— Большинство людей на пенсии принимается что-нибудь выращивать или мастерить, правда? — улыбнулась я. — Они же не становятся директорами Морских центров? В общем, я бы не сказала, что ты пенсионер — во всяком случае, в том смысле, в котором это слово принято понимать.

Он вздохнул.

— Работа та еще. Целыми днями вожусь с моделями кораблей. Ветродуями. Коллекциями камней и морских желудей. Интерактивными таблицами приливов и отливов. В общем, детский сад. Зато у меня теперь уйма свободного времени — могу заниматься йогой.

Значит, о Либби и ее машине он ничего и не скажет. У нас будет «нормальная» беседа — слегка печальная, с элементами флирта, — такая же, как и множество других, которые мы вели каждый день перед открытием Морского центра, когда Роуэн приходил в библиотеку в Торки поработать с документами, а потом мы всегда отправлялись пообедать или выпить кофе. Интересно, в конце этого разговора мы тоже поцелуемся, как после нашей последней встречи?

— Как твоя работа? — спросил он.

— Нормально. Ну, более или менее. В очередной раз вернулась к первой главе своего «настоящего» романа, все переделываю. На днях обнаружила, что за последние десять лет выбросила из него около миллиона слов. Казалось бы, это должно было пойти ему на пользу, но нет, не пошло. Там теперь полная неразбериха. Впрочем, ладно.

— Но корабли-призраки там хоть остались?

— Нет. Ну то есть в каком-то смысле остались. Не знаю, может, они еще вернутся.

— А как Греция?

Я нахмурилась.

— Я не поехала. Было слишком много работы.

— Понятно. Очень жаль.

— Ладно, ничего. А как ты? Как твоя глава?

— Ну, приходится все время читать что-нибудь новое. Вот только что прочел поэму о гибели «Титаника» на сто страниц, Ханса Магнуса Энценсбергера.[6]

— Хорошую?

— Я дам тебе почитать. Там не только о гибели «Титаника», о разных вещах. Например, есть отрывок о членах религиозного культа, которые сидят на холме и ждут конца света, который должен настать после полудня. А когда конец света так и не наступает, все они вынуждены пойти в магазин и купить себе новые зубные щетки.

Я засмеялась, но почувствовала себя виноватой: Роуэн уже давал мне одну книгу, а я так ее и не прочла, хотя честно собиралась это сделать. Это был роман Агаты Кристи «Загадка Ситтафорда», и я понятия не имела, с чего вдруг Роуэну пришло в голову дать его мне. Он принимал участие в подготовке одного мероприятия в доме Агаты Кристи на реке Дарт, только поэтому и стал читать ее книги. Но вряд ли там нашлось бы что-нибудь интересное для меня. Беллетристикой меня уже давно трудно было удивить.

— Похоже, это классная поэма, — сказала я. — Немного похоже на книгу, которую я сейчас рецензирую. Если не считать того, что книга, которую я рецензирую, совсем не классная.

— Что за книга?

— Ну, там о том, что конца света не будет и что всем нам предстоит жить вечно. Мне совсем не нравится, не знаю даже почему.

— Я не хочу жить вечно, — он едва заметно мотнул головой.

— Понятное дело. Я тоже.

— Какой смысл в вечной жизни? Жизнь и без того паршивая.

— Вот именно.

— У тебя все в порядке? — снова спросил он.

— Да. Кажется, ты сказал, что занялся йогой, или я это выдумала?

— Нет, ты не выдумала. Я действительно занялся йогой.

— Зачем?

Он пожал плечами.

— Колени болят. Старею. Вообще мы недавно вернулись из Индии — это было что-то вроде йога-отпуска. Пропустили Рождество, я доволен. А еще видели зимородков.

Я отвела глаза, и Роуэн снова погладил Бешу по голове. Я знала, что означает это небрежно брошенное «мы». Он и Лиз. У пар, долго живущих вместе, часто появляется такая привычка, я давно заметила — говоря о себе, они все время употребляют местоимение «мы». Каждый раз, когда я звоню маме и спрашиваю, как дела, она отвечает: «Спасибо, у нас все в порядке». Я никогда не говорила так о нас с Кристофером. Может, это приходит со временем. Правда, не очень-то понятно, в каких ситуациях мне использовать это самое «мы» — мы редко делали что-нибудь вместе. И между нами всегда что-нибудь да было не так. А после того как я поцеловалась с Роуэном, все стало еще хуже, потому что мне было ясно: раз я смогла поцеловать кого-то другого, Кристофера я теперь уже не смогу поцеловать никогда. С тех пор прошло пять месяцев, а он, кажется, так ничего и не заметил.

— Как Лиз? — решилась спросить я. — Все работает над книгой?

Два раза в год я вела семинары для авторов-призраков из «Орб букс» в занюханном отеле в Торки. Предполагалось, что на этих занятиях уже и без того талантливые писатели будут учиться тонкостям построения сюжета и структуры романа и главное — «методу „Орб букс“». Издательство не возражало против того, чтобы я за отдельную плату приглашала и каких-нибудь посторонних людей, поэтому каждый раз, когда назначалась дата семинара, я развешивала плакаты в книжной лавке у пристани, и обычно находилось двое-трое желающих. В прошлом году на семинар поехала и Лиз. Она хотела посвятить часть пенсионного времени тому, чтобы составить художественное описание жизни своих родителей в годы войны. Но, насколько мне было известно, на пенсию она так и не вышла: по-прежнему два раза в неделю отправлялась на поезде в Лондон, а в остальные дни работала дома.

