Первый город на территории Донбасса — это Бахмут. В сохранившемся древнем документе сказано, что по обе стороны речки Бахмут построена «крепостца». Назначение нового поселения — отражать набеги кочевников с «дикого поля», охранять южные границы Московского государства. Но еще раньше, в XVI столетии, тянулись из этих мест по чумацким шляхам на Белгородщину, в Таганий Рог возы с солью. А в округе днем и ночью в погожее время курились солеварни.
Для нужд солеварения со временем стали брать неподалеку уголь из выходящих прямо наверх пластов. В XIX веке французские и бельгийские капиталисты вложили немалые средства в возведение шахт, кирпичных, алебастровых, стекольных предприятий, хищным носом почуяв колоссальные прибыли. А дальше, после Октябрьской революции, все, как в сказке, происходило. В 1919 году в Бахмуте формировались первые красногвардейские полки. Здесь и разместился штаб обороны Донбасса, возглавляемый известным революционером Ф.А. Сергеевым (Артемом).
Через год Бахмут объявляется губернским городом. Ну это понять можно: соль вошла в те годы в перечень первоочередных проблем. В 1921 году В.И. Ленин писал М.В. Фрунзе: «Теперь главный вопрос всей Советской власти, вопрос жизни и смерти для нас, — собрать со всей Украины 200–300 миллионов пудов хлеба.
Для этого главное — соль…»
Многие углекопы, в том числе и добровольцы из Горловки, восстанавливали разрушенные соляные копи, затем и работали в непривычных белых забоях.
В 1924 году Бахмут переименовали в Артемовск.
Именно в Артемовске, расположенном в центре Донбасса, разместилось объединение Донуголь. Сюда и прибыла в апреле 1932 года бригада газеты «Правда». Первая встреча — с заместителем управляющего Е. Т. Абакумовым. Вот как описывают ее журналисты: «Невысокого роста, коренастый человек с глубоко сидящими живыми глазами, светящимися иронией. Железное рукопожатие одубелыми пальцами. Низкий хрипловатый голос, временами мурлыкающий.
— Правдисты?! — сказал и хитро улыбнулся. — Будем громить? Будем вдар-рять?.. Перцу-горчицы запасли для нас?» Позже правдисты убедились, что Егор Трофимович на редкость душевный и заботливый человек, прекрасный организатор. Позже Абакумов возглавлял Метрострой, был заместителем наркома угольной промышленности.
Для иронии одного из руководителей Донугля основания были: Донбасс отставал. Квартальный план завален. Анализ показал, что треть механизмов в шахтах бездействует. Внутришахтный транспорт запущен. Велики междусменные простои. Отсюда и текучесть кадров.
— Если наглядно, — сказал Абакумов, — то два человека добывают меньше одной тонны угля в сутки. Такая вот реальность…
И порекомендовал побывать на горловской шахте № 1, где много ударников, есть среди них и известные по всему бассейну, скажем, Изотов и Артюхов. Но есть и лодыри, саботажники. Назвал завшахтой Хлопонина «угольным волком», сам усмехнулся такому нелепому прозвищу, добавил, что и волка ягнята обводят. Нет пока должной дисциплины в забоях, организованности, велика расхлябанность. Так один из правдистов попал на шахту № 1.
Подробности эти весьма важны, поскольку находятся в прямой связи с будущей громкой славой Изотова, началом целого движения в стране, впервые в мире названного по имени рядового рабочего-углекопа.
Горловка переживала вторую молодость. Благоустройство поселка началось еще в 20-е годы. В оперативной листовке, выпущенной в те годы совместно редакциями многотиражки «Механизированный забой» и городской газеты «Кочегарка» в помощь пропагандистам, говорилось:
«До революции шахта имела всего 390 домов, почти половина из них была таких, как сейчас брошенные под терриконом. В 1924 году построена новорудничная колония (143 дома в 286 квартир). В 1930 году построена еще одна колония — 95 домиков и 380 квартир. Выстроено 10 трехэтажных домов с 360 квартирами». Приводились эти факты с чувством большой гордости за свой поселок, который в 1932 году получил официальный статус города. И люди, главное люди, на глазах преображались. Вечерами под гармошку пели новые частушки участники художественной самодеятельности:
Молодеют старики,
Юные и бодрые,
Носят галстук горняки
И костюмы модные.
Или:
Мой миленок крепит лаву,
Я на приводе сижу.
Дорогой мой, крепи лучше,
Я в театр с тобой схожу.
Появился в Горловке и театр, и эстрадные площадки в парке, и многое другое, о чем рассказ впереди.
С начала 30-х годов сносились избы в «шанхаях», «нахаловках», «собачевках», строились новые кварталы домов, разбивались скверы. Омолаживалась и старая Корсуньская копь-шахта № 1. Начавшаяся здесь реконструкция предусматривала переход на электровозную откатку во всех основных подготовительных выработках, установку мощных компрессоров, применение на крутых пластах отбойных молотков. А пока Изотов делал по две и три крепи за смену. Сделать «одну крепь» означало вырубить три кубометра угля и закрепить выработанное пространство. Три кубометра — это пять тонн, или семь вагонеток. Так что за смену Изотов порой нагружал больше 20 вагонов, и Денисенко шутливо разводил руками в клети, когда поднимались на-гора, восхищался: «Хлопцы, чи это врубмашину затягнули в третий уступ? Так, значит, то Никита вместо врубовки працюет».
В честь кумачового Первомая ударники становились на трудовую вахту. Коммунисты-забойщики взяли обязательство выполнить по две нормы за смену. Парторг аккуратно в книжечку фамилии всех ударников-беспартийных записал, тоже на две нормы их уговорил.
— А мне четыре запиши, — попросил Изотов, поглаживая гладкую ручку обушка. — Веселое у меня что-то настроение.
— Чего — четыре? — переспросил Стрижаченко.
— Крепи, конечно.
— Так это же, парень, двадцать тонн! — вопросительно уперся в него взглядом парторг. — Веселое настроение, говоришь? Может, шутишь?
— Ну это ты зря, Игнатыч, — недовольно сказал Изотов, хмурясь и натягивая кепку на лоб. — Сказал — дам четыре, значит, будет четыре. Пиши!..
Утром в нарядной шахты появилась «молния»: «Товарищи шахтеры! Забойщик Н. Изотов нарубил за ударную смену 20 тонн угля, выполнив норму на 400 %. Равняйтесь на т. Изотова». В нарядной шумно, весело. «Ай да Никифор!.. Право слово — врубмашина… Ну и Никиша…» — раздавались возгласы. Крутит головой Изотов, не нравятся ему такие шуточки. Вроде бы и поздравляют, а с другой стороны, и насмешки чувствуются. Дергает он за широкий козырек кепки, недовольно бросает:
— Да при чем здесь сила?
— Как это — при чем?
— На Ваську Окунева гляньте, — не сдается Изотов. — Ему в цирке рельсы на груди гнуть надо. Ей-богу, сразу бы в люди вышел. Зато в забое одну крепь с натугой дает. Так? Чего ты, Давиденко, за дверь прячешься? Иди сюда, сними тужурку.
