Все началось после того, как мисс Глэйд поговорила с Матерью. Мать пришла за Эви и Далилой. Она стояла в своем желтушно-белом платье около детской площадки с Гэбриелом и ранцами, когда мисс Глэйд подошла к ней и спросила, не может ли та зайти на минутку. Вместе с Матерью в класс зашли все остальные. Гэбриел бродил между стульями и столами, вытаскивая из карандашниц восковые мелки, или хватал, хихикая, книги с полок. Узенькая шкодливая мордашка, беззубая улыбка. Он вытаскивал товары из чужих тележек в супермаркете, и ему все прощали – ведь он был таким забавным.

– Если у меня не будут стрелять пулеметы, я так поступлю с теми вражескими самолетами, которые попытаются ворваться в наше небо.

– Ну какой милый мальчик! – восхитилась мисс Глэйд.

Антошину пришлась по душе решительность молодого пилота, хотя сбивать шар и запрещалось.

Мать кивнула и переступила с ноги на ногу.

Тренировка очень помогла Чкалову. На другой день во время очередного упражнения в стрельбе он сбил два шара с первых атак. Непосредственный и экспансивный Валерий горячо благодарил И. П. Антошина и в пылу увлечения назвал его «батей». С тех пор в неслужебное время он часто называл так своего командира. Он слушался «бати», как родного отца, и, как отца, огорчал его неожиданными нарушениями дисциплины.

– Мы действительно только на минутку. Нам пора домой, – сказала она.

За короткое время Чкалов сделал большие успехи в воздушной стрельбе, но настойчиво продолжал тренироваться. Однажды рано утром, во время прогулки в роще Антошин заметил сидевшего в кустарнике Чкалова. Летчик возился с каким-то прибором. Подойдя ближе, командир рассмотрел примитивную треногу, на которой находилось скорее что-то вроде полена, чем модель пулемета. На полене были укреплены два прицела – кольцевой и «Альдис». Валерий в одних трусах старательно наводил прицел на летающие самолеты.

Он увлекся своим делом и совсем не ожидал, что в такой ранний час кто-нибудь появится в роще. Антошин застиг его врасплох. Летчик объяснил, что с кольцевым прицелом он стреляет хорошо, а с «Альдисом» неважно, поэтому и решил воспользоваться летающими самолетами – тренировался в наводке «пулемета» по движущимся мишеням. Одновременно он изучал на практике разницу в оптическом и кольцевом прицелах.

– Новости хорошие, так что я быстро, – ответила мисс Глэйд. – Я просто хотела сказать, что Александра в этом году очень хорошо занимается. Действительно блестящие успехи по всем предметам. Английский, математика, естествознание, пробы пера по некоторым другим предметам. Отличный год – ничего не скажешь.

Через две недели Чкалов при любом положении самолета стрелял по шарам-пилотам лучше всех других летчиков эскадрильи. Превзошел он и своего главного «конкурента» – Павлушева, сбив с оптическим прицелом три шара в первых же атаках. С таким же увлечением шел Валерий в воздушный бой с условным противником.

Далила вытаращила глаза. Эви улыбнулась мне. Мать кивала в ответ на похвалы, ожидая какого-то грандиозного подвоха.

И. П. Антошин вспоминает:

– В общем, я рекомендую вам с мистером Грейси рассмотреть возможность получения стипендии на обучение в одной из самых престижных средних школ. Я знаю, что до этого еще полтора года, но задуматься не помешает. При распределении стипендий, как правило, учитывается финансовое положение семьи. Тут я ничего не могу комментировать, но могу составить для вас список перспективных школ и проговорить основные варианты, которые могут сработать.

«…Вскоре мы начали проходить практику воздушного боя. Через некоторое время Валерий пришел ко мне и сказал:

– Ясно, – ответила Мать. Она смотрела на меня так, как будто я знала что-то и скрывала это от нее. – Речь ведь об Александре, я правильно поняла? – спросила она у мисс Глэйд.

– Батя, я хочу, чтобы вы проверили меня в воздушном бою, хочу с вами «подраться в воздухе»!

– Все правильно, – ответила мисс Глэйд.

Это было неожиданно, ибо до сих пор мне, командиру, никто из летного состава не предлагал таких вещей. Я согласился.

– Понятно. Ладно, спасибо.

– Может быть, мы прямо сейчас договоримся о встрече? В удобное для вас время.

Утром на аэродроме, когда наши самолеты были подготовлены, я дал ему задание: высота 2500 метров, зона, кажется, Дудергофское озеро (точно не помню), первым нападает он. Дистанция сближения не менее 50 метров. Дав указание, я взлетел, набрал высоту 2500 метров и стал ожидать «противника» на условленном месте. Видимость была скверная: утренняя дымка еще не успела разойтись, а солнце красным шаром выплывало из-за горизонта. Через некоторое время я заметил на горизонте, на той же примерно высоте, Валерия. Он продолжал набирать высоту, идя по направлению к солнцу. Я угадал его маневр: он решил набрать большую высоту и со стороны солнца напасть на меня сверху. Кружась, я наблюдал за ним. Он действительно ринулся на меня со стороны солнца, переводя самолет в пике. Я немедленно перешел в крутой вираж. Он тоже встал в вираж. Я сделал неожиданно реверсман и скоро очутился у него в хвосте. Трудно припомнить все эволюции, которые мы в этом «бою» применяли. Помню, что в качестве недостатка Валерия я отметил несколько запаздывавшую реакцию на действия «противника». Кроме того, он слишком близко подходил к моему самолету, не соблюдая указанной мною дистанции. Самолетом он владел исключительно хорошо, особенно для молодого, по существу «птенца»-летчика.

– Вряд ли это получится, – ответила Мать. – Мы через несколько месяцев переезжаем в Холлоуфилд.

– Вот как, – сказала мисс Глэйд и тоже посмотрела на меня. – А я и не знала. Если это поможет, я могла бы…

Возвратились мы на аэродром, и я объяснил ему ошибки, недостатки, но и похвалил его, ибо, повторяю, он владел самолетом отлично».

Гэбриел крутанул глобус, стоявший на рабочем столе мисс Глэйд, – и Земля рухнула на пол. Он застыл, словно мультяшный злодей, затем, когда взрослые приблизились к нему, съежился.

* * *

– Ничего страшного, не переживайте! – поспешила успокоить Мать мисс Глэйд.

– Хороший летчик должен летать и в плохих условиях. А я хочу быть хорошим летчиком или не буду летать совсем. Лучше быть хорошим шофером, чем плохим летчиком, – горячо говорил Валерий.