— Вряд ли, — пожал плечами Роуэн.

— Понятно.

Он нагнулся и стал играть с ухом Беши — сначала распрямлял его, чтобы ухо стояло торчком, а потом толкал обратно.

— Хорошая у тебя собака, — сказал он.

— Я знаю. Спасибо. И очень терпеливо сносит твои издевательства над ее ушами.

— По-моему, ей нравится.

— Может быть.

— Я хотел тебе сказать… Я тут изучал разные культурные предсказания, связанные с предстоявшей гибелью «Титаника»…

Роуэн запнулся.

— И… И подумал о тебе.

Он посмотрел себе под ноги, потом — на ухо Беши и лишь затем — снова на меня.

— В смысле подумал, что тебе это будет интересно. И решил, что, может, стоит с тобой связаться.

— Связывайся со мной в любое время. — Я покраснела. — Напиши мне письмо по электронной почте. А что такое культурные предсказания?

— Это когда о трагедии пишут до того, как она произошла. Или рисуют о ней картины. Многие это сделали.

— Правда?

— Да.

— То есть тут речь о чем-то паранормальном? — Я непроизвольно сморщила нос.

— Нет, только о культурном. Эти предсказания были культурными, а не сверхъестественными.

— Как это?

— Ну это как… Ты слышала о «коттинглийских феях»?

Я помотала головой.

— Нет.

— Напомни мне, чтобы я как-нибудь тебе о них рассказал. Довольно интересный пример того, как люди решают верить во что-либо лишь потому, что им хочется в это верить. Пожалуй, всем сверхъестественным явлениям можно найти культурные объяснения, если хорошенько постараться.

— Что же, на «Титанике» они тоже были?

— Кто?

— Эти феи.

— Нет. Они были в том городе, где я родился.

— Я думала, ты родился где-то в Тихом океане.

— После Сан-Кристобаля я жил в Коттингли и только потом перебрался в Кембридж. Моя мать была родом из Коттингли, хотя к тому времени, как я уехал из Сан-Кристобаля, она уже умерла. Впрочем, феи все равно были задолго до этого. — Он нахмурился. — Когда-нибудь я расскажу тебе всю эту историю целиком, она слишком запутанная, сейчас не стоит и начинать. Я думал, может, ты о них слышала. Не знаю, зачем я вообще про это заговорил.

— Да ладно. А я знаю хороший анекдот об овцах и о том, как люди решают, во что им верить, — если хочешь, расскажу.

В сумерках я смогла разобрать улыбку у него на лице.

— Что же это за анекдот?

— В общем, биолог, математик, физик и философ едут в поезде по Шотландии. Из окна они видят черную овцу. Биолог говорит: «Все овцы в Шотландии черные!» Физик возражает: «Нельзя же так обобщать. Но мы можем с точностью утверждать, что как минимум одна овца в Шотландии — черная». Математик гладит себя по бороде и замечает: «В действительности мы знаем наверняка лишь то, что один бок у одной овцы в Шотландии — черный». А философ долго-долго смотрит в окно, размышляя обо всем об этом, и наконец заявляет: «Я не верю в овец». Мой отец любил рассказывать этот анекдот — ему казалось, что там говорится о ненадежности философии, а я всегда слушала его и думала, что анекдот-то как раз о ненадежности точных наук. Мой папа — физик.

Роуэн рассмеялся.

— Хороший анекдот. Мне нравятся овцы. Я в них верю.

— А ты знаешь, что они помнят человеческие лица десять лет и узнают людей на фотографиях?

— Значит, когда они таращатся на тебя с этим своим идиотским видом, на самом деле они запоминают твое лицо?

— Видимо, да.

— Как автоматы в Хитроу. Но зачем им это нужно?

— Кто ж их знает? Возможно, когда-нибудь они завладеют миром. Может, таков их план. Кстати, неплохой сюжет для очередного «зеба росса». Надо будет рассказать в «Орб букс».

Вообще-то мне не полагалось никому говорить про Зеба Росса, и все, кто работал над серией его книг, подписывали бумагу о неразглашении. Но, согласитесь, довольно трудно делать вид, будто не пишешь книгу, когда на самом деле ты ее пишешь, и к тому же почти все знали, что романы такого рода — дело рук «призраков», не знали этого разве что только те, кто все это читал, в особенности истинные поклонники Зеба, которые писали ему письма и спрашивали, какого цвета у него глаза и женат ли он.

Беша пыталась передними лапами забраться на Роуэна. Чтобы ее оттащить, мне пришлось нагнуться к нему, и в этот момент я вдруг подумала: интересно, а чем от меня пахнет? У меня и в мыслях не было смотреть ему в глаза, но я все-таки посмотрела и увидела, что они блестят от слез. Аллергия на цветение — вот что принято говорить в таких случаях: я, например, всегда так говорю, если не вовремя заплачу, но в феврале этот номер, конечно, не пройдет. Я представила себе, как Кристофер идет по набережной и видит, что я смотрю Роуэну в глаза, а потом замечает, как и мои глаза вдруг наполняются слезами, потому что, когда плачет кто-то очень для меня важный, мне всегда тоже хочется заплакать. Он так ничего и не знает о наших обедах и поцелуе. Я подумала, что, наверное, зря рассказала этот дурацкий анекдот об овцах, но, с другой стороны, Роуэн до сих пор улыбался. Я стояла и молчала.