— Это еще зачем? — испуганно протянул широкогрудый забойщик, отодвигаясь на всякий случай к спасительному выходу.
— Мускулы свои покажи народу. Тебе впору с самим Иваном Поддубным схватиться, а ты не всегда норму даешь. Правильно я говорю, мужики?
— Правильно… Верно сказал… Лодыри они первущие… — раздались одобрительные выкрики. — Молодец, язви тебя в пятку, умыл их…
— То-то, понимать надо, что одной силой уголь не возьмешь, — удовлетворенно заключил Изотов. — Вот мой ученик, — продолжал он, обнимая за плечи стоявшего рядом с ним худощавого парня. — Из деревни приехал, неделю я его в уступе гоняю. Вдумайтесь, парень неделю на шахте, а уже сам крепь дает за смену.
— Не-е, не гоняешь ты меня, дядя Никифор, а показываешь, — отозвался смущенно парень. — С охотой и делаю…
— В умении все дело. А-а, ученых учить — только портить, сами все знаете.
— Знают, да не все, — вмешался в разговор вездесущий Стрижаченко. Где серьезный разговор — он тут как тут. — Неученых у нас хватает. Надо бы тебе, Изотов, выступить на рабочем собрании, раскрыть свои секреты.
— Нет никаких секретов. И говорить я не дюже обучен.
— В мастерстве всегда есть секреты, — не согласился парторг. — Это и приемы труда, и особенности рабочего места. Раньше свои секреты мастера только самым близким открывали, в роду хранили.
— Ну а теперь все мы в родстве состоим, — поддержал Денисенко. — Давай, Никита, не скромничай.
Но так случилось, что аудиторией забойщика Изотова стала вся страна. 11 мая 1932 года «Правда» напечатала письмо Н. Изотова «Как я работаю», в котором рядовой горняк горловской шахты № 1 по-государственному поставил вопросы о взаимопомощи и распространении передового опыта.
«Говорят: «Изотов — сильный, Изотов — крепкий, поэтому он так хорошо работает». Чепуха! Не в силе дело. Одной силой не возьмешь… Многие думают, что техникой надо овладевать, только работая на машине. Они делают ошибку… Скажу без хвастовства: я даю большую выработку потому, что овладел техникой дела…»
И далее подробно расписал технологию углевыемки на своем рабочем месте:
«Вот так я работаю. Никакого тут «секрета» нет. Каждый забойщик может достигнуть моих успехов. Стоит только научиться подходить к углю, а не рубить сплеча, как это делают многие. Еще одно хочу отметить: у нас 6-часовой рабочий день, но многие забойщики фактически только 3–4 часа работают в уступе. Я же сижу в забое в среднем 5 часов. На приход и уход с уступа я затрачиваю не больше часа. Когда я прихожу и вижу, что мне угрожает простой из-за нехватки леса, я лучше затрачу полчаса на то, чтобы пригнать к себе в уступ лес, чем потом час-два сидеть без леса и ругать на чем свет стоит лесогонов. Я стараюсь заполнить, уплотнить свой рабочий день, не растрачивая времени, дорогого и для меня и для государства. Если на нашей шахте и на всех шахтах каждый забойщик полностью использует свое рабочее время, он сделает намного больше, чем делает теперь, и наша страна получит дополнительные тысячи тонн угля».
В письме в редакцию ударник не только щедро делился своим профессиональным опытам, но и взволнованно обращался к трудовому народу с призывом помочь отстающим добиться общего подъема.
Смену на шахте называют «упряжкой». Не зря называют. Нет легкой работы под землей, и сколько бы ни было в забоях техники, за каждую тонну «солнечного камня» надо, что называется, попотеть. Четыре раза в сутки на шахте пересменка. Те, кому предстоит спускаться в забои, собираются в нарядных, десятник закончившейся смены рисует сменщику эскиз лавы, рассказывает, в каких уступах сколько «коньков» дали, как ведет себя кровля. Здесь же бригады получают задания на смену. Ну а те, кто выехал в широкой металлической клети на-гора, торопятся домой — хотя и построили на шахте баню, но немало горняков идет в спецовке, с перепачканным угольной пылью лицом домой, где ждет благоверная с ведрами кипятку. Ох, всласть поплескаться в широком корыте, потом досуха, чтобы коло горела, вытереться, сесть на крылечке, закурить «законную» папироску. Идут мимо люди, здороваются, лишних вопросов не задают, понимают: после шахты человеку отдохнуть надо, вот так у земли посидеть, закатным солнцем полюбоваться.
В тот погожий майский день многие забойщики, крепильщики, лесогоны собрались после смены в нарядной. Те собрались, у кого сердце жгло позором за отставание, за рогожное знамя, что продолжало висеть у ламповой. Шахту быстро облетела весть, что Изотов в «Правде» с критикой выступил. Вот это событие и потянуло людей в нарядную после упряжки. Одни уже прочитали газету, другие допытывались, о чем это Изотов написал.
— Да о чем? — сердито сказал забойщик Денисенко. — О работе нашей. Стыд не дым, а глаза мне, например, ест, жгет даже. Говорим больше, словами разбрасываемся. А лучше бы вместо каждого слова — тонну уголька. Глядишь, вышли бы из прорыва.
Шум, гомон привлекал все новых людей в нарядную участка. Были и такие, что недовольно кричали: «Чего он, самый умный? Вроде мы без него не знаем, как обушок в руках держать. Написать легче, чем уступ срубить».
— Ну уж это ты брешешь, — перебил говоруна Денисенко. — Никишу в этом не упрекнешь. Мой выученик, — гордо добавил он. — Да сейчас он сам выедет из шахты.
И точно, через несколько минут в дверях появилась широкая фигура Изотова. Он зорко оглядел всех, вслушиваясь в стихающий гул разговора, спросил с улыбкой:
— Что за шум, а драки нету?
— О твоей статье в «Правде» говорим, — повернулся к нему и, протягивая для пожатия руку, ответил Денисенко. — Мнения тут трошки разошлись, вот и ждем тебя прояснить кое-чего.
— Некогда мне сейчас, Гаврила Семенович, в столовой меня ждут. Забыл разве, что мы решили с нашим поваром договор на соревнование заключить. Мы — угля побольше, а он — борщ погуще.
В нарядной дружно рассмеялись.
— Нет, сынок, не упрямься, — не отставал Денисенко. — Ты тут многих старых шахтеров задел за живое. Мол, новички, неумехи рядом, а помочь им некому.
— Совсем не так сказано, — посерьезнел Изотов. — Если на то пошло, я могу по памяти пересказать.
— Прочитай-ка лучше сам свою статью, а мы ее туточки и обсудим, — неожиданно попросил Денисенко, — Кое-что пояснишь, если кто не так понял. Вот она, «Правда».
