре услышала короткое:
— Господа казаки! — Собранный и натянутый, как струна, Зерщиков говорил без обычных своих лисьих ужимок. — Долее ждать нельзя. Везде государевы полки гультяев бьют. Так и до нас скоро дойдут...
– Да?
— Верно! — Казанкин от возбуждения привстал с лавки. — Сколько можно нас терять напрасно в боях? Булавин послал нас под Азов, а помощи не подал, когда нам невмочь стало.
– Я к Петру.
— Казаки кричат гвалтом, — добавил Ананьин, — требуют Булавина на круг. Говорят: нас не выручил и нам изменил! Обманул нас! Убить его до смерти!
Раздался щелчок, и я с большим трудом потянула тяжелую дверь на себя. В душном тесном помещении работал вентилятор, гоняя туда-сюда спертый прокуренный воздух. За длинным столом, служившим одновременно витриной и верстаком, сидел крепкий мужчина лет пятидесяти. На лысой макушке выделялся темный ободок с монокуляром.
— Дело ясное. — Зерщиков остановил взглядом Ананьина. — И без круга обойдемся. Надо поймать Булавина и отвесть царю, чтобы нас помиловал.
– Татьяна, от Селиванова, – представилась я после короткого приветствия.
— Верно!
Мужчина молча поднялся со стула, опираясь всем весом на его спинку. Раздался едва уловимый глухой треск. Прихрамывая, Петр сделал пару шагов к стеллажу у дальней стены и снял с него темно-серый ноутбук.
— Согласны!
– Вот, – положил он его на стол передо мной. – Уже зарядил.
— Идем к куреню Булавина!
Я открыла крышку, нажала кнопку включения, раздалась короткая мелодия, и система попросила меня ввести пароль. Заранее узнать его у Весты я не догадалась, а потому набрала ее номер.
Заговорщики вышли на улицу. Их ждали многие сторонники, вооруженные, готовые к действиям. Кто-то из доброжелателей предупредил Булавина, и он с некоторыми своими сподвижниками, друзьями укрылся в своем доме.
– Слушаю, – ответила она.
...Дом Булавина, бывший до конца апреля резиденцией Лукьяна Максимова, стоял недалеко от войсковой канцелярии, собора.
– Это Татьяна, из полиции. Хорошие новости. Нашли ноутбук, предположительно твой. Нужен пароль…
– Вы где? – перебила она меня. – Я приеду.
7 июля около куреня появились заговорщики и их сторонники, числом значительно превышавшие Булавина и его защитников. Они скопом приступили к дому, где закрылись осажденные, стреляли из ружей и пушки. Начали ломать двери и окна, рубить их топорами. В схватке Булавин и его помощники, отстреливаясь, убили двух или трех заговорщиков. Но изменники довольно быстро взломали двери, и Булавин, защищавшийся до последнего в одной из комнат куреня, увидел ворвавшихся заговорщиков:
– Как знаешь, – я назвала адрес и отключилась.
— Степан! И ты с ними?!
Неужели у девчонки там действительно настолько важный проект, что она боится давать мне доступ? Хотя неизвестно, что еще у нее там может храниться. Возможно, личные фотографии или что-то подобное.
— А как ты думал?
– Пароль могли поменять, – предупредил меня Петр. – Если есть бумаги или коробка сохранилась, попросите захватить или сфотографировать. Сверим номер.
— Карп! — Булавин повернулся к Казанкину. — Ах, вы, сволочи!..
Я отправила сообщение с этой просьбой Весте, а мужчина продолжил:
— Сдавайся!
– Проверить систему не успел, а так пароль на раз-два бьется. Антон предупредил, если принесут, сразу звонить.
— Я тебе сдамся, гад! Получай!..
– А кто принес?
– Сейчас покажу, – мужчина вскинул вверх палец и достал из ящика стола планшет.
Но Степан Ананьин опередил его — пуля из его пистолета попала атаману в левый висок, и он рухнул на вол. Между тем озверевшие заговорщики бросались из комнаты в комнату, хватали и вязали булавинцев — сына и брата убитого предводителя, Лукьяна Хохлача, Ивана Гайкина и иных. Труп Булавина выволокли на майдан, и тут же на круге заговорщики объявили войсковым атаманом Зерщикова. Переворот, который он и его единомышленники начали замышлять два месяца назад, был совершен. Его глава вступил в права войскового атамана, и главной заботой его самого и таких же, как он, стало выгораживание себя в глазах властей, спасение собственных жизней.