— Зачем она это сделала? — вдруг спросил он.

— Кто?

— Либби. Зачем она столкнула машину в реку?

— Я тебе давным-давно о ней рассказывала. У нее любовная трагедия. Ты разве не слышал, о чем мы тут говорили?

— Нет. Я подошел как раз в тот момент, когда она ее столкнула.

— А. Понятно.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

— Забавно, как вещи уходят, правда?

— Ты о чем?

— О машине в реке. Раз! — и ушла на дно.

— Я уверена, что это только к лучшему.

Роуэн поднялся — ему пора было уходить. Я попрощалась с ним и зашагала прочь — мне казалось, что я айсберг. Айсберг, который тает. Я понятия не имела, что со мной происходит. Я ведь могла отправить ему письмо по электронной почте в любую минуту. Могла связаться с ним и рассказать, что прочитала книгу, которую он мне дал, но так этого и не сделала. Могла написать, что тот поцелуй был ошибкой и что мне страшно недостает нашей дружбы. Я шла и представляла себе, как возвращаюсь и спрашиваю, не из-за меня ли он пришел сюда сегодня, а он удивленно смотрит и говорит, что это всего-навсего совпадение.

А то, что когда-то мы оказались в одно и то же время в одной и той же библиотеке, совпадение? Наверняка. Я же не рассказывала всем подряд о том, что по будням работаю в библиотеке. Людям это показалось бы странным, ведь у меня был дом, и я вполне могла бы работать там, а если бы я начала объяснять им про свою астму и сырость, которая стояла у нас во всех комнатах, кто-нибудь непременно поинтересовался бы, почему же мы до сих пор не переехали. Я заметила Роуэна в первый же день, когда он пришел в библиотеку. Он, по всей видимости, тоже заметил меня. Мы долго улыбались и кивали друг другу, а потом я показала ему, как проверять почту на ноутбуке, а не на библиотечных компьютерах, и он в качестве благодарности пригласил меня в «Лакис» пообедать. За обедом выяснилось, что у нас есть общие друзья — Фрэнк и Ви. Фрэнк был моим преподавателем почти двадцать лет назад, и они с Ви с тех пор стали для меня чем-то вроде второго комплекта родителей. До того как его пригласили на должность профессора кафедры истории в Гринвичском университете, Роуэн преподавал в Голдсмите. Там он и познакомился с Фрэнком. Ви была антропологом, они с Роуэном сразу нашли общий язык и вскоре уже работали вместе над своими историческими инсценировками. Они хотели повторить дарвиновское кругосветное путешествие на «Бигле», но так и не нашли под это спонсоров. Зато однажды им удалось провести пару весьма удачных недель в Норфолке, разыгрывая со своими аспирантами гибель капитана Кука на Гавайях.

Кука убили те, кто сначала так радушно принимал его у себя в гостях. Капитан вернулся на остров, чтобы починить свой корабль. («Это как, знаешь, если бы к тебе в гости заявились родители, — объясняла мне Ви, — и вот они наконец уехали, и ты с твоим молодым человеком, совершенно изнуренным их визитом, только-только уселись за стол, чтобы спокойно пообедать, и клянетесь друг другу больше никогда их не приглашать, но тут у родителей вдруг ломается машина, и они возвращаются, чтобы погостить у вас еще недельку, пока в местной автомастерской раздобудут нужную деталь».) За что убили Кука? За то, что требовал к себе слишком много внимания? Или он, сам того не ведая, стал героем местного ритуала, и герой этот, согласно традиции, не должен был возвращаться? Ви, Роуэн и их аспиранты решили разыграть эту историю как можно ближе к тому, какой она могла быть в действительности. Они сняли старый отель на берегу моря — отель должен был символизировать «Гавайи», закрытое сообщество, в которое Кук прибыл, потом покинул его и снова вернулся. Роуэн исполнял роль Кука, Ви была гавайским королем и его приближенными. Ну а аспиранты играли островитян, и после завершения проекта им предстояло подробно описать, как они чувствовали себя, когда вынуждены были прислуживать Куку и всячески ему угождать. Было ли их недовольство таким сильным, чтобы один из них захотел убить капитана? Или к недовольству примешалось какое-то другое чувство? Насколько большое значение придавали они ритуалам? Роуэн, в свою очередь, написал о том, как любопытно было понаблюдать за самим собой: сначала ты с радостью готов принять дары и почести, а потом расстраиваешься, когда видишь, что люди больше не желают давать тебе все, чего бы ты ни попросил. Отредактированная версия эксперимента была опубликована в «Гранта мэгэзин».

Вскоре после знакомства с Роуэном я спросила у Ви, что он за человек, и она рассказала мне, что Роуэн из тех, кто всюду, куда бы ни отправлялся, берет с собой подробную карту и крепкие походные ботинки. Я ни за что не желала признаться себе в том, что он мне интересен, но с жадностью глотала каждое слово, сказанное Ви. Мне было бы любопытно узнать о нем даже такую малость, как, например, размер обуви. А когда я услышала, что они с Ви родились в один день, я даже посмотрела его астрологическую карту, хотя никогда в жизни в них не верила — в эти астрологические карты. Роуэн тоже много рассказывал о Ви, но о ней мне все давно было известно. Проекты Ви всегда имели отношение к тому, что она называла громким выражением «возвращение к истокам». За годы работы она выучила несколько редких языков, приобрела пять замысловатых татуировок, три «потерянные» коллекции гербариев, ударную установку, платье из листьев и малярию. Посвятив не один год изучению островов Тихого океана, Ви получила в университете очередной академический отпуск, устроилась на работу сиделкой и принялась за исследование жизни обитателей одного из домов престарелых в Брайтоне — результаты своих наблюдений она впоследствии опубликовала в виде книги под названием «Можно, я умру? Спасибо», и книга эта очень хорошо продавалась. Теперь Ви работала над проектом о субкультуре и стиле людей старше среднего возраста в Великобритании. Роуэн часто шутил по этому поводу, утверждая, что ей не надо далеко ходить за примерами, когда рядом есть он.