Делать нечего, сел Изотов на скамью, кашлянул, начал читать:
— Я работаю десять лет на одной из крупнейших шахт Донбасса — на Горловской шахте номер один. Несколько лет подряд я перевыполняю все планы и задания. Сейчас изо дня в день даю четыреста-пятьсот процентов нормы…
В нарядной стало тихо. Только когда дошел до слов: «Я работаю обушком, но мои товарищи по шахте в шутку зовут меня «врубовой машиной», раздался смех. Закончив читать, Изотов прогудел:
— В позорном прорыве мы, товарищи. Терпеть дальше мочи нет. Я и предлагаю всем вам: пускай каждый опытный забойщик возьмет на буксир новичка, поднимет его до себя. Так мы общего подъема добьемся. Вот к чему нас партия призывает.
Предложение обсуждали недолго, большинство сразу же поддержало Изотова. Правда, нашлись и такие, что поворчали: дескать, я семь потов пролил, пока научился обушок правильно держать, а тут только из деревни явился, еще навоз от рук не отмыл, а хочет сразу в дамки, чтобы вровень со мной, несправедливо, мол, это.
— Ты сам откуда родом? — перебил ворчуна Изотов.
— Местный я, все знают, — растерялся забойщик.
— Ага, местный, — согласно кивнул головой Изотов. — В землянке, поди, жил. Точно?
— Ну так што?
— Твоей семье шахта в первом доме новую квартиру дала. Верно?
— Ну верно…
— А кто дом строил, знаешь? После смены горняки подмогали и штукатурить, и полы стелить, и деревца под окошечком твоим сажали. И я в том числе помогал, а от квартиры в том доме тогда отказался, знал, что у тебя семья поболе. Подумай над этим. Нельзя по-старому жить, когда во все двери новое стучится.
— Дак я што, я не против, кому надо, пусть в уступ приходят, научу, — смешался забойщик.
— А я предлагаю самим по чужим уступам пролезть, да и не чужие они — все на нашей шахте свое, рабочее. Делить не стоит: мое — чужое. Я вот беру себе в ученики, — Изотов оглянулся вокруг, поманил пальцем вихрастого паренька, что жался в углу нарядной, — вот Золотарева беру, сделаю из него ударника.
Шахтпартком одобрил на своем заседании статью Н. Изотова в «Правде» и рекомендовал всем горнякам широко обмениваться опытом. А горловская газета «Кочегарка» напечатала обращение ударников шахты № 1 взять шефство над отстающими забойщиками и целыми участками. «Найти Изотовых на каждой шахте и в каждой профессии», — призывали заголовки в газете. «Кочегарка» взялась вести перекличку ударников, последовавших примеру Изотова.
Никифор Алексеевич на ближайшем партийном собрании все же поправил «Кочегарку»:
— Если уж мою фамилию газета в заголовок вынесла, то я хочу поделиться опытом. Обучил я Золотарева — он теперь полторы нормы дает. Дальше Гурова взял, сам с ним в уступе не один день провел. Теперь меня он перегнал, ну, не вообще, а в отдельные смены. В общем, не ищу я изотовцев, а беру ребят, кто попадется, да и делаю из них «изотовцев», — под общий смех заключил он.
«Нет, не только рекорд угледобычи установил богатырь-шахтер и не только к рекордам звал он своих последователей, — говорилось в обращении ударников ко всем горнякам. — Он своим обушком подрубил старую изгородь, сплетенную из косности и инерции». Эти слова многократно повторяли пропагандисты Горловской техстанции в общежитиях горняков, во время нарядов на шахтах, проводя по решению горкома партии громкую читку выступления Изотова в «Правде». На первой странице «Кочегарка» печатала отклики ударников, делившихся своим опытом.
Такое, например, пришло письмо из Криворожья:
«Уважаемый товарищ Изотов! Читая статью в газете «Правда» о том, что ты за 24 дня июня дал норму в 2000 %, наши горняки рудника «Большевик» Октябрьского рудоуправления взяли под сомнение правильность этих данных.
Просим подтвердить собственноручным письмом, так ли это в действительности. Если можно, то пришли нам свою фотографию для того, чтобы мы проверили, твой ли портрет был напечатан…
Пишем потому, что наш рудник самый большой по добыче руды в Криворожье, но выполняет план только на 46–47 %. Твой ответ поможет нам мобилизовать массы на основе твоего письма.
По поручению товарищей Н. Протасов».
Послал Изотов фотографию, в ответе посоветовал «хорошенько поискать, обнаружить причины, мешающие выполнить план, и ликвидировать эти причины — это первое условие победы».
«Я начал получать письма со всех концов нашей великой страны, — вспоминал то время Н. Изотов. — Мне писали шахтеры и металлурги, химики и колхозники. Приходили письма от горняков Кривбасса, Кузбасса, Подмосковного района. Были даже письма из далекой Караганды. Одни не верили, что я так работаю, а другие верили и приветствовали меня. Многие товарищи хотели узнать от меня лично, сколько лет я изучал пласты, какого я роста и прочее. На шахтах Донбасса возникли целые легенды обо мне как о забойщике невероятной физической силы. Я отвечал на эти легенды, что Изотов так же силен, как и другие забойщики, а высокую производительность даю потому, что овладел техникой своего дела… На все письма я немедленно отвечал».
Таковы были истоки движения, которое позже получило имя «изотовского». От индивидуального наставничества ударники переходили к коллективному, и характерно в этом плане выступление Изотова на Горловскои партийной городской конференции 25 июня 1932 года: «Мне просто неловко говорить вам о том, что свое задание я выполнил на две тысячи процентов. За это время у меня было четыре дня отдыха. За двадцать дней июня я заработал две тысячи рублей.
Стрижаченко с места дал справку, что «выпуск школы Изотова» составляет тридцать молодых горняков.
— Это новое пополнение рабочего класса, которое прошло обучение в забое и горит желанием применить полученные знания на практике, — говорил парторг. — Свое обязательство товарищ Изотов перевыполнил… Наверное, так и положено большевику.
«Товарищи! Почему же на других шахтах у нас недовыполнение? — продолжал Изотов. — Я думаю, что немалую роль, если не решающую, играет то, что новички не умеют выбирать уголь. Я хочу взять под свое руководство весь наш горняцкий молодняк, всех отстающих для того, чтобы передать им свое умение работать в забое. Молодые кадры забойщиков хотят и будут работать. Их только надо научить».
После конференции новый заведующий шахтой Юхман пригласил к себе Изотова, вежливо усадил на диван, сам вышел из-за стола и пристроился рядом, улыбнулся приветливо:
— Значит, в начальники участка захотел?
— Да подожди, подожди, не так меня понял, Иван Артемович, — возмутился Изотов, вскакивая с продавленного дивана и рубя воздух ладонью. — Да зачем мне в начальники? Мне ребят обучать охота, добровольцев.
— Если добровольцев, — перебил его Юхман, — то надо учить там, где потруднее. Пусть участок будет отстающий, чтобы не на готовенькое добровольцы пришли.
— Любой выделяйте, не пожалеете.
— Что ж, подбирай потихоньку молодняк, — согласился заведующий шахтой. — Рискнем.