Но та уже подошла к Гэбриелу, шлепнула его и взяла на руки.

И это были не только слова. Совершенствуя свое мастерство, он не жалел ни времени, ни сил. Зато выходил победителем из трудных, казалось бы, безвыходных положений. Показателен такой факт.

– Вот видите, сейчас действительно неподходящее время, – сказала она мисс Глэйд.

В осенних маневрах Балтийского флота принимала участие и Ленинградская истребительная эскадрилья. Она действовала на стороне «красных», обслуживала морские силы. На третий день условных боев разведка «красных» обнаружила «противника» и готовящийся десант. Следовало немедленно передать донесение флагману эскадры «красных» – линкору «Марат», но радиосвязь оборвалась. Командир эскадрильи получил приказ послать донесение самолетом. Погода была совсем не летная: низкие темные облака и густая сетка дождя. В море разыгрался сильный шторм. Опасность полета увеличивало еще и то, что все самолеты эскадрильи были сухопутные.

И мы пошли домой. Декабрь только начался, но некоторые дома уже украсили к Рождеству. Эви и Далила бежали впереди, показывая пальцами на те новогодние елки, которые им понравились. Пар от моего дыхания переплетался в морозном воздухе с паром Матери.

– Как ты знаешь, я так и не пошла в среднюю школу, – сказала она. – Но в конце концов обошлась и без нее.

Найти флагмана в открытом море, когда видимость по горизонту слабая и над водой стелется туман, было задачей крайне трудной. Командир эскадрильи сделал все от него зависящее: он послал сразу и Чкалова и другого смелого летчика – Леонтьева. Павлушев был назначен в резерв.

Я смотрела на коричневую окантовку коляски, на волосы Матери в свете уличных фонарей – ломкие, белоснежные, вьющиеся у лица. Подрастерявшие уже какую-то часть всего света вселенной.

Чкалов и Леонтьев одновременно поднялись в воздух и ушли на поиски. Погода совсем испортилась. Ветер грозно гудел и рвал свинцовые облака. Шел проливной дождь. Сильно волнуясь, Антошин ожидал летчиков на аэродроме. Несмотря на резиновый плащ и высокие сапоги, он весь промок.

– На твоем месте я бы не стала рассказывать об этом отцу. У него свои планы, Александра. Грандиозные.

Через два часа вернулся Леонтьев. В баках его самолета остались только капли горючего; сам он был измучен бесплодными поисками и тяжелым, смертельно-опасным полетом.

– Но это же бесплатно, – возразила я. – Почему бы не попробовать?

У обоих летчиков запас горючего был одинаковый, и командир эскадрильи с тоскою думал: «Неужели Чкалов разбился?»

Эви и Далила остановились у самого большого на улице дома. За стеклом стоял затейливый кукольный домик, в нем праздновали Рождество. Миниатюрные детишки бежали к подаркам, сложенным под елкой. Отец семейства развалился в кресле. Я поискала глазами фигурку матери в спальнях и на кухне, но ее нигде не было.

Сумерки уже плотно легли на аэродром, когда совсем подавленного Антошина вызвали к телефону. Он шел уверенный, что его ждет сообщение о катастрофе. Вдруг он услышал в трубке голос Чкалова. Летчик докладывал, что задание выполнено, – вымпел на «Марат» сброшен.

– Как красиво! – сказала Эви.

– Идем, – ответила Мать. Она стояла позади нас, постукивая кулаком по ручке коляски.

– Откуда же ты взял бензин?! – крикнул восхищенный командир эскадрильи.

Прежде чем она тронулась с места, я подошла и встала с ней вровень, так что ей волей-неволей пришлось посмотреть на меня.

– Решил искать флагмана до тех пор, пока у меня в баках останется бензина ровно столько, чтобы добраться до берега. Не мог же я вернуться, не выполнив задания! – убежденно заявил Валерий.

– Позволь мне хотя бы попробовать, – попросила я.

На другой день узнали, что из-за отсутствия видимости в море Чкалов долго разыскивал линкор «Марат». Он летал на высоте 20—30 метров и читал надписи на бортах всех кораблей. Обнаружив флагмана и сбросив на его палубу вымпел, летчик с трудом, на последних каплях бензина дотянул до суши и благополучно посадил машину в нескольких километрах от Ораниенбаума (ныне город Ломоносов).

Она отвела глаза, как будто ей стало неловко за меня. Чуть улыбнулась, и я заподозрила, что Отец тут был ни при чем.

На самолете не оказалось ни одной царапины. Валерий гордился этим, – он очень бережно относился к имуществу эскадрильи.

– Я же сказала – нет.

Мисс Глэйд не сдалась, хотя на Мать надеяться перестала. Наши дискуссии по пятницам стали горячее.

– Тебе, кроме прочего, нужно еще думать, как это воспримут другие читатели, – говорила она. – Мало просто сказать, что книга тебе нравится, нужно еще уметь объяснить почему.

Теперь командир эскадрильи окончательно убедился, что Валерий Чкалов – летчик высокого класса.

В тот же вечер он писал в донесении, что Чкалов в этом полете проявил все наилучшие качества боевого летчика: силу воли, настойчивость, сознание ответственности за порученное дело, умение ориентироваться в любой обстановке, отличное знание материальной части и способность взять от самолета все, что только он может дать.

Теперь она предлагала мне самые разные книги – по истории, религии, о Древнем Риме и Древней Греции. За час мы успевали размотать клубок ниток в Лабиринте Минотавра, скользнуть сквозь гиппокамп, извлечь из куска коралла самца морского конька с мешочком, полным икринок, которые туда отложила самка.

– Сколько нам еще осталось? – спрашивала мисс Глэйд всякий раз, когда мы возвращались обратно в комнатушку.

Глава пятая. Нехожеными путями

Я озвучивала время на часах, которые висели над ней, но ее, кажется, не особенно интересовал мой ответ. Я думаю, на самом деле мисс Глэйд спрашивала вовсе не об этом.

И В Сталин, Л. М. Каганович и Г. К. Орджоникидзе встречают на Щелковском аэродроме экипаж «NO-25», возвратившийся после перелета Москва – остров Удд (10 августа 1936 г.).







– Александра, – позвал меня Отец. – К тебе пришли.

1925 год отмечен в истории советской авиации знаменательными событиями. В этом году состоялись первый выпуск слушателей Академии Воздушного Флота имени Н. Е. Жуковского, первый испытательный полет с авиационным мотором, построенным на ленинградском заводе, дальний перелет по маршруту Москва – Улан-Батор – Пекин.