Ви никогда не пользовалась картами — в поисках правильной дороги она полагалась на какую-то одной только ей понятную «удачу». Если по пути встречалось срубленное дерево, она просила у него прощения от лица всего человечества. Она разговаривала с неодушевленными предметами так, будто они живые, правда, теперь, после работы в доме престарелых, эти разговоры часто начинались со слов: «Ну и как ты сегодня поживаешь, мать твою?» В качестве антисептика она использовала масло чайного дерева, а желудок лечила с помощью имбиря. От всех прочих недугов у нее было одно лекарство — мед мануки с фактором активности 25+. Однажды в Шотландии мы с Фрэнком и Ви отправились в поход, и Ви наложила себе на вывихнутую лодыжку компресс из уксуса и маргариток. Я тогда подробно рассказала об этом Роуэну, и потом меня мучила совесть: выходило, что я предала Ви, посмеявшись над ней. Впрочем, мы тогда много над чем смеялись.

Мы находили массу причин для того, чтобы прерваться на кофе или обед в «Лакис» и продолжить за едой наши долгие бессвязные беседы. Мы разговаривали об игре на гитаре, о том, насколько это безнравственно — пользоваться словарем, когда разгадываешь кроссворды, о том, почему мы оба не можем сидеть за грязным столом, почему не любим ходить по магазинам, и о том, сколько раз терпел крушение паром на реке Дарт. Мы обнаружили, что оба не любим электронную почту: я — потому что испытываю какие-то психологические трудности, отвечая на письма, а он — потому что получает их слишком много, да и вообще предпочитает компьютерной переписке ручку и бумагу. Мы шутили о том, что он читает мои мысли, а я — его, и каждый день пытались угадать, что другой закажет себе на обед. Как-то раз, по удивительному совпадению, мы столкнулись на импровизированном блошином рынке рядом с библиотекой, где оба искали перьевую ручку, чтобы подарить друг другу в благодарность за помощь. Он все не мог забыть, как я помогла ему разобраться с почтовым ящиком, а я уже и не вспомню, за что хотела его отблагодарить. Еще мы всегда парковались рядом на библиотечной стоянке. Однажды, когда место по соседству с его машиной оказалось занято, я кружила по парковке до тех пор, пока оно не освободилось, — так сильно мне хотелось сохранить эту нашу гармонию во всем. Спустя пару дней я приехала первой, а когда уезжала, увидела, что его машина стоит через несколько рядов от моей, и чуть не расплакалась.

Когда кабинет Роуэна в Морском центре был готов, мы пошли обедать в последний раз. По дороге в кафе мы говорили о «Титанике», и я читала вслух «Схождение двоих» Томаса Гарди и излагала Роуэну свою теорию о том, что это не столько поэма о катастрофе, сколько история трагической любви. Он тогда посмотрел на меня, и мы не сводили друг с друга глаз чуть дольше, чем следовало. За обедом он рассказал мне, что после книги о кораблекрушениях собирается написать нечто совсем другое — и для этой новой работы ему понадобится вернуться на Галапагосские острова не меньше чем на год, но на этот раз уже не в роли Дарвина или кого-нибудь еще, а в роли себя самого. Я и сама понимала, что в Девоне он надолго не задержится. Как только мать Лиз умрет, а он допишет свою книгу, они наверняка немедленно продадут свой эллинг и переберутся куда-нибудь еще. Если бы я была айсбергом, а он — кораблем, мы бы так никогда и не столкнулись, потому что он непременно сменил бы курс вовремя. Я не отправлю его ко дну, и он тоже не причинит мне никакого вреда. Разрушительного столкновения «двух полушарий» не произойдет.[7]

Мы просидели в «Лакис» до начала пятого, обсуждали выставки и конференции, которые планировал устроить Роуэн, и придумывали, каким образом я могла бы принять в них участие. Мы много смеялись, потому что варианты нашего возможного сотрудничества выходили все более и более безумные. Мы не говорили прямо, что хотим увидеться снова, зато изобретали тысячи способов, как это организовать. Наши глаза снова встретились, и мы смотрели друг на друга даже дольше, чем в прошлый раз. Я выдыхала, а он вдыхал, и молекулы воздуха носились между нами в бешеной пляске, которую никто другой не мог ни увидеть, ни почувствовать. Но физически мы друг друга не касались — ни тогда, ни когда-либо прежде. Обратно к машинам мы шли будто сквозь силовое поле.

— Вечером по воскресеньям я часто гуляю по Дартмуту, — тихо сказал он. — Может, когда-нибудь мы столкнемся и там?