Новый завшахтой Юхман слыл бывалым горняком. Сам начинал трудовую биографию ламповщиком на юзовской шахте еще в 1911 году. Кремень мужик, но с понятием. Его и бросили на прорыв, предупредив, что если за год не вытянет Первый рудник, то положит на стол партийный билет. Юхман спокойненько так ответил представителю обкома партии:
— Я не лошадь, чтобы вытягивать шахту. А людей постараюсь мобилизовать. Партийный билет мне собрание выписало. Понял? Коллективно выписало, проголосовав за меня. Доверие мне оказало. Оно только и сможет его назад отобрать. — И посоветовал, закуривая толстую самокрутку:
— Ты, товарищ, зря словами не бросайся.
Таков Юхман. Первые недели он спускался ежедневно на целую смену, побывал во всех забоях, знакомился с горняками, расспрашивал о делах и житье-бытье, ничего не записывал. Знал Юхман, что нигде так язык не развязывается, как на своем рабочем месте: здесь и гордость, здесь и боль. И каждый день после «упряжки» собирал командный состав, обрисовывал обстановку, каждому давал задание. Конкретное. И срок исполнения просил точно обозначить. Тут уж записывал. И пошло-поехало, как говорится…
Кого взять на шахте — не секрет, новички — вот они, как на ладони. Немного их только. Поехал Изотов в обком комсомола, рассказал о своем предложении, о том, что Горловский городской комитет партии поддерживает, а руководство шахты вроде бы и за, но как-то нерешительно соглашается. Вот он и просит обком направить ему на будущий участок комсомольцев из деревень, тех, кто решил уголек понюхать. Ему пообещали.
В декабре 1932 года многие шахтеры читали вывешенный в нарядной приказ № 114.
«Придавая огромное значение делу подготовки квалифицированных забойщиков, организовать с 1 января 1933 года в седьмой лаве горизонта 640 метров первую на шахте изотовскую школу.
1. Штат лавы укомплектовать из учеников-комсомольцев. После окончания учебы штат обновлять за счет новичков.
2. Назначить руководителем-инструктором участка № 7 Н.А. Изотова».
Никифор Алексеевич сам записывал в тетрадь фамилии добровольцев. В основном это были молодые парни, которые не вытягивали норму. У кого навыков не хватало, у кого условия попались трудные даже для опытных шахтеров. Никому не отказывал Изотов, всем одинаково говорил:
— Молодец, что пришел. Нам такие хлопцы нужны. Мы еще себя покажем.
Приехали парни с комсомольскими путевками. Так набралось человек сорок пять. За неделю до начала добычи Изотов провел собрание коллектива участка, серьезно так, деловито. Выбрали бригадиров, договорились о взаимопомощи — пришлось Изотову растолковывать, что это такое и как понимать крылатые слова «делись огнем!».
С Юхманом же чуть не поссорился.
— Зря вы меня в приказе назвали, — сердился он, — назвали бы просто участок комсомольским.
— А это для того, чтобы ты лучше ответственность почувствовал, — сказал ему завшахтой. — Ученики — одно, а участок — совсем другое. Тут надо не только рубить, но еще и умело организовать работу, все звенья увязать в единый трудовой процесс.
— Ладно, увяжем, — отозвался Изотов, — а если на мое образование намекаешь, так я полный институтский курс в забоях прошел, а учиться все равно еще буду. И диплом получу.
— Друг, не серчай, — попросил Юхман. — Я тоже диплом в забое получил. Верю в тебя и твою идею. По душе она мне, ей-право.
В устав новой школы Изотов вписал такие пункты: состав работающих сделать переменным, если новичок овладел профессией, переводить на любой участок по его желанию; любой отстающий рабочий шахты по заявлению может перейти в школу.
— Понимаю, что непросто все, — сказал Изотов десятнику седьмого участка. — Давай составим памятку, сколько на смену нужно вагонеток, леса, разобьем ребят по сменам, чтобы в каждой хоть по одному бывалому забойщику оказалось. А между нарядами я буду накоротке новичкам теорию преподавать. Объясним как-нибудь, что умение любую силу гнет.
Сам пролез по всем уступам, высвечивая лампой каждый угол, изучая боковые породы.
Выехал на-гора, когда уже темнело. Зашел к Стрижаченко. Тот неторопливо вел беседу с коногоном, подавшим заявление о приеме в кандидаты партии. Увидел Изотова, показал рукой на стул:
— Присаживайся, Никифор Алексеевич. Только из шахты? — отметил он, скользнув взглядом по влажным волосам Изотова. — Глядишь, так многие отвыкнут дома мыться. Душевые какие построили — выходить неохота. Говорят, вроде Сандуновских бань в Москве-матушке. Сам, правда, не бывал, но наслышан. О банях, конечно, в столице-то приходилось жить.
— Дома как-то привычнее, — поддержал Изотов. — Трудно отвыкать от привычного. Вроде и неудобно в корыте плескаться — и набрызгаешь, и детишки кругом, а многие упорно в душевые не заходят.
— Поймут со временем сами, неволить не станем, — протянул Стрижаченко. — Добровольно лучше. Такой у меня принцип. А ты как считаешь?
— Если ты, Игнатыч, насчет нового участка, то согласен. — Опустился осторожно на стул, скрипнувший под его тяжелым телом. — Трудный участок, мышь ему за пазуху.
— Чем надо поможем…
— Насчет привычного, товарищ, парторг, вы правильно подметили, — неожиданно заговорил коногон со смоляным чубом. — В августе, когда первый электровоз по штреку пустили, считай, вся шахта сбежалась смотреть…
— И что дальше? — заинтересовался Стрижаченко.
— Лошади ему больше по душе, — подсказал Изотов, улыбаясь. — Что, не так?
— Электровоз-то вроде хорош, тащит куда тебе, — присвистнул коногон. — Только составы часто бурятся…
— Пути надо под электровоз лучше закреплять, — бросил Стрижаченко. — А раз лошадей любишь, то как же тебе не жаль на них под землей смотреть? Они же обреченные.
— Да нет, я жалею, тут я согласен, — зачастил парень, уловив суть вопроса.
Изотов слушал, не вмешивался.
Глава восьмая
Школа Изотова
Текла река времени, и было оно безумно интересное. Каждый месяц страну облетали сообщения о новых победах на хозяйственном и культурном фронтах. В один из сентябрьских дней партпропагандист Изотов, удобно расположившись на широкой скамье в нарядной, пересказывал новости из свежих газет. Выпуск автомобилей московских и нижегородских доведен до ста в сутки, а тракторов харьковских и сталинградских — до ста двадцати.
— Вчера вроде о стройках писали, а сегодня готовые машины из цехов выходят, — восхищался он. — Прямо волшебники у нас люди.
Шла перекличка металлургов Украины, Сибири, Урала. Ударники выступили с призывом: «Все 101 домна могут и должны работать как 8 передовых». Приятно было Изотову сообщить, что в числе передовых и земляки, мариупольские металлурги… Вылетел из Москвы в Харьков авиагигант АНТ-14. Самолет цельнометаллический, построен из отечественных материалов, размах крыльев за сорок метров, полезная нагрузка семь тонн. Пять моторов развивают мощность 2400 лошадиных сил.