Он стоял внизу, у лестницы. Я только что шмыгнула через лестничную площадку с «Изумительным мистером Лисом» в руках, чтобы почистить зубы. У меня был ритуал – засунуть щетку в рот и прочитать три страницы какой-нибудь книги.

Перелет этот называли тогда великим. Советские летчики летели над обширными пространствами, разнообразными по своим географическим и климатическим условиям. Все шесть летчиков великолепно выдержали строгий экзамен, а вместе с ними выдержали испытание также почтовые и пассажирские самолеты советской конструкции.

– Ко мне? – изумилась я. – А кто?

На самолетах «Р-1» пилоты М. М. Громов и М. А. Волковоинов дополнительно перелетели из Пекина в Токио. За три дня они покрыли расстояние почти в 2800 километров и фактически поставили авиационный рекорд высокого международного класса. Этот рекорд не был зарегистрирован только потому, что Советский Союз тогда еще не входил в Международную Авиационную Федерацию (ФАИ).

– А спустись-ка – и увидишь. – И он сделал широкий жест в сторону гостиной, как конферансье, объявляющий новый экзотический номер.

Я положила книгу на бортик раковины и зашлепала по лестнице, к огням большой люстры и запаху только что съеденного рагу. Мисс Глэйд, стоявшая в центре комнаты в шапочке с помпончиком и в полупальто, выглядела немыслимо чистой. Я тогда впервые осознала, что она может существовать вне школы, заниматься другими делами по вечерам, ложиться в кровать с какими-то мыслями. Сейчас мисс Глэйд казалась ниже, чем в классе, но это из-за Отца: было у него такое свойство – люди рядом с ним как будто съеживались, уменьшались. Я скрестила руки на груди поверх пижамной кофты, изношенной настолько, что сквозь ткань просвечивали соски.

Все советские летчики восхищались бурным ростом отечественной авиации, успехами своих товарищей. Чкалова волновало, что сам он еще не работает в полную меру своих сил и способностей. Строгий устав истребительной авиации не допускал воздушных экспериментов; летчики должны были ограничиваться узаконенными фигурами высшего пилотажа. С этим Валерию трудно было примириться. «Кому нужен летчик-истребитель, который не умеет драться по-настоящему?» – думал он и жадно расспрашивал И. П. Антошина о воздушных боях в гражданскую войну. Ему надо было знать все: какие применялись эволюции, когда противник имел превосходство в горизонтальной скорости, и что нужно делать, если твой самолет уступает самолету противника в маневренном отношении?

– Лекс совсем не обязательно присутствовать, я пришла поговорить с вами.

Валерий убежденно говорил:

– Ну что вы, мы очень открытая семья, – ответил Отец.

– Враг может к земле прижать. Тогда как? Если я не научусь делать фигуры на малой высоте, враг меня уничтожит. А я не хочу погибнуть. Я хочу побеждать!

Она очень старалась смотреть то на меня, то на Отца, но всякий раз ее взгляд невольно скользил по углам комнаты, в которых стояли мешки с мусором, по россыпям старых тряпок, башмаков, среди которых валялось несколько рваных мягких игрушек. На диване, сваленные грудой, лежали простыни Матери, жесткие от грязи.

Командир эскадрильи успел полюбить Чкалова, оценить его природную одаренность. И в душе он был согласен с ним. Но воздушные эксперименты вызвали бы подражание, которое могло кончиться аварией. Виртуозное мастерство Чкалова было не по плечу многим летчикам.

– Привет, Лекс, – сказала она.

Командиру оставалось одно: дружески уговаривать своего питомца, а если тот все же нарушал дисциплину – взыскивать с него.

– Здравствуйте, – ответила я и, не доверяя этой новой вечерней мисс Глэйд, которая не желала со мной разговаривать, добавила: – А что вы здесь делаете?

Пять суток гауптвахты за фигурный пилотаж на старом «Ньюпоре» только открыли список взысканий.

Он взглянула на Отца, который уже ухмылялся, и ответила:

Требовательный командир не прощал нарушений устава, но в то же время он понимал стремление талантливого пилота к новаторству, страстную его любовь к авиации. Чкалов чувствовал моральную поддержку командира эскадрильи даже в тех случаях, когда тот давал ему очередной нагоняй или отправлял на гауптвахту.

– Помнишь, я говорила о стипендии?

Каждый полет Чкалова, выходивший из обычных рамок, вызывал у командира серьезный интерес. Он старался вникнуть в причины нарушения устава. Так поступил он и после полета под аркой Троицкого моста в Ленинграде. Этот исключительный воздушный эксперимент не был случайным, он имел свою историю.

– Помню.

Ленинградская истребительная эскадрилья славилась учебно-боевой подготовкой. Ее летчики безукоризненно выполняли сложные фигуры высшего пилотажа. Единственно, что им плохо удавалось, – это правильно рассчитывать скорость и угол планирования при посадке самолета с выключенным мотором на точность.

– Так вот, я хотела обсудить это с твоим папой. Стипендию и еще кое-какие вопросы. Ничего такого важного. И точно ничего такого, о чем тебе стоило бы переживать.

С таким важным пробелом в боевой подготовке не хотели мириться ни командир, ни летчики. Для тренировки командир приказал поставить на аэродроме легкие ворота из тонких шестов. Взамен верхней перекладины висела полоса марли. Высота этих ворот равнялась десяти, а ширина – двадцати метрам. Планирующий на аэродром самолет должен был пройти в ворота, не задев марли.

Отец расселся на диване и жестом предложил гостье сесть на свободную половину. Мисс Глэйд присела на самый краешек, как будто не хотела, чтобы наш дом хоть как-то касался ее. Она сжимала свои все еще красные от холода руки.

Теперь могут показаться чересчур примитивными и даже смешными и самодельные ворота на военном аэродроме и марля, но по тем временам это никого не удивляло, а, напротив, говорило о находчивости и сметке людей эскадрильи, о горячем их желании сделать все для повышения своего летного мастерства. Чкалову очень нравилось это упражнение. Он проделывал его много раз и всегда с успехом.

– Если вы не хотите, чтобы она слушала, нет проблем, – сказал Отец.

Мисс Глэйд посмотрела на меня печально и смиренно. Она словно хотела, чтобы я о чем-то догадалась по ее лицу, но я не понимала.

Тренировочный полет через ворота навел Чкалова на мысль о чрезвычайной важности искусства точного маневра для будущих воздушных боев. Чтобы проверить себя, он и решил пролететь под аркой Троицкого моста. Малейшая ошибка в управлении машиной грозила здесь гибелью.