Я и сейчас уверена, что мы тогда собирались просто обменяться рукопожатиями или поцеловать друг друга в щеку на прощание, но вместо этого мы вдруг обнялись и поцеловались всерьез — это был настоящий глубокий поцелуй, и мы нежно гладили друг друга по волосам.

Потом, когда я ехала домой, вся в панике, мокрая от пота, я со стоном произносила его имя и понимала, что никого не целовала так уже целых семь лет. Мы не знали телефонных номеров друг друга, но обменялись адресами электронной почты. Я чувствовала, что роман неизбежен, и в то же время не хотела никакого романа. В моей жизни было множество сложных расставаний, но полноценных романов — никогда. Интересно, кто напишет первым — он или я? Кто сдвинет айсберг?

Этого не сделал ни один из нас.

— Где ты была?

Я взглянула на часы на кухонной плите. Было пол-двенадцатого. За окном стемнело, и в доме пахло холодом. Кристофер как обычно выключил отопление. Ничего не готовилось, белье не сушилось, мой спатифиллум медленно умирал без солнечного света на подоконнике. Если бы не древесная стружка и Кристофер, можно было бы подумать, что в доме уже целую вечность никто не живет, а если кто и жил когда-то, то давным-давно умер.

— Гуляла с Бесс, — ответила я. — Ты же знаешь.

— Целый час? — он покачал головой. — Да еще вылетела отсюда в таком настроении. Не понимаю, почему нельзя просто остаться дома и поговорить, если что-то не так. Я же не монстр какой-нибудь. Кстати, на ужин ничего нет. Я все перерыл. И еще твоя мама звонила.

— О чем ты вообще? Ни в каком таком настроении я не вылетала.

— Не надо говорить со мной в подобном тоне! От этого только хуже.

— И что это, интересно, у меня за тон?

— Вот этот вот тон!

— Господи, да перестань ты.

Я стала открывать один за другим кухонные шкафчики и нашла пенне из цельнозерновой муки и банку мутноватого томатного соуса. Наши немногочисленные полки на кухне всегда были набиты продуктами, которые жалко выбросить, но и есть нельзя. Я не собиралась хлопать всеми дверцами и с грохотом ударять банкой соуса по столу, это получилось у меня как-то само собой.

— В общем, ты не в духе. Я всегда сразу вижу…

— Если ты хочешь сказать, что я разозлилась, то да, теперь я разозлилась! А до этого все было в порядке! Я в нормальном настроении вышла из дома, вернулась обратно в нормальное время и тут обнаружила тебя и твой ор!

Я говорила все это, повернувшись спиной к Кристоферу и наполняя чайник водой. Он не произнес в ответ ни слова до тех пор, пока я не повернулась к нему лицом.

— Я не орал, — сказал он.

— Не орал. Но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Он посмотрел себе под ноги.

— Ты всегда говоришь, что я ору.

Я тоже посмотрела под ноги, но в другую точку.

— Извини. Ты прав. Говорю.

Мне казалось, что мой мозг — рыболовная сеть, в которой барахтается одновременно слишком много мыслей. Моя идиотская идея с машиной. Плюх. Слезы в глазах Роуэна. Плюх. Шаль Либби. Плюх. Бессмертие в искусственном раю. Я почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы. Ко всему прочему у меня начинала болеть голова. Я представила себе вечность рядом с Кристофером. Все эти семь лет я ждала, что однажды он наконец станет для меня чем-то важным, займет какое-то место в моей жизни — может, если у нас будет целая вечность времени, это в итоге произойдет? Может, когда у тебя в запасе вечность, все что угодно может войти в твою жизнь? Но вряд ли что-нибудь останется в ней навсегда, ведь смысл вечности не в этом. Даже во вселенной, имеющей конец, камень не остается камнем навсегда. Вещи постоянно распадаются на части и становятся чем-то еще. Вообще-то мне бы даже очень хотелось стать камнем или, может, песком — когда-нибудь потом, спустя много лет после моей смерти, когда я окончательно истлею. Это было бы куда проще, чем воскреснуть и пройти через все по новой. Правда, будь в моем распоряжении вечность, я бы провела одну ночь с Роуэном, ведь в этой жизни такого никогда не случится. Но, как и все остальное, что происходит в вечности, эта ночь не имела бы ровным счетом никакого значения.

Чайник вскипел, и я высыпала пенне в кастрюлю.

— Извини, — снова сказала я. — Ты прав, я сегодня немного не в духе. Кажется, голова сейчас разболится.

Трубочки макарон набухали в воде подобно скрученным обрезкам коричневого картона — похожим на гильзочки от туалетной бумаги из кукольного домика; впрочем, даже его жителям вряд ли пришло бы на ум бросать в кастрюлю картонные трубки и варить их на ужин. Я моргнула и перевела взгляд на Кристофера. Он тоже смотрел на макароны.

— Что с тобой? — спросил он. — Что-нибудь случилось?

— Да нет, вроде бы ничего не случилось. Пройдет. Приму обезболивающее. Что сказала мама?

— Сказала, что перезвонит завтра. А потом, как обычно, бросила трубку.

— Понятно.