Они сразу же выдвинули версию о самоубийстве Булавина. Им это было выгодно по всем статьям: убитый атаман многое знал об их причастности к восстанию; теперь об этом, как они думали, никто и не будет вспоминать; нужно было оправдаться перед властями и в том, что они не получили, как хотели, Булавина живым. Кроме того, все — и заговорщики, и власти — не прочь были изобразить смелого народного вожака самоубийцей, трусом, испугавшимся расправы, человеком малодушным. Самоубийц, по тогдашним понятиям, не считали достойными похорон по православному обряду — отпевания в церкви, провожания на кладбище, захоронения в могиле. Их бросали, как животину, на свалку, в общую яму или отхожее место. Тем самым на главного предводителя народного движения, на само восстание бросалась тень презрения и проклятия. Имя его предавалось анафеме. Все это — для обработки общественного мнения, воздействия на умы и души людей.
Я огляделась, но не увидела в кабинете камеру видеонаблюдения. «Домофон», – наконец догадалась я.
— В нынешнем 708-м году июля в 7-й день, — писал Зерщиков азовскому губернатору в день убийства Булавина, — пересоветовав мы Войском Донским на острову у себя тайно, согласясь с рыковскими и с верховыми козаками и собрався с воинским поведением, с ружьем и пришед х куреню вора и изменника проклятого Кондрашки Булавина и чтоб его, вора, с ево единомышленники поймать.
Петр развернул ко мне экран, и я увидела мужчину в бейсболке, темных очках и медицинской маске.
После описания осады куреня, перестрелки Зерщиков продолжает:
– Он бы еще балаклаву надел, – покачала я головой. – Значит, краденое принес? Свое вряд ли при таком параде отдают.
— И видя он, вор, свою погибель, ис пистоля убил себя сам до смерти. А советников ево проклятых всех переловили и посажали на чепи до великого государя указу и поставили крепкие караулы. А тело ево, проклятого, мы Войском Донским для уверения посылаем к вам в Азов.
Мужчина пожал плечами и криво усмехнулся.
– Судя по голосу, парень молодой, сто семьдесят, максимум сто восемьдесят сантиметров, – сказал он.
Тело Булавина привезли к азовскому губернатору на следующий день после переворота, и он смог известить о том царя:
Немного поразмыслив, я достала телефон и продемонстрировала Петру видео с остановки. Возможно, не зря я хотела встретиться с Космосом. Что, если он и есть тот молодой человек с остановки? Тогда нельзя исключать, что и к Петру при полном параде сегодня явился также он. Мужчина взял телефон и внимательно посмотрел ролик, несколько раз останавливая по моей просьбе на том моменте, где парень догоняет автобус.
— А по осмотру у того вору голова прострелена, знатно ис пистоли, в левый висок, и от тела ево смердит. И мы, холопи твои, велели у того воровского тела отсечь голову и тое ево воровскую голову велели лекарям до твоего великого государя указу хранить. А тело его за ногу повешено у рек Коланчи и Дону, где у присланных ево воров был бой.
– Черт его знает, – почесал он подбородок. – Вроде похож…
Так началась посмертная месть врагов Булавина, надругательство над его телом. Ложную версию о самоубийстве Булавина, пущенную в ход Зерщиковым, от Толстого восприняли московские власти, Петр, Меншиков, Долгорукий и другие. Царь получил сообщение Толстого две недели спустя после гибели Булавина и, находясь в Горках, под Могилевом, распорядился отслужить молебен и сделать салют. Хотели сделать то же и в Москве, но отказались — вдруг простой народ заволнуется, а тем паче забунтует...
Чуда я, разумеется, не ждала, а потому не особенно расстроилась. Петр предложил мне подозрительного вида стул и даже кофе, наверняка растворимый, но мне уже было невыносимо душно в этой тесной комнатке без окон. Я вежливо отказалась, решив дожидаться Весту на улице.
По поводу смерти Булавина Хованский и Долгорукий получили противоречивые известия:
Не успела я выйти во двор, как телефон ожил. Звонил Селиванов.