— Такого табуна, поди, в мире нет, — восторженно брякнул коногон Федя, вольно стоявший у входа.
— Дура, — не выдержал механик. — При чем тут табун? Это ж условные лошади. — Степенно повернулся к Изотову: — Алексеич, это что же, самый большой? Не сказано там?
— Не-е, четвертый в мире по размеру, — сообщил Изотов, глядя в газету. — Гидросамолет «дорнье» двенадцать моторов имеет. Еще «капрони» и «юнкере». Последний уступает нашему в скорости… Хочу еще прочитать заметку доменного мастера с мариупольского завода имени Ильича. Вначале он об обезличке в обслуживании техники говорит, о перебоях с поставками материалов. Специалисты редко в цехах бывают. — Поднял голову. — Прямо как у нас. А дальше автор кроет напрямую: «Живем на берегу Азовского моря, а рыбы нет. Селедку дают в централизованном порядке и то умудряются так: нашу селедку везут в Архангельск, а к нам — с Мурмана. В столовых однообразие. Советские базары развиваются очень туго, ибо организации, на мой взгляд, плохо ведут связь с подшефными колхозами. Все описанное мною — главным образом мелочи. Но, устранив их, мы добьемся больших результатов… Из мелочей теперь складываются великие дела».
Изотов отложил газету, качнул в раздумье массивной головой:
— Гляди, ребята, интересно как получается… Цельнометаллический самолет сделали, автомобили и тракторы выпускаем. Под силу, значит. А в столовых и торговле порядок навести не можем.
— Селедкой обмениваются, — не выдержал Денисенко. — Вредительство!
— Надо рабочий контроль вводить повсеместно, — не согласился Изотов. — Ив столовых тоже. Тогда порядок будет.
— Вот это в точку… Хозяйский глаз нужен… — раздались голоса.
— Не зря, выходит, я с поваром соцобязательство подписал, — подал голос Изотов.
В нарядной рассмеялись.
Под Новый год принес Никифор домой елку. Невысокую, но разлапистую. Стряхнул с нее перед крыльцом снег, с треском протащил сквозь узкую дверь. Сиял шапку, шутливо поклонился Надежде Николаевне:
— С праздником, хозяйка. Ваших чад и домочадцев тоже.
Четырехлетняя Зина захлопала радостно в ладошки, а двухлетняя Тамара сидела у матери на руках, таращила глазенки: первый раз елку видела — до того Нового года честили исконный обычай «пережитком проклятого прошлого». Вечером, когда дети заснули, родители украсили елку хлопьями ваты, подвесили конфеты, пряники. Долго сидели вдвоем, наслаждаясь густым хвойным ароматом. Надюша подбрасывала полешки в печь. Легли до полуночи. Завтра хоть и праздник, а Изотову в первую смену.
— Новый год встречу новой упряжкой, — пошутил он, имея в виду седьмой комсомольско-молодежный участок.
Случай свел на Первом руднике Александра Степаненко и Никифора Алексеевича Изотова, но не случайность. И два этих человека, разные по возрасту, встретившись однажды, стали друзьями на всю жизнь…
В весенний день 1932 года людно было у комсомольской комнаты на стройке Харьковского тракторного завода. Выкликнули и Степаненко, крепыша с живыми карими глазами.
— Садись, Сашко, — встретил его секретарь. — Такое вот дело. В Донбассе умелых рук нехватка. Острая, — подчеркнул по-молодому суровый секретарь. — Стране нужен уголь. Там передний край борьбы за социализм.
— Я хочу строить социализм тут, в Харькове, — не выдержал Степаненко.
Секретарь поморщился, словно от зубной боли.
— Слова твои правильные, но не зрелые. Без угля и наш ХТЗ никогда тракторы не даст. Понял?
— Чего тут понимать. Я специальность освоил, в бригаду хорошую попал. На Доске почета значусь.
— А в Донбасс треба посылать лодырей? — перебил секретарь Сашкину горячую речь. — Разгильдяев всяких? Партия обратилась к комсомольцам с призывом: помогите поднять добычу угля!..
Через несколько дней с Харьковского вокзала уходил специальный эшелон с мобилизованными на угольный фронт комсомольцами. Так им и сказали на прощание:
— Вы мобилизованы партией. Несите себя высоко, будьте достойны доверия.
Попал Степаненко в Горловку на шахту № 1. Переночевал в общежитии, а в шестом часу зазвучал гудок. Новичкам выдали брезентовые куртки и штаны, каски, налезающие на глаза, каждого прикрепили к опытному забойщику… Вечером, помывшись в душевой, еле дошагал Сашко после первой упряжки до общежития. Ныла спина, болели ноги — не привык передвигаться согнувшись, как пришлось в лаве. В комнате Антипа — случайно с ним познакомился в поезде, даже не знал, откуда он, — не оказалось. Двое парней курили, резались азартно в «подкидного». Спросил, не видели ли Антипа.
— Курчавый такой? — один из парней глянул на Степаненко. — Утек вместе со своим сидором.
Решил Сашко прогуляться по поселку. Открыл чемодан, чтобы переодеться. Батюшки! Костюма нету. Сорочек нету. И деньги исчезли. Подъемные. Мать честная, только справил костюм.
— Хлопцы, — спросил он дрожащим голосом. — Кто лазил в чемодан?
— Да друзьяк твой…
— Так разве он в шахту не спускался?
— Не-е, — гоготнули парни, — он на дно твоего чемодана спускался.
— А, пропади оно все пропадом, — закричал в обиде Сашко. — Тоже мне, индустриальное сердце страны. На черта мне все это нужно.
И стал дрожащими руками запихивать вещи в чемодан, бормоча под нос: «Все, дураков нету, пускай другие попробуют…» В двери заглядывали любопытные.
— Еще один загнулся… Сбежит… — услышал он голоса.
«Что ж, и сбегу, — подумал Сашко. — На завод неловко, поеду домой, на Черниговщину. В деревне тоже работы хватает».
Неожиданно ребята расступились, и в комнату уверенно вошел крупный человек. Первое, что бросилось в глаза Сашку, — был вошедший на голову выше всех, острижен коротко, а глаза небесно голубели на заветренном лице. Поглядел на открытый чемодан, спросил:
— Что за крик, аж в шахте слыхать?
— А чего молчать? — озлился Сашко. — Обокрали всего. Костюм новенький, еще не надевал. Сорочки, гроши. Ноги моей больше на земле вашей донецкой не будет…
— Дать бы тебе по потылице, — отозвался спокойно голубоглазый. — Крепко дать… Эх ты, кадр. Комсомолец! — укоризненно качнул крупной головой. — Костюм? Да мы из этого края скоро сказку сделаем. Будет тебе белка, будет и свисток — костюм то есть. Да, глядишь, не один. И орденом еще дома покрасуешься. Разве ж с шахты уходят? Ты думай, думай… Нет, уходят, но кто? Нытики да хлюпики всякие. Радуйся, что попал в Горловку. Подумай.
— Что еще за агитатор? — недовольно спросил у ребят Сашко.