– Прости, Лекс, но мне нужно побеседовать с твоим папой наедине.

На этот полет Чкалов решился не сразу. Летая в районе Троицкого моста, он снижался над Невой так, что колеса его самолета почти касались воды. Не раз ходил он по Троицкому мосту и, делая вид, что гуляет, время от времени заглядывал через перила вниз. Опытный, зоркий глаз летчика отмечал и ширину пролета и высоту над водою. Чкалов улыбался удовлетворенный. Ворота на аэродроме были еще уже. «Пролечу!» – уверенно думал он.

– Я поняла.

День для полета был выбран ясный, безветренный. Река отражала голубое небо и темные контуры моста. В последний раз Валерий проверил свои расчеты: машину надо было провести точно посредине пролета под аркой, не задев ни устоев, ни ферм, ни воды.

– Вот и хорошо. Тогда до завтра.

…Оглушающее эхо от грохота мотора обрушилось на летчика в ту долю секунды, когда он промчался в теснине между устоев моста.

Эви давно спала, я лежала в кровати на одеяле, с включенным светом, настороже, отгоняя сон изо всех сил.

Полет под мостом был совершен среди бела дня, в многолюдном районе большого города, на глазах у сотен зрителей. Естественно, что молва о нем распространилась быстро. Особенно бурно обсуждалось это событие в Ленинградской истребительной эскадрилье. Большинство летчиков восхищалось блистательным авиационным мастерством Чкалова. Но нашлись и такие, что расценили этот полет как бессмысленное трюкачество. Валерий принимал поздравления и одновременно отшучивался от нападок.

Я считала свою учительницу самым умным человеком из всех, кого знала, но вместе с тем она оказалась самым глупым. Мисс Глэйд смотрела так, будто боялась за меня, в то время как, оставаясь в гостиной один на один с Отцом, ей следовало бояться за себя.

– Чего вы от меня хотите? – говорил он. – Французский летчик за большие деньги взялся пролететь под Эйфелевой башней. Полетел и разбился. А я под мост даром слетал.

– Вовсе не даром, Валерий, – дружелюбно-иронически заметил один из летчиков. – Ты еще получишь за этот полет… суток пятнадцать гауптвахты.



На этот раз, однако, командование части ограничилось тем, что вынесло Чкалову за неуставные действия строгое предупреждение.



И. П. Антошина в то время не было. Вернувшись в Ленинград, он вызвал Чкалова и долго беседовал с ним. Валерий был еще молод, недостаточно опытен и не все, что чувствовал, умел передать собеседнику. Но Антошин понял и оценил по заслугам искреннее стремление Чкалова доказать, как далеко может шагнуть мастерство пилота, соединенное с мужеством и волей советского человека.

О чем они тогда разговаривали, я так и не узнала, но уже через неделю мы переехали в Холлоуфилд. Я вернулась из школы и обнаружила, что вся семья собралась на кухне. Отец стоял, уперевшись ладонями в стол, Мать – рядом с ним.

«Этот полет, – пишет И. П. Антошин в своих воспоминаниях, – отнюдь не был воздушным лихачеством, как кое-кто называл смелые полеты Чкалова, – здесь был трезвый, уверенный расчет…»

– У нас теперь есть дом. Наш собственный.

Такая оценка не помешала Антошину побранить Чкалова за слишком большой риск. Положение командира эскадрильи обязывало его осторожно относиться ко всему, что выходило за рамки дозволенного уставом.

На лице Далилы произошло мини-землетрясение – задрожали губы, задергались уголки глаз.

* * *

– Ненавижу тебя, – сказала она, сморщившись.

Особая Ленинградская истребительная эскадрилья вела свою историю от 11-го авиационного отряда, которым в последний год своей жизни командовал знаменитый Нестеров.

– Уже? – спросила я.

Как-то раз, доказывая Антошину вредность чрезмерных ограничений в высшем пилотаже, Валерий для большей убедительности сослался на Нестерова.

– Обстоятельства вынуждают, – ответил Отец. – Собираемся – свистать всех наверх!

– Его тоже на гауптвахту хотели посадить за то, что летал не по уставу, – упрямо напомнил он.

Собирая вещи, мы словно бы делали вскрытие дому и нашему детству, проведенному здесь. Тут, под родительской кроватью, лежали простыни – на них мать рожала Итана; там – книга о Диком Западе, которую так и не вернули в библиотеку. Немытые бутылки из-под ликера – в них поселились семейства черных мушек. Сдвинув мебель с привычных мест, мы обнаружили самые отвратительные болячки дома. Коврик под моей кроватью оказался мягким и матовым – плесневые опухоли вздымались до самого матраса. Под колыбелькой валялись сгнившие пижамы, переношенные всеми нами по очереди и ни разу не стиранные. Стены в родительской спальне были продырявлены, и, подставив к отверстиям пальцы, я ощутила холодный воздух, проникающий внутрь.

– Так ведь это же было до революции, и это был Петр Николаевич Нестеров! – возразил Антошин. – Его приоритет признал даже известный французский летчик Пегу, которого во всех газетах мира, в том числе и русских, называли тогда «творцом мертвой петли».

А Пегу сделал на самолете только французскую букву S, и то позже Нестерова.

В глубинах материнского шкафа я обнаружила блокнот, сморщенный, выгоревший, почти расклеившийся. Открыла его примерно на середине. Нескладный почерк – явно детский, но я не сразу поняла, чей именно.

– Про Пегу я знаю, – сказал Валерий. – Читал, как он провозгласил тост за талантливых русских летчиков и поздравил Нестерова с его первой в мире мертвой петлей. Что ж, видимо, порядочный человек был этот французский летчик, не захотел чужих лавров. Но все-таки далеко ему до нашего Нестерова! Пегу ездил по белу свету, торговал авиационным мастерством. А Нестеров отказался от полетов в Европе, как его ни заманивали иностранные предприниматели, каких золотых гор ни сулили.

Заметка 17

– Да, великий патриот был Нестеров, – задумчиво проговорил Антошин. – Он и погиб со славой. Первым в мире таранил врага…

В субботу днем я ходила домой к миссис Бромптон. Она находилась в саду и была не прочь поговорить….

После минутного молчания Валерий заявил с горячностью:





– Не подумайте, что я равняю себя с Нестеровым. Но, поверьте мне, в авиации я пустым местом не буду. Добьюсь своего!

Я улыбнулась. Заметки Деборы. Контакты журналистов записаны на самой последней странице.