— А про Булавина многие говорят, — сообщает первый из них, — что конечно в Черкаску ево и Луньку Хохлача убили казаки. А другие говорят, что они сами себя убили.
– Ну что, нашелся ноут? – пропел он в трубку.
Неделю спустя после гибели Булавина в походную канцелярию Долгорукого под Тором привели запорожского казака Трофима Ильича Верховида. В числе 60 запорожцев он приходил из Сечи в Черкасск к Булавину на помощь. Участвовал в походе на Азов. Обо всем на допросе рассказал командующему. Того заинтересовало:
Как мне показалось, излишне самодовольно.
— Что ты видел и слышал после бегства воров из-под Азова?
– Ждем хозяйку, скоро узнаем. А отчего такая забота? – заподозрила я подвох.
— Пришли мы от Азова в Черкаской немногие люди и стали кричать гвалтом, что по посылке его, Булавина, под Озовом, побито из них многое число и многие потонули в воде. А Булавин нас-де не выручил и нам изменил. И за то ево хотели убить до смерти.
– Татьяна, работы море…
— Что сделал тот вор Булавин?
– Напоминаю, что в этих мутных водах ты купаешься каждый день.
– Так рука болит, – не сдавался он, добавив жалобных интонаций в голос.
— Булавин от них ушел и заперся в комнате.
– Ничего, поболит-поболит – и отвалится, – успокоила я и нажала отбой.
— Так. Дальше.
В этот момент в арке я заметила знакомый силуэт. Веста шла, опасливо озираясь по сторонам.
– Привет, – махнула я ей рукой.
— И донские казаки учели комнатные двери рубить топорами, и он, Булавин, зарезал сам себя ножом, разрезав брюхо, и внутреннее из нево выволилось. И выволокли его, Булавина, в круг, чтобы все видели.
– День добрый, – ответила она хмуро. Видимо, для нее день особенно добрым не был.
Это известие, совсем уж неправдоподобное, Долгорукий тут же, наскоро, «сего часа и минуты», вписал в уже заготовленное письмо Петру. Верховид в обстановке суматохи бежал из Черкасска, и слух о самоубийстве Булавина в его сознании принял какой-то патологический, ужасающий оттенок.
– Надеюсь, не пришлось прогуливать важные пары, – спросила я, пока мы спускались по лестнице.
– Ерунда, – отмахнулась она.
Версию о самоубийстве распространяли петербургская газета «Ведомости», московские власти, иностранные послы в Москве. Реляцию Толстого по приказу Петра издали за границей на латинском и немецком языках.
Петр открыл сразу, не пришлось даже нажимать кнопку. Видимо, успел заметить наше приближение по камерам. Как только мы переступили порог, подвинул ближе ноутбук, который так и продолжал дожидаться своего часа Икс на длинной столешнице.
Но уже в те дни многие говорили и писали другое. Иван Наумов, атаман Сухаревой станицы, принося повинную Долгорукому от имени своего и всех станичников, сказал о Булавине:
– А сумка где? – с ходу спросила Веста.
— А в те ж числа (после сражений под Тором и Азовом. — В. Б.) в Черкаском и Булавина самого убили и выбрали атаманом Илью Зерщикова. А Василья Поздеева Большого посылают к его величеству с повинною.
– Какая сумка? – не понял Петр.
Новобогородицкий житель со слов булавинцев сообщил воеводе Шеншину:
– От ноутбука, – раздраженно ответила девушка, чем вызвала недоумение хозяина лавчонки. – В чем его принесли?
— Донские казаки Булавина в Черкаском убили.
Он сунул руку куда-то под стол и извлек оттуда изрядно помятый полиэтиленовый пакет с выцветшим изображением крупного подсолнуха по центру.
Бригадир Шидловский тоже говорит определенно и уверенно:
– Вот, – продемонстрировал упаковку мужчина.
– Блин. – Веста отвернулась и уставилась куда-то в стену.
— И верно Вашей княжой светлости (Меншикову. — В. Б.) доношу, что и Буловина в Черкаском убили. Початок тому делу — Сеньки Драного погибель. Скоро от сына Драного в Черкаском весть взяли, на другой день и Буловина убили, потому что тот вор Драной у него, Буловина, в замыслех ево воровских первым человеком был.