Стараясь не встречаться с ним взглядом, я взяла со стола газету и открыла ее на странице с кроссвордом — я разгадывала их каждое воскресенье. Этот я уже почти закончила еще на прошлой неделе, не хватало только одного ответа — я записала нужное слово на полях газеты: мне казалось, оно подходит, но почему, я не знала. Теперь в свежем выпуске можно было проверить ответы, и оказалось, что я все-таки была права. Как-то раз, дождливым утром в понедельник, мы с Роуэном сидели в библиотеке и решили кроссворд вместе — нам пришлось заглянуть в огромный покрытый плесенью атлас, чтобы отыскать там озеро в Австралии и столицу Корсики. В то утро дела пошли наперекосяк: мы собирались, как обычно, пойти обедать, но тут Роуэн получил сообщение от Лиз о том, что у нее мигрень, и вместо обеда поехал домой. Он дрожащими руками затолкал вещи в дряхлый тряпичный рюкзак и, едва попрощавшись, выбежал из библиотеки. Вдруг вспомнив все это, я взяла с кухонного стола механический карандаш и села на диван. Я никак не могла сосредоточиться, пока наконец не поняла, что Кристофер так и стоит на прежнем месте.

— Джош не звонил? — спросила я. — Как он после вчерашнего?

Кристофер закатил глаза.

— Кто ж его знает!

— А от отца ничего не слышно? Как там Бекка?

— С отцом я тоже еще не говорил. Сам ему позвоню после ужина.

Мы ели, сидя перед телевизором, я продолжала возиться с кроссвордом, и Кристофер время от времени тоже в него заглядывал, будто кроссворд был моим любовником, а Кристофер поставил перед собой задачу во что бы то ни стало застукать нас вдвоем. Но все же большую часть времени он смотрел передачу о домах с привидениями. Я терпеть не могла передачи о домах с привидениями, и Кристофер об этом знал. Я ела так быстро, что чуть не подавилась макарониной. Наконец откашлявшись, я поставила тарелку в мойку и с газетой в руках пошла к лестнице.

— Что будешь делать? — спросил Кристофер.

— Приму ванну. Не буду тебе мешать разговаривать с отцом.

— Ты мне не мешаешь, — бросил он мне вслед, но я все равно ушла.

— После ванны кашель не такой ужасный, — объяснила я и снова закашлялась.

Я лежала в ванне не меньше часа — Кристофер уже давным-давно поговорил с отцом и снова взялся за пилу. В каждом кроссворде обязательно было такое слово, которое, казалось, вписали туда специально для меня, и мне всегда хотелось рассказать об этом Роуэну. Сегодня главным зашифрованным словом был «Космос, заключенный в одно стихотворение (восемь букв)». Спустя некоторое время я положила газету на мокрый пол в ванной, заставила себя прекратить думать о Роуэне и стала размышлять о том, что же, черт побери, мне делать с нашими отношениями с Кристофером. Может, нужно что-то ему сказать? Даже теперь, много лет спустя, мне иногда снилась Бекка — как ее веснушчатое смеющееся лицо становится каменным при виде меня.

Бекка была сестрой Кристофера. Она жила в Брайтоне со своим мужем Энтом. Недавно у них родилась третья дочь, роды прошли не слишком удачно, и Бекке пришлось временно закрыть магазин, где она продавала украшения, которые сама же и делала. Дрю, брат Энта, был актером, и в конце девяностых мы с ним обручились — тогда-то я и познакомилась с Кристофером. На протяжении нескольких лет все мы проводили время вместе — устраивали веселые чаепития и разные «мероприятия» в огромном доме Бекки и Энта. Как раз после того, как у меня вышла первая книга Зеба Росса, Дрю снялся в своем первом серьезном сериале, где играл молодого и недалекого помощника следователя, а следователь этот был большим любителем литературы. Спустя пару лет мы устроили вечеринку в честь миллениума, куда все, кроме нас с Кристофером, явились в костюмах жуков. Но скоро жить в Брайтоне стало слишком сложно, и я сбежала в Девон вместе с Кристофером. Для него это был родной город, а для меня — экзотическое место, во всяком случае первое время мне так казалось. С тех пор как мы покинули Брайтон, Бекка с нами почти не разговаривала, хотя Кристофер и съездил к ним на Рождество, чтобы попытаться все уладить. Дрю почему-то винил в случившемся Бекку и тоже уехал из Брайтона. А она из-за всего этого «чуть не разошлась» с Энтом.

Я смутно припоминала первый синопсис, который составила к своему «настоящему» роману — тогда я планировала назвать его «Песочный мир». Я собиралась написать о компании длинноволосых и стройных молодых людей, живущих в Брайтоне. Они должны были употреблять крутые наркотики, слушать крутую музыку и трахаться друг с другом на протяжении восьмидесяти тысяч слов, после чего роман в общем-то и заканчивался. Такой сюжет хорошо вписывался в понятие Zeitgeist,[8] которым любил оперировать мой литературный агент, но книге недоставало фактуры, и тогда я добавила туда опасное любовное увлечение главного героя. А еще ввела философскую линию — тему гедонизма — и превратила героев из городских бездельников в студентов. Я написала много бессмысленных глав о нигилизме и потом их уничтожила. В итоге я решила, что все должно завершиться концом света, но получилось плохо, и тогда я сделала так, чтобы читатель гадал, что же все-таки на самом деле произошло в финале — конец света или показ фейерверков на острове Сарк, а может, на каком-нибудь другом из Нормандских островов. А потом я убрала роман в стол и написала очередного «зеба росса», а за ним — очередную «ньютопию», потому что мне нужны были деньги.