Разговоры между командиром эскадрильи И. П. Антошиным и пилотом Валерием Чкаловым возникали нередко. Темой обычно служила авиация – ее прошлое, настоящее и будущее, а предметом спора – полетные нормы и правила воздушного боя.

«Сейчас все эти люди уже, наверное, на пенсии, – подумала я, – а кто-то вообще умер. Интересно, она хоть кому-нибудь позвонила?»

Вряд ли. Блокнот был явно забыт, а не спрятан. Я кинула его в кучу мусора.

– Без риска не бывает достижений, – настаивал Чкалов.

В свой последний день в школе на Джаспер-стрит я обняла на прощание Эми, Джессику и Кэролайн.

Однажды во время такого спора командир пошутил:

– Молод ты еще! Посмотреть бы на тебя, когда ты семьей обзаведешься. Наверно, не захочешь рисковать.

– Мы будем тосковать по тебе, – сказали они и утерли сухие глаза. (Я снабдила их отличной историей для будущих сеансов психотерапии – историю о чувстве вины, наивности и кошмарах; спустя годы всякий раз, когда кто-то неизвестный, но якобы близко знавший нашу семью вдруг оказывался в центре внимания, я гадала, не был ли это кто-то из моих бывших школьных подруг.) Мисс Глэйд испекла торт для всего класса, сверху украсила его раскрытой книгой и написала: «Удачи, Лекс!», – когда я его разре́зала, то обнаружила, что каждый корж разного цвета. Я представила аккуратный теплый домик, мисс Глэйд на кухне, в пижаме и кухонных рукавицах; я позволила себе побыть там чуть-чуть, вдохнуть аромат свежей выпечки, погрузиться в атмосферу пятничных обедов. Я еще не простила ей неожиданный визит в наш дом, но после торта решила все-таки постараться это сделать. После уроков она помогла мне собрать в пакет все, что лежало у меня на столе. Я взяла столько тетрадей, сколько влезало в школьную сумку, и перекинула ее через плечо.

– Никто и ничто никогда не помешает моим полетам! – страстно ответил Чкалов.

– Постой-ка, Лекс, есть еще кое-что, – окликнула она меня уже у двери и вручила подарок, обернутый газетой.

* * *

– Это можно сейчас развернуть? – спросила я.

Чкалов любил мир чисел и строгих формул. Мир, где сначала все кажется сложным и запутанным, а после решения задачи становится логичным, ясным. Объяснял он отрывисто, коротко, но всегда понятно и четко.

Она рассмеялась:

В детстве Валерий охотно помогал своим товарищам-школьникам решать арифметические задачи. А когда был в летной школе, часто занимался с курсантами, отстававшими по математике.

– Можешь развернуть, когда захочешь, Лекс.

Я потянула за скотч и разорвала обертку. Внутри оказались «Мифы Древней Греции» в твердом переплете, с иллюстрациями.

В эскадрилье Чкалов нашел пытливых и внимательных учеников. В свободные часы он занимался с красноармейцами своим любимым предметом. В общеобразовательных кружках преподавали не только летчики, но и учащиеся Педагогического института имени Герцена. Институт шефствовал над истребительной эскадрильей.

Молоденькие веселые студентки уже одним своим присутствием вносили оживление в размеренную жизнь военной части. Летчики под разными предлогами заглядывали в клуб, где происходили занятия кружков. Но девушки держались обособленно и после занятий, торопливо уложив книги и тетради, спешили к трамвайной остановке.

– Твои любимые, если я не ошибаюсь.

Валерий с интересом приглядывался к тому, как ведут себя студентки в роли учительниц. Вскоре он сосредоточил все свое внимание на одной из них. Ему понравилась невысокая, гибкая девушка, со спокойными и в то же время решительными, быстрыми движениями. Внешность у нее была привлекательная: большие серые с синим отливом глаза, светлые пушистые волосы, нежный и здоровый цвет лица. Валерий успел подметить ее манеру смотреть собеседнику прямо в глаза и говорить убедительно просто. Ему почему-то стало досадно, что смотрит она не на него и говорит не с ним. Но подойти к ней он не решался.

Я не знала, что сказать. Кивнула и раскрыла книгу посередине. На картинке были изображены подземное царство и Харон, который переправлял через Стикс Персефону, глядевшую на читателя из глубин акварели.

Он узнал, что девушку зовут Ольгой, что Ольга Орехова учится на литературном факультете, и стал ждать счастливого случая.

– Спасибо! – ответила я и, освободив в сумке побольше места, положила туда книгу.

Этот случай скоро представился. В клубе Педагогического института имени Герцена встречали новый, 1925 год. Шефы пригласили летчиков-истребителей на вечер с концертом и танцами. В концерте участвовали студенты.

Мисс Глэйд кивнула, затем подошла и обняла меня, коротко и сильно, а когда отпустила, мне показалось, будто она сама от себя такого не ожидала.

Чкалов сидел в зале и нетерпеливо искал глазами ту, из-за которой он сегодня отказался от веселой товарищеской компании. Ольги не было, и Валерий начал волноваться.

– Ты там береги себя, ладно? – сказала она.

После третьего звонка он почувствовал глубокое разочарование и подумал: «Не уйти ли?» Сидеть одному в новогоднюю ночь было обидно. Присоединиться, потерпев неудачу, к товарищам не позволяло самолюбие. Валерий решил остаться.

– Ладно, – ответила я.

Он любил музыку, но на этот раз даже хорошее исполнение не доставляло ему удовольствия.

– Ну, ступай – а то мама будет ждать.

Ольга появилась на сцене после того, как он окончательно потерял надежду увидеть ее. Взволнованный, счастливый, он жадно слушал пение Ольги. Мысль, что он для нее только лишь «незнакомый летчик», показалась Валерию нестерпимой. Повинуясь внутреннему порыву, он встал и пошел за кулисы.

И я пошла по школьному коридору мимо ярких плакатов и школьных фотографий, мимо написанных от руки рассказов о школьной практике и сочинений на темы «Моя семья» и «Как я провел лето». В самом конце коридора, перед выходом на площадку, я обернулась. Мисс Глэйд, обняв себя за плечи, все еще стояла у двери и смотрела мне вслед. Я помахала ей рукой на прощанье, и она махнула в ответ.

В ярко освещенный зал Валерий Чкалов вернулся вместе с Ольгой. В тот вечер они не расставались. Навсегда запомнились им праздничные огни и музыка новогодней ночи.