– Ты что, без сумки ноутбук не узнаешь? – спросила я.
О том же позднее, когда Долгорукий вступил в Черкасск, говорили ему старшины из Рыковской станицы, подчеркивая свою роль в расправе над Булавиным:
– Узнаю, – процедила она сквозь зубы.
— А в убивство вора, ежели бы не мы, то черкаским жителем одним етово было не сделать.
– Ну так вперед, уважаемого человека задерживаем.
Петр после моих слов заметно приосанился. Веста открыла крышку, система вышла из спящего режима, осветив экран, и девушка тут же потеряла к гаджету всякий интерес.
— И губернатор азовский, — добавляет к этим словам Долгорукий в письме к царю, — мне сказывал, что Рыковской станицы вора убили.
– Это не мой, – заключила она. – У меня кот на обоях был. Яша.
Да и Зерщиков в войсковой грамоте, разосланной вскоре после переворота «по Дону и по городкам», признает то же самое:
– Пароль введи, – попросил Петр.
— Убили мы Войском, всею рекою, Кондратья Булавина.
Она ввела пароль, что удивительно, особо не скрывая от нас клавиши, на которые нажимает. Звездочки на экране задрожали и исчезли, предлагая повторить попытку.
Истинную правду знали все, вплоть до Петра. Уже в конце правления и жизни он, редактируя «Гисторию Свейской войны», повествующей о его царствовании, слова о самоубийстве Булавина вычеркнул и вместо них вписал:
– Не мой, говорю же, – раздраженно произнесла она и развернулась к двери.
— Главного вора бунтовщика в Черкаске казаки убили.
– Спасибо, – успела я бросить Петру и поспешила за Вестой.
Тогда, незадолго до кончины, император предпочел сказать, что произошло на самом деле. В июльские же дни донской либерии и он, и его присные предпочитали ложь. Она была им нужна, выгодна — восстание еще продолжалось, чернь нужно было образумить. И ложными версиями, и, главное, ружьями и пушками.
Она быстро преодолела высокие ступеньки и встала у козырька, дожидаясь, пока я поднимусь на поверхность.
– Татьяна, – обратилась она ко мне и замолчала, скрестив на груди руки.
Должно быть, в короткой курточке было прохладно. Я молчала, терпеливо ожидая, что она скажет.
– Новости есть? – наконец выдала Веста, переминаясь с ноги на ногу.
– Чем тебе не новости? Всех старьевщиков на уши подняли, перелопатили Интернет в поисках твоего ноутбука.
– Ясно, – разочарованно произнесла она.
– Пойдем, замерзнешь, – я направилась к арке. – Кофе выпьем, видела кофейню в этом доме. Пешком шла, что ли?
ПРОДОЛЖЕНИЕ БОРЬБЫ
Она помотала головой, но послушно двинулась следом за мной. Дверь в кофейню действительно находилась в двух шагах от арки со стороны улицы. Мы вошли в небольшое, но светлое помещение, подошли к барной стойке и выбрали кофе. Я хотела было заплатить, но Веста настойчиво меня остановила. Достала из сумочки крупную купюру и рассчиталась за нас обеих сама.
Взяв высокие стаканы с кофе, мы устроились у небольшого столика возле окна. Веста села на подоконник с подушками, а я на табурет напротив.
В сообщениях о смерти Булавина довольно часто мелькают слова: его убили «казаки», «донские казаки». Эта фраза и верна, и ошибочна. Народного предводителя, действительно, убили его же земляки-казаки из Черкасской, Рыковской и других станиц. Но отнюдь не все казаки, не «все Войско», как пытался уверить новый войсковой атаман Зерщиков, предатель, властолюбец и интриган, а заговорщики, такие же предатели и шкурники, как и их главарь, — Степан Ананьин и Карп Казанкин из Рыковской станицы, Василий Фролов и Тимофей Соколов из Черкасской и прочие. Имелись у них сторонники, и немало, — из числа тех же старшин, «природных казаков», «стариков». Но не только — на их сторону перешли и многие другие, из рядовых, низовых и верховских, маломощных: одни поддались панике после поражении повстанцев, чувству страха перед карателями; другие давно колебались, хотели отсидеться в сторонке; третьи почувствовали, что дело Булавина проигрывает, нужно, мол, о себе позаботиться. Но так думали далеко не все.