Снова вернувшись к «Песочному миру», я выбросила почти все, что там было, изменила заглавие на «Следы», задумала переместить героев в Девон и принялась за изучение всяких вопросов, связанных с окружающей средой. Главным героем я сделала ученого, а потом решила, что получится достовернее, если он будет писателем, который хотел бы стать ученым. В последнее время я пыталась переделать роман в большую трагедию, но и с этим у меня что-то не заладилось. Я уже давно заметила, что всегда пытаюсь отразить в будущей книге свою теперешнюю жизнь, и то и дело выбрасываю фрагменты, которые оказываются слишком уж личными. Я уничтожаю их без всякой жалости, словно компьютерных злодеев в нарисованных коридорах космической станции. И я так до сих пор и не поняла, что с этим делать. Я ввела в книгу нового персонажа — писателя из Нью-Йорка, который кромсает свой роман до тех пор, пока тот не превращается в хокку, а потом он и эти жалкие строки выкидывает. В конце концов от писателя своего я тоже избавилась. Раз, и готово! Кто следующий? За последние несколько лет я придумала двух сестер по имени Ио и Ксанде, которые потеряли все что имели; стройку с желтыми подъемными кранами; занюханную гостиницу и ее владелицу — депрессивную старуху по имени Сильвия; невнимательного бойфренда; женатого любовника; девушку в коме, которая рассказывает историю всей своей жизни в реальном времени; реанимационный аппарат с выходом в интернет; харизматичного учителя физики начальных классов по имени Дилан; идиотское телешоу; расширенную версию игры «Риск», которая не приводит ни к чему хорошему; людей, оказавшихся запертыми в сауне; автокатастрофу; татуировку с тайным смыслом; сны о мире, в котором закончилась нефть и города наполнены мерцающими огоньками свечей; крушение самолета; обманщика; героиню с обсессивно-компульсивным расстройством, которая следует всем написанным инструкциям, какие попадаются ей под руку; пугающие послания в рекламной корреспонденции; милого мальчика-подростка на скейтборде — и много чего еще. Все это я тоже уничтожила. Резиновые утята бегут друг за дружкой, а ты их боксерской перчаткой — раз, раз, раз!

Я услышала, как Кристофер поднялся по лестнице, прошел по коридору к двери ванной, остановился и громко вздохнул, прежде чем двинуться по следующему лестничному пролету наверх в спальню. Интересно, он уже собирается спать? Он всегда ложился раньше, чем я, потому что утром по будням ездил на шестичасовом автобусе в Тотнес — там он вместе с другими волонтерами перекладывал заново старую каменную стену. Но сейчас не было еще даже девяти. Он снова спустился по ступенькам и подергал дверь ванной, которую я заперла.

— Я сейчас! — крикнула я.

— Можно мне войти? Я хочу писать.

— Я как раз вылезаю, подожди!

— Не могу ждать. И к тому же я уже собираюсь ложиться. Зачем ты вообще заперлась? И что ты там делаешь так долго?

— Я сейчас выйду! Минуту можешь подождать?!

Кристофер снова вздохнул.

— Ладно, не волнуйся, — сказал он. — Пописаю в мойку на кухне.

— Отлично, — ответила я. — Но вообще-то я уже выхожу, так что можешь и подождать.

Я услышала, как он пробубнил что-то вроде «с ума можно сойти» и потопал обратно вниз. Если бы я только знала, что мне ему сказать. Я понятия не имела, что сказать о нас, или о его отце и Милли, или о Джоше и его странностях, или о Бекке и ее озлобленности на всех вокруг, или, если уж на то пошло, об отсутствии у Кристофера оплачиваемой работы. Может быть, я смогу сочинить одну-единственную фразу, от которой всем сразу станет легче? Буддийский коан длиной в каких-нибудь пятьдесят слов способен изменить всю твою жизнь и вроде как даже обеспечить просветление. Я знала об этом потому, что редакторы Зеба Росса недавно зарубили один роман, в котором люди, уцелевшие после крушения самолета, оказываются на утопическом острове, а этот остров населен мудрецами, которые целыми днями рассказывают друг другу буддийские притчи. Ни в этих сюжетах, ни в самом романе не было никакой логики. В одной притче женщина обрела просветление после того, как из ведра с водой, которое она несла с реки, выпало отражение луны. В другой рассказывалось о женщине — учителе дзен, у которой была своя чайная лавка. С теми, кто приходил за чаем, она обходилась крайне приветливо, но тех, кто приходил за мудростью дзен, избивала раскаленной кочергой. В этом романе, который мне вообще-то понравился, хоть я в этом и не призналась, каждому персонажу доставался коан, что-то вроде дзен-загадки, которую предстояло разгадать, и тогда жизни их начали бы меняться. Вот только просветление у них заключалось в том, чтобы не вешать нос, хорошо делать простые вещи, не мнить о себе невесть что и принимать непостижимую природу вселенной. Кристоферу, как и большинству людей, не нравилось считать, что его вселенная непостижима, поэтому коан ему вряд ли бы помог. Правда, делать хорошо простые вещи он очень даже любил — не зря же он целыми днями восстанавливал каменную стену!