Удивительно быстро нашелся у них общий язык. Чкалов рассказывал Ольге о своих радостях и тревогах, удачах и разочарованиях. Ольга не разбиралась в технике, а тем более в авиационной. Но Валерий так красочно и с таким чувством рассказывал ей о своих летных делах, о своих замыслах, что она слушала с большим интересом и сочувствием.



Это было начало большой дружбы и настоящей любви.

Холлоуфилд стоял у подножия трех холмов, и его, по правде говоря, даже городком-то назвать было нельзя. Вересковая пустошь. Если верить стеле на въезде, у Холлоуфилда имелся побратим – город Лиенц в Австрии; я думала о нем всякий раз, когда мы проезжали мимо этой стелы. Как они стали побратимами? Приезжал ли сюда хоть кто-то из Лиенца, чтобы оценить, какой именно город они принимают в семью?

* * *

Мы переезжали в субботу; кто-то из знакомых Джолли одолжил Отцу фургончик. Матери нездоровилось; Отец, Итан и я таскали вещи в машину.

Знакомство с Ольгой Ореховой пробудило в Чкалове новую энергию, и он с еще большей настойчивостью продолжал свои творческие поиски. Изучив до мельчайших деталей свой самолет, Валерий испытывал его в самых необычайных положениях. Мастерство и железное здоровье давали ему возможность резко выходить из пикирования и набирать высоту в перевернутом полете. В такие минуты его сильно прижимало к сидению или, наоборот, толкало вон из кабины.

– А ну-ка проверьте все еще раз, – сказал Отец, прежде чем пустить нас в фургончик.

Подобной фигуры не было не только в учебной программе истребительной эскадрильи, – ее не существовало и в арсенале высшего пилотажа. Чкалов первым доказал на практике возможность подобных эволюций и для машины и для пилота. Тренируясь в учебные часы, он ставил свой самолет в небывалые положения, а потом обосновывал эти положения теоретически. Так рождались новые фигуры высшего пилотажа.

Мы с Итаном ходили по пустым комнатам, изредка перебрасываясь словом-другим.

Летчики восторженно встречали каждое достижение Чкалова. Но тогда чкаловекие фигуры высшего пилотажа еще входили в рубрику «неуставных полетов».

После себя мы оставили лишь мусор да грязь. Хозяин окупил уборку через пять лет, когда продал снимки комнат дома, сделанные сразу после того, как мы из него выехали. Унылые, грязные, пустые помещения. Из-за низкого разрешения изображений казалось, будто внутри происходит что-то ужасное.

Попрежнему с отеческой строгостью и порой с излишней осторожностью относился к воздушным опытам Чкалова командир эскадрильи И. П. Антошин. Но нетерпим он бывал только в тех случаях, когда риск не оправдывался необходимостью, а сам полет не представлял ценности для боевой подготовки.

В Холлоуфилд мы ехали в сумерках. Облака грудились вокруг холмов. Мы проезжали мимо старых фабрик с их тонкими длинными трубами и окнами, выбитыми через одно. На главной улице города обнаружились букинистический магазин и кафе, которое как раз закрывалось. У дверей паба, подняв воротники пальто, стояли какие-то люди в сером.

До глубины души возмутился командир эскадрильи, узнав, что Чкалов почти два часа подряд делал мертвые петли.

– Далеко еще до нашего дома? – спросила Далила.

– Минут пять, – ответил Отец. – Может, десять.

– К чему такой трюк? – гневно спрашивал он. – В каком это воздушном бою придется так петлять?!

Его возмущение только усилилось, когда виновник чистосердечно признался:

Он показал нам место, где собирался строить свою церковь. Это оказался полуразрушенный магазин одежды – в витрине все еще лежали сваленные манекены. Но проходимость здесь обещала быть хорошей, а манекены всегда можно разодеть как библейских персонажей. Город кончился, и, проехав вдоль реки мимо сгнившей мельницы и гаража, мы вырулили на Мур Вудс-роуд. В самом начале улицы располагались близко друг к другу аккуратные и ухоженные коттеджи, однако дальше дома́ были разными и стояли все дальше и дальше друг от друга. Темный сарай, бунгало и рядом с ним, как страж, какая-то проржавевшая техника.

– Товарищ командир! Это полет на пари. Поспорил с летчиком Козыревым, что сделаю подряд пятьдесят мертвых петель. А потом вошел во вкус и сделал больше.

Эви открыла окно и стала отсчитывать номера домов.

– Следующий – наш! – закричала она.

С Ольгой был особый разговор. Валерий уже привык делиться с ней своими сокровенными мыслями. И в этот раз, отсидев несколько суток на гауптвахте, он явился к Ольге с повинной головой. Девушка узнала и насчет пари с товарищем и о том, в чем он не покаялся Антошину, – о желании Валерия показать свое мастерство гостившей в Ленинграде сестре Анне.

Дом номер одиннадцать – чуть в стороне от дороги. Грязно-бежевый фасад, гараж и сад на заднем дворе. В общем, как скажут позже, самый обычный дом.

Валерий не щадил себя. Он признался, что иногда его тянет в полет ради полета. Но он старается не поддаваться соблазну. Несколько десятков мертвых петель – самое большое его прегрешение. Наказали его справедливо. Но почему ему запрещают совершенствовать тактику воздушного боя?



И Валерий повторял Ольге то, что постоянно твердил командиру:



– В воздушном бою летчику приходится прижиматься к самой земле и делать фигуры. Если не научишься этому в мирное время, на войне враг тебя убьет. А мы не хотим умирать, мы хотим побеждать!

Этот дом Отец купил у одной пожилой прихожанки Джолли. Ей стало не под силу работать в саду и подниматься по лестнице. Джолли с ней договорился.

* * *

«Здесь поселится семья», – сказал он, и старушка очень порадовалась за нас.

Более года прошло с тех пор, как Чкалов познакомился с Ольгой Ореховой. Обычно резкий и даже грубоватый в проявлении чувств, он относился к своей невесте с бережной, хотя не совсем умелой нежностью. Был такой случай: в цветочном магазине он купил для Ольги большой красивый букет. Итти с ним по улице Валерию показалось неудобным, и он старательно прятал букет под шинелью. А когда вынул, – на поломанных стеблях вместо пышных и свежих цветов болтались только жалкие, помятые их остатки.

– Если б ты только видела, Лёлик, какие они были чудесные! – растерянно повторял он смеющейся девушке.