– Татьяна, мне действительно нужно его найти, – она сделала большой глоток и поморщилась. Кофе, должно быть, был слишком горячий. – Чем скорее, тем лучше.
В самом Черкасске после гибели Булавина на кругах продолжалась борьба, порой весьма ожесточенная. Одни поддерживали нового атамана, другие нет. Первые соглашались послать к царю станицу (делегацию, посольство) с повинной и выдать плененных соратников Булавина. Вторые против этого возражали, и довольно резко.
– Я делаю все возможное…
Во всяком случае, арестованных булавинцев — Никиту и Ивана Булавиных, сына и брата Кондратия; Михаила Драного и других из Черкасска не сразу отослали к Толстому и Долгорукому, как они того требовали. К губернатору вместо них отправили 18 запорожских казаков. А Долгорукому Зерщиков и другие отговаривались:
– Я заплачу, – выпалила она. – Деньги есть. Сколько нужно?
— Тех воров к тебе везть через степь опасно от воровских людей, чтобы не отбили. Отдадим их тебе, когда придешь к Черкаскому.
Признаться, такого поворота я никак не ожидала.
Казаку, которого князь послал к Зерщикову, последний приказал:
– Подожди, – нахмурилась я. – За что заплатишь? Я обещала Марине помочь и, поверь мне, пытаюсь это сделать. Бросила все свои дела, забила на личную жизнь и отдых. С твоими деньгами работать я быстрее не стану, а вот если у тебя есть информация, которая может помочь…
— Скажи господину майору, что я сам хочу выехать к нему навстречу, когда он к Черкаскому подойдет.
– Да нет у меня никакой информации, – она покачала головой. – Знала бы где искать, без вас нашла бы… То есть я хотела сказать… В общем, я совершенно точно оставила его тогда на той чертовой остановке. Переписывалась в телефоне в чате нашей группы, еще этот чертеж тащила домой, мне препод зачет за него ставить не хотел, требовал переделать. Я в автобусе спохватилась, но его там точно не было. И на остановке не было, когда я вернулась.
Зерщиков хитрил и юлил: с одной стороны, чтобы задобрить Долгорукого, выгородить себя; с другой, боясь вызвать гнев части казаков, недовольных переворотом и тем, что за ним последовало. Василий Фролов и прочие, убежавшие в свое время в Азов от Булавина (а им Долгорукий доверял за их «верность», в отличие от Зерщикова и ему подобных), рассказывали князю:
Я это прекрасно знала, так как, судя по записям с камер, сумка со скамейки исчезла вместе с автобусом.
– Сегодня Космосу удалось передать тебе послание?
— У них, казаков в Черкаском, намеренье такое, что тех воров (пленных булавинцев. — В. Б.) не отдавать. Был у них круг, и в кругу черкаские жители приговаривали отдать; а другие отговаривали, что не отдавать. И зело они все в великом розмышлении и в страхе.
Веста вытаращила на меня глаза, и только тогда я поняла, как мог прозвучать мой вопрос.
Некоторые казаки «со страху» бежали из Черкасска. Настроение среди них было неодинаковым. Какая-то их часть не хотела склонять голову перед царскими воеводами. Долгорукий понял это и высказал неудовольствие Василию Поздееву Большому. Тот явился к нему две недели спустя после переворота:
– Тот парень, который вчера пытался вынуть записку из-за пазухи у университета.
— Господин майор, всемилостивейший князь! Послан я от всего Войска Донского с повинною к великому государю.
– А-а-а, – протянула Веста и рассмеялась. – Больше не пытался.
— Это хорошо. За премногую милость государеву тебе и всему Войску Донскому надо его величеству служить верно и раденье свое показать.
– Ты с ним знакома?
— Мы все рады душою и телом служить и прямить великому государю.
– Нет, а что?
— Хорошо ты говоришь. Только какая же это повинная? По вашим оборотам видно, что от вас, казаков, будет противность. Так?
– Просто предположила, вдруг он хотел передать тебе какую-то информацию о ноутбуке?