— Изотов, — ответили ему. — Ударник наш. Ест за троих, работает за десятерых. Кстати, присаживайся, на голодный желудок в забое много не нарубишь. Давай-давай, не стесняйся.
Ушли злость и обида. Утром с парнями встал по гудку. На наряде десятник сказал:
— Степаненко. Вот тебе наставник. Обушок, одним словом. Слушай его во всем.
Смотрит Степаненко — невысокий худощавый человек в шахтерках ему руку тянет:
— Будем знакомы…
— А где обушок?
— Так я и есть Обушок. Кличка такая почетная у меня, — пояснил худощавый. — Держись возле меня, в ударники выйдешь…
Обушок оказался ловок в забое, проворен. Показал, как крепить забой, а сам застучал — принялся рубить в уступе. Через пару часов Обушок постукал по стойкам, что ставил новичок, одобрительно произнес:
— Добре, молодец. Зараз поснидаем.
Достал узелок, выложил краюху хлеба, ломти сала, свежие огурцы, каленые яйца, приветливо пригласил подкрепиться. За едой рассказал Сашко, как собрался было уезжать, да остановил его Зотов какой-то.
— Изотов, — поправил учитель. — Добрый из него шахтер вышел. А начинал, как и ты. С мозолей.
— Чего он в общежитие-то ходит? — спросил Сашко.
— Наверное, тянет его к молодым, — заулыбался Обушок, пряча тряпицу от «тормозка» в карман куртки. — Давай теперь ты попробуй на угле.
Приладился Сашко, раз ударил в пласт, другой. Вошел в азарт, застучал дробно. Учитель остановил его, поднял пару грудок угля, протянул:
— Держи, твоя первая добыча.
— Я же вроде много нарубал…
— С полведра наберется, — согласился Обушок и не понял, почему нахмурился его ученик.
— А я думал…
— Не горюй, — наконец догадался Обушок. — Все так начинали. При-идет сноровка. Парень ты крепкий. Гляди, прямо Морфлот. Запомни, каждый пласт свой норов имеет, вроде новой жинки. — Усмехнулся: — Сегодня у меня ужинаем. Познакомлю со своей благоверной.
Вечером узнал Сашко у Катерины Павловны, что приехали они в Горловку с Полтавщины, фамилия их Обушак, отсюда и прозвище у мужа, на которое смешно обижаться. Долго вспоминал Сашко своего первого учителя.
За несколько месяцев столько событий произошло в жизни Степаненко, что самому не верилось. В забое освоился, рубить уголь стал легко — играючи две нормы давал. Выдвинули его в бригадиры, а начальник 24-го участка Дмитрий Александрович Семенов, человек твердый, но отзывчивый, порекомендовал Сашко в секретари комсомольской ячейки. В бригаде семь хлопцев. Им и сказал на наряде Семенов:
— Молодые вы, любо-дорого глядеть. На вас и надежда. Вам первым доверяем освоить отбойные молотки. Главное, не робейте. Я и в парткоме за вас поручился как коммунист. Механизация — дело политическое. Первая на шахте комсомольско-молодежная бригада. Гордитесь.
Бригада Степаненко первой взялась освоить отбойный молоток.
— Ку-уды они с энтими дрыгалками против обушков, — насмехались иные на шахте. — Скоро «мама» заголосят…
Зря так говорили. На взлете была первая комсомольско-молодежная… Хлопцы скоренько освоили отбойные молотки, пулеметные очереди в уступах оборачивались угольным потоком. Лава вышла на передовой рубеж по добыче. Ни у кого теперь язык не поворачивался подшутить над молодыми горняками из бригады Степаненко. Особенно отличались в работе и по характеру Ваня Тараненко и Коля Буценко, с ними сдружился Сашко, так их и звали на участке «трое неразлучных». И тут пришла беда.
В ночную смену загорелись трансформаторы в подземной камере, и вентиляционная струя понесла по выработкам угарный газ. Бригада Степаненко не успела выехать… Когда Сашко открыл глаза, то увидел Семенова. Осунувшийся, небритый, он понуро сидел на стуле рядом с больничной койкой. Позвал слабым голосом:
— Дмитрий Александрович, как хлопцы?
Семенов долго смотрел на него, с трудом выдавил:
— Погибли твои други…
Позже узнал Сашко, что поднятый ночью с постели Семенов первым бросился на их участок, вывел всех забойщиков. А они втроем в верхних уступах уголь рубили. На руках вынес Сашко на штрек, бросился обратно… Ивана Тараненко и Николая Буценко спасти уже не удалось.
Двадцать дней отлежал Сашко в больнице. Злоязычные о нем говорили: «Теперь сбежит… Сам сказал: боюсь, мол, шахты… Ку-уда ему…» В день выписки пришел в больницу Семенов, спросил напрямую:
— Ну как, Сашко? — Напряженно ждал ответа.
— А что? — удивился Степаненко.
— Слышал, будто уезжать надумал? — И, уловив растерянность на Сашкином лице, торопливо сказал: — Нет, без укора спрашиваю. Твоя воля. После такого…
— Да никуда я не собираюсь, — почти закричал Сашко, вскакивая с кровати. — Даже в мыслях такого не было. Кто сказал?
— Тогда молодец, — похвалил Семенов. — Знаешь, Сашко, о чем подумал? В партию надо тебе вступать. Я первый поручусь…
Вернулся Сашко на 24-й участок, вновь возглавил бригаду. Тяжко ему было без верных друзей — Вани и Коли, но, как по уговору, разговор об аварии никто не заводил. Однажды перед утренним нарядом зашел Изотов, поманил Степаненко, спросил, слышал ли он, что на седьмом участке создается школа молодняка.
— Изотовская школа, — поправил его Сашко. — Вчера сам приказ по шахте читал.
— Не в названии дело, — поморщившись, недовольно произнес Изотов. — Главное доказать, что любой новичок может стать добрым шахтером. Если захочет, конечно. Вот я и подумал — давай ко мне.
Степаненко пожал плечами. Во-первых, он уже и не новичок, как-никак бригадир, а во-вторых, зачем ему снова с молотка на обушок переходить.
— Затем, что мне помощник нужен, — доверительно сказал Изотов. — Пример живой нужен. А славу пополам разделим, — улыбнулся он, зная, что Сашко правильно поймет его слова. — Добре, бригадир.
1 января 1933 года на участке № 7 открылась школа Изотова, которого приказом оформили инструктором. В нарядных и забоях в ту пору было много разговоров об этом начинании. Кто, напротив, выражал всяческое одобрение; «Не боги горшки обжигают». — «Так то горшки, а тут завалящий участок», — возражали им.
Седьмой участок — это сорок пять добровольцев. В основном комсомольцы-новички, большинство из них не справлялось со сменной нормой. Перед первым спуском в шахту Изотов сказал в нарядной:
— Главное, хлопцы, не вешайте носа. Не выйдет у кого сегодня, постараемся, чтобы получилось завтра. Ну, орлы, я на вас надеюсь.