Когда мы приехали, внутри еще стояла ее мебель. Под чехлами стулья, столы и кровати приобрели странные очертания и стали похожи на каких-то чудищ. Мы ходили за Отцом по пятам, из комнаты в комнату, пытаясь угадать предмет, прежде чем он его обнажит. Лодка, тело, кит. Перед нашим самым первым в доме на Мур Вудс-роуд ужином Отец нацепил один из чехлов себе на голову и так вошел в кухню, шатаясь и завывая. Он читал молитву, широко улыбаясь и держа руку на бедре Матери, чехол так и висел у него на плечах.

Хотя Валерий и не умел обращаться с цветами, он их все-таки очень и очень любил.

Помимо своей родной авиации, он любил также поэзию, живопись, музыку.

После ужина мы с Эви распаковывали вещи. В коробках все перепуталось. Несколько комплектов унылой одежды, которая ужасно не нравилась нам обеим, и мы по очереди примеряли их, менялись футболками с Гэбриелом и Далилой, швыряя их через коридор. «Мифы Древней Греции» я завернула в джемпер, чтобы уберечь их частично от Отца – ведь это были истории о языческих богах – и частично от Далилы, которая непременно нашла бы способ или присвоить книгу, или уничтожить ее. Когда все стихло, я потихоньку пронесла сверток в комнату Итана.

Он подолгу не отпускал Ольгу от пианино. Она играла все, что приходило ей в голову: «Лунную сонату» Бетховена, романсы Глинки и Чайковского. А Валерий сидел прямо и неподвижно, сильный, плечистый, с литыми мускулами, проступавшими через тонкую гимнастерку. Голова его была откинута назад. Резкие черты смягчала задумчивость.

В этом доме ему выделили отдельную комнату, но вещей, чтобы ее заполнить, ему не хватало. Он зачем-то выставил напоказ некоторые старые предметы. На подоконнике разместилась кучка пластмассовых апостолов. На стене очутился плакат со скелетом, который брат изучал еще в шестом классе. Угол комнаты Отец забил своими проповедями.

– Хорошо! – говорил он Ольге, когда она решительно закрывала крышку пианино. – Слушаю, и кажется мне, что каждая клеточка моего тела поет.

И все же, о чем бы они ни беседовали – о музыке, о новых книгах, о спектакле, который видели накануне, – разговор в конце концов сводился к авиации. Авиационные перспективы были увлекательны, и Валерий говорил о них страстно.

– Он, наверное, думает, что я буду все это читать, – сказал Итан и ногой отшвырнул их прочь.

Однажды он ворвался в квартиру Ореховых.

– Хочешь, я покажу тебе кое-что и вправду крутое? – спросила я и развернула джемпер. – Мисс Глэйд подарила мне, но мы можем читать ее вместе.

– Ты только послушай, Лёлик! – крикнул он, даже забыв поздороваться. – Климент Ефремович Ворошилов заявил, что за последние шесть лет Советский Союз умножил количество самолетов в четыре раза. Значит, скоро мы будем летать только на своих, отечественных машинах!

Итан коснулся обложки, но не открыл книги.

Ольга заставила Валерия снять шинель и пройти в комнату. Однако он не успокоился до тех пор, пока не прочел торжественно вслух выдержку из речи К. Е. Ворошилова, произнесенной им 23 февраля 1926 года, в День Красной Армии:

– Детская, – бросил он. – Зачем мне ее читать?


«Наши летуны, наши академики-специалисты, весь летный состав достигли таких пределов своей специализации и подготовки, что мы сейчас смело взираем будущему в глаза…»


Я глядела на него во все глаза и ждала, что на его лице вот-вот появится улыбка. Но он посмотрел на меня без всякого выражения.

– «Смело взираем будущему в глаза». Чувствуешь, Лёлик? – Валерий крепко сжал руки девушки. – Теперь я добьюсь своего!

– Но они же тебе нравились, – проговорила я. – Я узнала о них только благодаря тебе.

И он добивался. Ходил на бреющем полете у самой земли, проделывал на малой высоте фигуры высшего пилотажа, стрелял без промаха при самых невероятных положениях: и вниз головой и на боку.

– И что хорошего они мне дали? На твоем месте, Лекс, я бы их выбросил.

Созданные им новые фигуры – замедленная «бочка», выход из пикирования и набор высоты в перевернутом полете, восходящий штопор – поражали точностью и красотой рисунка.

На Эви «Мифы» произвели куда большее впечатление. Вторую кровать надо было ждать еще месяц, поэтому в ту ночь, первую в нашей общей комнате, мы легли вместе, положив книгу между собой. Звуки нового дома тревожили меня: вода, шумевшая в трубах; деревья, скрипевшие в саду позади дома; половицы, стонавшие под чьим-то весом.

Чкалов охотно делился своим опытом с другими летчиками.

– В начале, – прочла я, – не было ничего.

Он готов был сделать все для усиления могущества советской воздушной армии. Так в Ленинградской истребительной эскадрилье зародилась чкаловская школа советского летного искусства.

* * *

Я ждала, что в Холлоуфилде все пойдет по-другому. Я думала, мы сможем стать теми, кем захотим, ведь здесь нас никто не знал. Джолли часто бывал у нас, приходил без предупреждения, что-нибудь мастерил или ел вместе с Отцом за кухонным столом. Их разговоры были секретными; когда мы входили к ним, они обменивались особенными взглядами. Но по вечерам их голоса долетали до наших спален. Довольно часто звучали слова «возможность» и «начало». Мать разыгрывала из себя хозяйку – подносила им деликатесы, наполняла бокалы, выковыривая тесто из-под ногтей. Иногда по ночам я слышала третий голос, присоединявшийся к ним, – более мягкий и менее решительный. Итан теперь приветствовал Джолли крепким рукопожатием и называл его «сэр». Кроме того, он взял моду шутить над Гэбриелом, как это постоянно делали Отец и Джолли: они подбивали его выполнять разные задания, которые сами же и выдумывали, или помогать им в разных секретных миссиях – и то и другое неизменно оканчивалось для брата позорно.

15 апреля 1926 года в деревне Сализи, недалеко от Гатчины, опустился дирижабль «Норгэ». Летела на Северный полюс экспедиция норвежского полярного исследователя Руаля Амундсена.

– Стой здесь и держи этот гвоздь, – велел Гэбриелу однажды Джолли, поднявшись по лестнице до ее середины. – Смотри только, не урони – на нем весь дом держится.

Зарубежных гостей встретили советские воздухоплаватели. Дирижабль искусно ввели в помещение для стоянки воздушных шаров – эллинг, и он находился там в течение трех недель. За это время его внимательно осмотрели, проверили моторы, пополнили запасы горючего и водорода. Геофизическая лаборатория организовала для экспедиции метеорологическую службу.