– Типа видел что-то? – Она постучала длинным ногтем по стакану с кофе.
— Что ты, господин майор, говоришь? Какая противность? Мы великому государю верность показали: тебя и азовского губернатора о воре извещали и его самого убили.
– Не исключено.
— Верно. А сейчас, как мне известили, казаки в Черкаском кричат в круге, достальных воров булавинцов выдать не хотят и тем противность показуют великому государю.
– А чего не подойти и не сказать?
— Кричат, господин майор, да не все. Покричат и перестанут. Погоди малое время, и тех воров мы пришлем к великому государю.
– Разные могут быть причины, – пожала я плечами. – Опасение, что его поднимут на смех, если информация незначительная. Страх отмщения, если выдаст преступника. Это ведь может быть кто-то из знакомых.
— Медлить не для чего. Надобно, чтоб в Черкаском мне отдали не только тех воров и заводчиков, а всех их, воров, мне отдали, чтоб впредь не отрыгнулось.
– Или он сам, – задумчиво произнесла Веста, закручивая на пальце рыжую прядь волос.
— Так и сделаем, господин майор, как указываешь.
– Не исключено, – кивнула я. – Хотела с ним сегодня побеседовать.
— Также вам раденье показать и переловить пущих заводчиков Беспалого, Голого, Драного (князь запамятовал, что Драный погиб в бою у Кривой Луки. — В. Б.), Некрасова, сына Лоскута и других таких же по всем станицам заводчиков.
– Удачи, – усмехнулась она.
— Согласны мы, господин майор.
В этот момент ее мобильный, лежащий на столе между нашими стаканами, завибрировал. На экране высветилось имя. Я увидела его лишь на долю секунды и вверх ногами, но готова спорить, что там было написано: «Лазарь».
— Также которые городки по Донцу, и по Айдару, и по Медведице, и по Хапру, и по Базулуку, кроме воровства, ничево в них нет, и надлежит его величеству верность показать. А повинная, с которой ты пришел, Я какая эта повинная? Слова одни!
Веста быстро схватила телефон и сбросила вызов. Сунула гаджет в сумку и поспешила со мной проститься.
Она покинула кофейню и тут же принялась кому-то звонить, спешно зашагав прочь. Я хотела выждать несколько секунд и отправиться за ней, но буквально оцепенела, увидев имя на экране.
— Твоя правда, господин майор. Так и будем поступать всем Войском. Только это при полках государевых зело надежно делать.
Лазарем называли Нила Лукашова. Да, жил объект моей последней страсти в другом городе. Но, по сути, от него до нас пара часов езды на экспрессе, и чуть дольше на авто.
Поздеев Большой, один из заговорщиков-предателей, понимал, что ситуация на Дону не такова, чтобы немедленно всех повстанцев хватать и выдавать карателям. Новая черкасская старшина не надеялась на свои силы и способности. Уповала на царские полки, чтобы справиться с булавинцами после гибели самого Булавина.
«Нет, не может быть, что это он», – успокаивала я себя, но сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди.
Царские же полки продолжали неумолимо, со всех сторон наступать на Дон, Придонье, Украину, Поволжье и другие места, где продолжало бушевать восстание. Летом этого года повстанцы продолжали борьбу в Козловском, Тамбовском, Борисоглебском уездах. Появились и в других — Верхнеломовском и Нижнеломовском. Волконский, козловский воевода, пришедший еще в конце июня к Долгорукому под Валуйки, обеспокоен положением в своем уезде, из которого вынужден был уйти со своими драгунами по приказу командующего, и во всем «тамошнем крае»:
С момента нашей последней встречи прошло уже больше месяца. Как ни силилась я относиться к Лазарю будто к ничего не значащему персонажу, мимолетно появившемуся в моей жизни, выходило из рук вон плохо. В этом я лишний раз смогла убедиться, когда, однажды явившись к нему домой, никого не застала. Консьерж подлил масла в огонь, заявив, что хозяин отсутствует довольно давно.
Чего только я себе тогда не нафантазировала.