Так начала работать школа Изотова — не в аудитории, не у доски, а в подземных коридорах перелистывали страницы «шахтерского букваря» сельские хлопцы. И вслед за учителем выходили «на план», а затем и перекрывали его, гордясь обретенными навыками, приобщением к подземному братству шахтеров. Уже позже подсчитали, что первый «выпуск» этой необычной школы составил 150 забойщиков, которые, получив свой главный диплом мастерства, возвращались на свои участки, внося веру в то, что действительно «не боги горшки обжигают» и что умением и упорством можно все преодолеть.
Несмотря на старания ударников, в 1932 году шахта № 1 недодала государству около девяноста тысяч тонн угля. И хотя рогожное знамя давно убрали, чтобы не подрывать далее настроение горняков, успехи Изотова и его товарищей, «минусовый» итог жег обидой. «Нечего ссылаться на геологию, — говорил на собраниях Изотов, — легче всего на геологию все свалить: природа-де нам подножки ставит. Неправильно это, не по-большевистски. Сами виноваты, порядка мало еще. Второй год отбойные молотки внедрить не можем, порожняка не хватает. А сколько отстающих в забоях? Во-от они, резервы, тонны уголька недоданные. Их давайте считать».
А Стрижаченко, ставший теперь парторгом ЦК ВКП(б), поддерживал: «Правильно говорит. Незачем в облака смотреть, причины сбоя искать. Сами виноваты — сами и будем выправлять положение. Начинать будем с укрепления дисциплины среди надзора. Бывает, что техники вообще не выходят в смену? Бывает. А в нетрезвом виде встречали их в забоях? Встречали. Так дело не пойдет. Руководитель, даже самый маленький, примером во всем обязан быть».
Парторг ЦК невысок, худощав, волосы гладко назад приглажены, глаза серые, внимательные. Голос негромкий, но когда заговорит, то всем слышно. Носит брюки в сапоги, френч полувоенный, иногда серый костюм с галстуком. Очень любит слово «товарищ». Это, рассуждал он среди шахтеров, тоже великое завоевание революции. Обращение такое всех людей уравняло — товарищ. А начинает выступление всегда так: «Дорогие мои товарищи!..» Звали его Владимиром Игнатьевичем, но шахтеры сразу же уважительно стали называть: «Игнатычем». Так и говорили, если что не ладилось: «Надо к Игнатычу сходить, он присоветует…»
Нравился парторг Изотову. Объяснял так: «Толковый и с душой, у меня на хороших людей нюх». Когда спит Игнатыч, когда ест, только гадали, всегда он был рядом, а шахту знал не хуже любого специалиста. И еще — всегда ярким румянцем горели его щеки, словно свеклой натер. Только много позже после знакомства, когда уже был Изотов в зените известности, узнал: давно болен Стрижаченко, этот трудолюбивый, скромный человек, тяжелой, неизлечимой болезнью легких, но никому никогда об этом не заикался, а жить ему оставалось совсем немного.
Проводили на участках собрания, выявляли коллективно недостатки, гласно заявляли о необходимости замены начальника участка или механика, десятника. А когда провели перестановку кадров, вплотную взялись за распространение передового опыта. Попросили техников вместе со старыми забойщиками составить на каждый пласт «техминимум» — краткую инструкцию по выемке угля. Это были первые паспорта, дающие характеристику залегания угля и особенности его выемки. «Техминимумы» очень помогали молодым горнякам освоиться на рабочих местах.
Сам Изотов, как инструктор, все время в движении. Зайдет в один уступ, возьмется за обушок: «Вот как надо, гляди лучше», да еще присмотрится к новичку, бросит вроде бы ненароком: «Толк будет» — и к соседу. У того уже волдыри на ладонях. «Не-ет, браток, обушок не молот, гляди, как надо его брать». Нарубит вагонетку, дальше идет. Так за смену во всех уступах побывает, всем доброе слово скажет; а оно, слово это, вроде волшебного эликсира: дух поднимает, уверенность придает. Стараются ученики «изотовской школы». Не все ладится, конечно, но увереннее обушок держат и будто устают меньше, а угля получается больше. «Так и должно быть, — радуется инструктор. — Мастерство, оно в том и состоит — силы трать меньше, выработку давай больше».
Новички уж интересоваться стали: скоро ли и они на молотки перейдут? Изотов подтверждал, что скоро, вот выполнят месячный план, так и можно будет ставить вопрос о переводе их участка на пневматику. Январь до месячной нормы не дотянули, но добыли больше угля, нежели седьмой участок раньше давал. Неутомим Изотов, не ругает, не сердится, а учит, показывает. Видит, устал парень, усадит его в уголок, возьмет обушок — раз-два… Льется угольный ручей вниз, в люк. Только вагоны порожние подавай. «Дядя Никифор, давай я сам…» — переживает хлопец.
«Сам и работаешь, я что — слегка подмогнул», — отвечает Изотов. И в следующий уступ, где Сашко Степаненко работает.
— Сколько сегодня? — и пытливо по сторонам глянет.
Тот для легкости куртку сбросил, играет мускулами, обушком в черную стену — р-раз, еще р-раз! Проседает пласт, сыплется, отваливаются грудки угля, текут по почве.
Спрашивает Изотов для порядка — сам видит, что бригадир уже шестую тонну рубить кончает, радуется.
— Сашко, как настроение у хлопцев?
— Боевое…
Первый день вроде того блина комом вышел — шестьдесят тонн недодали к плану. Через неделю суточная добыча дошла до 130 тонн угля. А к концу месяца вышли на план — 150 тонн.
Нравился Сашко Изотову, который вообще любил людей. Все с участка прошли выучку у Никифора Алексеевича, а Степаненко вдвойне. Когда он, выполнив свою норму, поспешил в соседний уступ помочь Игнашке, неразворотливому пареньку, то совсем покорил Изотова. «Вот это по-нашему, по-шахтерски, — гудел Никифор Алексеевич, хлопая его по плечу. — Ежели бы твою сознательность да всем рабочим». — «Да при чем тут сознательность, — смущался Степаненко, — жалко Игнашку стало, ведь старается, только не угоняется за нами». — «Что, я ему не показывал? — не соглашался Изотов. — Не обходил, рядком в уступе рубили». — «Может, он вас робел, а я вроде своего, товарищ-одногодок», — не терялся Сашко.
Февраль 1933 года начался победно для седьмого участка — все «плюсы» по итогам смены на доске показателей заносила молоденькая табельщица. Ребята радовались, а Изотов вдвойне — за себя и за них, что поверили хлопцы в свои возможности работать не хуже бывалых забойщиков, страх преодолели перед шахтой, перед пластом. А как важно в себя поверить, он по опыту знал…
Часто заходил к ним в общежитие, присаживался в комнате на табурет, увлеченно вспоминал, как восемнадцатилетиим приехал в Донбасс. Неуклюжий, в просторном балахоне из мешковины, который в шутку называли «спецовкой», он шуровал в топках, носил уголь. Спал здесь же, в центральной кочегарке шахты № 1 в Горловке, не раздеваясь. Время было голодное, выдавали за работу немного муки да кипятку вдоволь. Шел 1920 год, восстанавливались разрушенные во время гражданской войны шахты. Закрутились на копрах колеса-шкивы, что опускали по стволу клеть с людьми и лесом и выдавали на-гора вагонетки с углем и породой. Кочегары удивлялись: откуда у деревенского увальня такая хватка? Сила силой, а ведь здесь и сноровка нужны. Хвалили на собраниях, называли «сознательным пролетарием», лишнюю пайку хлеба выдавали за ударный труд. От похвал хотелось еще больше сделать. Тем более что на глазах менялась жизнь, а вместе с ней и отношение к труду.