Спустя час Гэбриел все так же стоял, зажав в кулачке гвоздь, решительно и упрямо.

Зимой Итан послал его в сад искать сокровище, которое якобы закопал там прежний хозяин. Они с Джолли и Отцом слетелись в кухню, как на шабаш, и наблюдали за ним из окна.

5 мая Амундсен отправился в дальнейший путь на Шпицберген. Тысячи ленинградцев провожали глазами дирижабль, когда он, пролетев совсем низко мимо Исаакиевского собора, взял курс на север.

– Смотри, Лекс, – поманил меня Итан, но я проигнорировала его.

Среди зрителей был и Валерий Чкалов. Он успел побывать в Сализи и вернулся оттуда неразговорчивый, неспокойный.

Гэбриел вернулся в сумерках, весь бледный и удрученный, линии на ладошках все забиты грязью. Все загоготали – он тоже засмеялся. Он всегда смеялся, как будто был с ними заодно.

– Уж не задумал ли ты, Валерий, слетать в Арктику? – подшучивали товарищи. – Мы ведь истребители. Нам на Северном полюсе делать нечего.

Я старалась избегать Отца и Джолли. В школу уходила, как и прежде, очень рано, чтобы успеть там помыться. После уроков собиралась не спеша. Я забирала Далилу, Эви и Гэбриела, и мы шли домой неторопливым шагом – мимо букинистического магазина, мимо мельницы, мимо двух шелудивых лошаденок, которые паслись в начале Мур Вудс-роуд – они глядели на нас с подозрением. Мать в эту школу не приходила. Они с Отцом поговаривали о новом ребенке, и Мать копила силы.

– Неверно, – возразил Чкалов. – Наша авиация – как песня раздольная, и петь ее надо полным голосом. Кто знает, может, и я слетаю туда, где еще никто не бывал!

Школьные будни здесь были не так уж плохи. У меня появилась подруга – самая настоящая, – и это оказалось самым удивительным последствием нашего переезда. Кара с семьей перебралась в Холлоуфилд несколькими месяцами раньше; она носила брекеты, у нее был южный выговор, и она оказалась еще более неуклюжей, чем я.

– Ты, друг, уже опоздал, – вмешался в разговор высокий белокурый летчик с бронзовым от загара, худощавым лицом и густыми светлыми бровями. Серые глаза летчика смотрели слегка насмешливо и вместе с тем мечтательно.

Кара любила читать и разговаривать о книгах, играла на скрипке. На концертах, стоя перед всеми, она стеснялась и нервничала до тех пор, пока в ее руках не оказывался инструмент. Кара играла, раскачиваясь всем телом, и ребята из-за этого посмеивались над ней. Когда она заканчивала, возникало ощущение, будто она только что пробудилась ото сна. Слушая меня, Кара никогда не хихикала и ни с кем не переглядывалась. Ей не было дела до того, что я сидела тихо на уроках и отвечала, только если учителя меня спрашивали. Я тщательно обдумывала, о чем можно рассказывать, а о чем нет.

– То-есть как это опоздал? – нахмурился Валерий.

– Мои родители работают, – говорила я.

– Очень просто. Военный летчик капитан Иван Нагурский еще в 1914 году, когда искал экспедицию Седова, пять раз летал над Северным Ледовитым океаном. Первенство за ним. Он открыл историю полярной авиации.

Наш дом на Мур Вудс-роуд я описывала всегда очень пространно.

– Я, кажется, знаю. Это тот, который в самом низу, там еще лошади.

– Ты, кажется, думаешь, будто я от тебя первого слышу про Нагурокого? – перебил Чкалов. – Знаю, какой это был замечательный полярный летчик и горжусь, что он русский.

Я неопределенно кивнула.

Наступил обеденный час, и летчики поспешили в столовую. Остались только Валерий и загорелый блондин, увлеченные разговором.

Кара вздохнула:

– Ты помнишь, конечно, интервью Нагурского?[3] – спросил Валерия его собеседник. – По-моему, он был не совсем прав. Хотя летчик он бесспорно талантливый и смелый. Живи Нагурский сейчас, он больших дел натворил бы. А в те времена ему даже со стосильным мотором, и с провизией на два месяца, и с тремя арктическими окладами бензина и масла все равно не добраться бы до полюса. А вот в рапорте своем он, между прочим, очень верно написал, что единственная возможность достигнуть Северного полюса – это обратиться к авиации.

– А я до смерти боюсь лошадей.

– Правильно! – воскликнул Валерий. – Тем более это возможно сейчас, когда наша авиационная техника шагнула далеко вперед. Ты слышал о двенадцати полетах Бориса Чухновского? Как он разведывал льды в Карском и Баренцовом морях? Знакомый полярник говорил мне, что Чухновский дал такую картину состояния льдов на громадных участках моря, какой не смогли бы дать экспедиции на десяти ледоколах. Вот что значит авиация! Теперь в Арктике самолеты большую научную работу ведут и новые воздушные трассы прокладывают. Все ближе и ближе к полюсу подбираются… А Бабушкин! Слыхал, конечно, как он на льдины в океане садится? Не каждый хороший летчик так на аэродром сядет.

Я улыбнулась.

– Видишь, Валерий, сколько уже в Заполярье знаменитых летчиков летает! Тебе там, пожалуй, делать нечего.

У Далилы дела шли хуже, чем у меня, – она никак не могла понять, почему она больше не самая популярная девочка в классе, – но все же лучше, чем у Гэбриела. Из младшей школы до меня долетало, что Гэбриел глупый и что его легко одурачить. В младших классах учили читать, собирая слова в группы – от простых к сложным. В его классе почти все уже дошли до шестой группы, в которую входили такие слова, как ДЕЛЬФИН и ПИНГВИН. Гэбриел же все еще топтался на словах типа БАК, КОТ – в унылой группе номер два. Когда наставал его черед читать, он подносил листок к самым глазам, и это открывало его одноклассникам самые широкие возможности. Можно было ткнуть его, как быка на арене, и он не определил бы, кто это сделал. Можно было написать что-нибудь про него прямо на листке с заданиями – он все равно не прочитал бы, хоть размахивай этим листком перед самым его носом.

Это была явная шутка, но Чкалов ответил серьезно:

– Не понимаю, – сказала Кара, наблюдая за ним через площадку: он крутился вокруг дежурной воспитательницы, как будто предчувствовал угрозу нападения. – Ты же одна из самых блестящих учениц в школе.