— Сего июня 29-го числа, — пишет он Меншикову, — получил я ведомость, что воровские калмыки в сем июне месяце, после нашего отъезду, подъезжая воровским наездом по подсылке Булавина, Танбовского уезду в селах, которые от Танбова в 15-ти и в 5-ти верстах, одного на заставе дворянина убили до смерти, а иных многих ранили, также многих з женами и з детьми в полон побрали, а домы их жгли и разорили, и пожитки и всякую скотину, и лошадей пограбили. И от Танбова-де за несколько верст в близости, в степи колмыков и козаков тысячи с полторы человеков, собрався, стоят.
Причем его возможное свидание с какой-нибудь красоткой казалось едва ли не меньшим из зол.
Недели полторы спустя он снова информирует светлейшего о повстанцах из тамбовцев, в числе коих — и те, кто принадлежит князю:
Нил Лукашов – айтишник. Хоть память у него отбило начисто, на умственных способностях и профессиональных навыках это не сказалось. Его работа не была связана с длительными командировками, но все же по заданию спецслужб они случались.
— Вашему сиятельству во известие предъявляю о возмущении во единогласии к воровству злаго намерения вора Булавина ис танбовцев, служилых и волосных крестьян, такжо черкас, которые поселены на имя Вашего сиятельства (в селах и деревнях Тамбовского уезда, пожалованных Меншикову. — В. Б.). А имянно оных воров было во отложении к их воровству в разных селах и в деревнях дворов сот с 7 и больше. И от них было многое разорение и грабеж, и смертные убивствы.
А вот Ким Барзин, по официальной версии убитый в той самой перестрелке, после которой Лазарь лишился памяти и привычной внешности, был киллером. Его деятельность вполне предполагала долгие и внезапные отлучки.
В Тамбовском крае восстание, в которое включились многие сотни крестьянских и иных дворов, а жителей — и того больше, приняло довольно широкие размеры. К местным повстанцам присоединялись, усиливая тем самым их борьбу, булавинские казаки и действовавшие с ними вместе калмыки. Волконский досконально знает места жительства и действий повстанцев, жаждет предать их огню и мечу:
Так кто он, человек, который заставлял мое сердце биться чаще? На этот вопрос у меня не было ответа. Как, возможно, и у него самого. И кто из нас в этих обстоятельствах страдает сильнее, большой вопрос.
— И как вышеозначенное воровство донских и хоперских козаков прекратитца, и оным людем (тамбовским повстанцам. — В. Б.) за их воровство что Ваше сиятельство поволит чинить, чтобы впредь так делать иным было неповадно? Или поволит Ваша княжая милость оным людем умолчать до времени, покамест мне повелено будет ехать до Вашего сиятельства в армию? И тогда явне вашей княжой милости донесу, какова оные люди состояния и где, в которых местех их поселения.
Я долго запрещала себе звонить или ездить к нему. Когда я наконец решила, что не в силах бороться с соблазном, отправилась на вокзал с целью немедленно уехать к Лазарю. У меня, разумеется, имелась еще одна причина посетить соседний областной центр – отблагодарить следователя Субботкина, который помогал мне с расследованием гибели моего жениха, и не только. Но эту цель я придумала скорее для самоуспокоения.
В Тамбовский и Козловский уезды «для охранения тамошнего края» власти прислали полки Болтина (из-под Казани) и Гулица (с Донца). Они обеспечивали «успокоение» местных жителей. По пути сюда усмиряли другие места, охваченные восстанием.
Билетов в кассах для меня в тот день не нашлось, а вот Лазарь чудесным образом на вокзале материализовался. Гамму чувств, которые я испытала в тот момент, сложно описать словами. Сначала наступило оцепенение. Такого поворота событий я точно предвидеть не могла. Следом меня объяла паника. Подкралась к кончикам пальцев, руки предательски стали подрагивать, а рассудок мутиться. И тем не менее, собрав остатки здравого смысла в кулак, я тут же заключила: простым совпадением быть наша встреча никак не могла.
Продолжались действия повстанцев по Волге, где они захватывали торговые суда и, по сути дела, овладели волжским путем. К булавинцам переходили многие работные люди с судов. Они участвовали еще в июне в осаде и взятии Царицына.
Можно было, конечно, воспарить на гребне романтичности ввысь, под самые розовые облака, и подумать что-то вроде: «Да это же судьба! Нам просто суждено быть вместе». Но проблема заключалась в том, что я не была ни сентиментальной, ни наивной.