— А как забойщиком стали? — спрашивали ученики.
Прикипел сердцем к немолодому уже шахтеру Денисенко, часто прибегал в нарядную шахты, садился на вытертую до глади скамью, слушал разговоры. И Денисенко его примечал, бывало, руку, пожмет, скажет как равному: «Привет рабочему классу. Закурить хочешь?» — «Не курю… Ты мне, дядя Гаврила, лучше про шахту расскажи». Просился не раз: «Возьми меня в забой». Но Денисенко советовал подождать: вот пустят скоро новый горизонт, уступы нарежут, тогда можно и новичков брать, а пока опытные руки нужны. Пояснял свою мысль: «Знаешь… так ведь можно навеки охоту отбить к нашей работе». — «Не-е, я упрямый». — «Природа упрямых не любит». — «А каких любит?»
Гаврила Семенович закручивал самокрутку, дымил: «Умелых любит, настырных». — «Вот я и говорю, что упрямый, чем труднее, тем мне больше охоты сделать по-своему…»
— Сколько таких разговоров было. А однажды Денисенко остановил проходившего мимо инженера, попросил: «Парень в забой хочет. Кумекаю я, толк выйдет, если на новый горизонт его направить». Инженер остановился, внимательно посмотрел на меня, качнул головой, сказал, что парень крепкий, да не в силе дело, он, Денисенко, знает это не хуже него.
«Посмотреть хочешь?» — спросил он с усмешкой. «Чего смотреть? — отвечаю. — Насовсем хочу…» «Сбежишь ведь после первой упряжки», — раззадоривал инженер.
«Слово даю», — загорелся я.
Не понимал, что инженер хитрит, нарочно подзадоривает, чтобы характер проверить, зажечь, чтобы не смалодушничал.
«Хорошо, — говорит, — попробуем тебя в забое. Но предупреждаю, это не кочегарка, это как живой организм, шахта-то. Ее полюбить надо».
Тот день, когда, получив лампу и обушок с корявым держаком — да ничего, вылезу из шахты — стеклом обтешу, — пошел к стволу, надолго остался в памяти.
— Здорово, дядя Никифор!
— Недели три нормы не давал, — признавался Изотов. — А потом пошло-поехало. На пласт «Сорока», где уступы располагались с другой стороны и можно было рубить уголь слева, — сразу две нормы, затем две с половиной. Однажды в уступ прилез незнакомый человек, устроился неподалеку, представился: «Хронометражист я, сделаю фотографию твоего рабочего места».
Удивился, как в такой темени фотографировать! Человек разъяснил, что фотография здесь ни при чем, а это по шкале времени надо отразить, сколько минут и на что затрачивают в смену, чтобы мой опыт другим передать. Гордился потом: «Сам хронометражист в забое у меня побывал!..»
Да, накрепко засели в памяти Изотова первые шаги в шахте, и та бескорыстная помощь, что получал он от незнакомых людей, обернулась желанием не проходить мимо отстающих, передавать им свои навыки…
— Руби по клеваку, — поучал он новичков, — начинай рубить сверху, с «кутка», и у тебя дела пойдут лучше. Уголь лежит слоями, и если будешь рубить по струе, он станет хорошо отваливаться и удар будет не напрасный. Лучше ударять меньше, да впопад.
Учил, что к крепкому углю надо брать зубки короткие, в уступ с мягким углем — длинные. Тогда выработка возрастет. Вел такие беседы ежедневно. Лучше пошли дела на участке, наряды проходили весело, без разносов. Смена старалась обогнать смену, и, чтобы ребята еще больше прониклись духом коллективизма, посоветовал Изотов оставлять сменщикам в запасе крепежный лес: дескать, мы и так вас обгоним. Так потихоньку, умело вел Изотов свою школу, приобщая деревенских хлопцев к великому искусству добывать уголь. И сам с ними рос: брал домой технические брошюрки, журналы, читал подолгу, даже выписки делал в особую тетрадь.
В феврале участок № 7 впервые со времени образования перевыполнил план, среднесуточная добыча составила 220 тонн угля при задании 170 тонн.
— Да нам по плечу дела и побольше, друзья, — сказал Изотов ученикам. — Из пеленок вышли.
— Рекорд бы дать, — вставил Степаненко. Стрижаченко, парторг, тут как тут. Тихо так подошел, предложил:
— Читали? Московские и ленинградские рабочие встречные планы составляют. Что это? А вот что — берут карандашик, лист бумаги и считают: задание у нас такое-то, а сделать можем больше. Зачем нам заниженный план? Мы вам свой предлагаем, и чтобы сомнений никаких — полная техническая выкладка. Чем донбассовцы хуже?
Раззадорил ребят.
— Давайте так порешим… — сказал Изотов, глядя на парторга. — Если мы, Игнатыч, пока без расчетов десяток тонн к плану в сутки добавим, сгодится?
— Сгодится для начала, — отвечает Стрижаченко. — Стихию усмирять нельзя, тем более в соревновании.
— Тогда голосуем, чтобы все по порядку. Эти десять тонн будут нашим ответом на призыв партии: «Пятилетку — в четыре года!»
Все дружно проголосовали за встречный план, а шахтпартком поддержал инициативу молодежного участка. В марте при плане 180 тонн горняки давали в среднем 223 тонны угля в сутки. А в апреле, когда плановое задание составляло 190 тонн, сумели поднять выработку до 224 тонн. Сменная производительность по шахте составляла на забойщика 5 тонн, а ученики изотовской школы довели ее до 9 тонн. Это была победа, о ней громко говорили на собраниях, писала горловская «Кочегарка». Встречные планы взяли и другие участки.
В апреле 1933 года Александру Степаненко, лучшему ученику Изотова, предоставили слово на Вседонецкой конференции ударников-шахтеров, собравшихся в театре города Сталино.
— Сорок пять комсомольцев, не выполняющих задания, пошли работать к товарищу Изотову, — говорил Степаненко с трибуны. — Наш учитель дал нам «зарядку», проинструктировал, как надо хорошему шахтеру работать… Мы выбрали бюро комсомольской ячейки, выделили бригадиров, сказали себе, что дисциплина у нас должна быть боевой, как на фронте, и стали работать… Кое-кто посмеивался над нами сначала: «Собрались ребятишки, и участок свой завалят, и шахту подведут». Дали нам задание сто пятьдесят тонн. В первый день мы дали только девяносто. Но голов не повесили. Никита Изотов сказал: «Не бойтесь, ребята, не унывайте. Назавтра дали уже сто тридцать тонн. И день за днем начали двигаться вперед…»