Когда мы с ним познакомились, он был беден — и прекрасен. Мы впервые провели ночь вместе вскоре после того, как я разошлась с Дрю. Всем хотелось поговорить со мной об этом разрыве или обвинить меня в том, что Дрю попал в больницу, хотя на самом деле я тут была совершенно ни при чем. Я же не хотела говорить ни с кем, кроме Кристофера. Правда, он уже тогда был не слишком разговорчив, но между нами возникла какая-то особая связь. Мы оба сдавали на переработку все отходы, какие только могли, и оба возмущались тем, что у Бекки и Энта в их огромном доме вечно повсюду горит свет. Он говорил, что я нравлюсь ему, потому что я такая «старомодная девица» — пишу перьевой ручкой и играю на акустической гитаре. В тот день мы встретились с ним в забегаловке, которая больше никому не нравилась, и почти всерьез говорили о том, что надо сбежать из Брайтона и устроиться работать на корабле, о котором кто-то рассказывал Кристоферу. Вариант побега на самолете мы, конечно же, не рассматривали, потому что самолеты наносят вред окружающей среде. Всю оставшуюся часть дня мы пили. Кристофер снимал угол неподалеку от полицейского участка. Стены в его комнате были выкрашены в цвет магнолии, на полу лежал матрас, и больше там ничего не было. Я в то утро надела новые голубые трусы с белыми кружевами по краям, и он, увидев их, рассмеялся:

— Что это на тебе такое?

Я подумала, что он таким образом выразил желание немедленно увидеть меня голой, поэтому тут же зашвырнула трусы в угол, нырнула под бугристое покрывало, бросила косяк, который он мне передал, в пепельницу и принялась ждать. В каком-то смысле я продолжала ждать до сих пор. В ту ночь так ничего и не произошло, если не считать того, что его длинные каштановые волосы рассыпались по подушке и он гладил меня по руке до тех пор, пока мы оба, обкуренные, не уснули мертвецким сном. Я не увидела в этом ничего особенного. В те дни мне казалось, что жизнь — это нечто такое, что произойдет в будущем, а не теперь, и я думала, будто это легче легкого — вместить космос в одно стихотворение.

Я вытерлась, пожелала Кристоферу спокойной ночи и устроилась на диване с «Искусством жить вечно». На улице было темно и тихо: до меня лишь едва доносились крики чаек и хлопанье то одной, то другой двери на нашем холме — люди возвращались домой из пабов. В другие ночи порой с моря еще слышались звуки туманного горна, но сегодня их не было. Я очень устала и радовалась, что мне осталось дочитать всего одну главу и эпилог. В последней главе Келси Ньюман рассматривал представления о рае в главных мировых религиях и утверждал, что точка Омега, то есть Бог, создаваемый в конце / к концу / под конец времен, очень похожа на тех богов, которые нам давно известны. Он приводил выдержки из Библии, Корана, Упанишад, Торы и буддийских источников, чтобы продемонстрировать, что пророки во все времена были прекрасно осведомлены о точке Омега — ее безграничности и могуществе. Так ли уж сильно отличалась точка Омега от индуистского Бога, проявляющего себя во всем? Или от буддийского представления о взаимосвязанности всего живого? А когда в Библии говорится о том, что Господь — это «альфа и омега», начало и конец, разве не о той самой точке идет речь?

Я читала и думала: а что если написать роман Зеба Росса, оттолкнувшись от идеи Ньюмана? Я представила себе героическую девушку, которая решает спасти человечество от этой искусственной, упакованной в целлофановую пленку вселенной, ожидающей нас в конце времен. Возможно, ради того, чтобы добраться до точки Омега, ей придется пойти на самоубийство, и тогда она либо разрушит точку, либо убедит ее отпустить нашу вселенную на все четыре стороны. Издатели Зеба Росса, конечно же, не пропустят такой роман, как бы упорно я ни пыталась его пропихнуть. Начнем с того, что Зеб Росс не писал о не имеющих решения загадках за пределами вселенной. Все его сюжеты, какими бы запутанными они ни были, в конце концов изящно разрешались, а все непостижимые явления, которые могли там встретиться, к финалу обязательно разъяснялись с помощью доступных терминов в рамках школьной программы или просто здравого смысла. Поэтому, если, например, с чердака раздавался вой, герой Зеба Росса выяснял, что никакого привидения там нет, а есть тайная комната, втиснутая между верхним этажом и чердаком, и в ней скрывается психически больной подросток — возможно, пропавший много лет назад родственник героя, который теперь переберется в свободную комнату в его доме и будет помогать ему с учебой. А еще героиня Зеба Росса не могла совершить самоубийство, даже если автору удалось бы, используя термины школьной программы, доказать, что девушка продолжит жить и после смерти. Наряду с самоубийствами в романах Зеба Росса запрещались анорексия, наркомания, слова «трахаться» и «жопа», каннибализм и членовредительство. Ну и еще некоторое количество вещей — все это было напечатано на листках, которые мы раздавали новым авторам-призракам.

Вероятно, роман о конце вселенной можно было бы написать и как-нибудь по-другому — например, идеи Ньюмана отлично подошли бы для одной из моих «ньютопий», если мне, конечно, еще придется их писать. Скучала ли я по ним? Даже не знаю. Я постукивала карандашом по ноге, и мысли мои отзывались таким же «тук-тук-тук», сосредоточиться на чтении становилось все труднее. Первые строчки эпилога я читала уже совсем невнимательно и подумывала, не пролистнуть ли мне его целиком. Но тут мою рассеянность как рукой сняло.

«Думаю, теперь вы не будете против, — писал Ньюман, — если я сообщу вам одну потрясающую вещь. Вы умерли. Вы мертвы уже давным-давно, возможно, на протяжении миллиардов лет. И вообще-то вы уже бессмертны, хотя на то, чтобы осознать это, вам может понадобиться еще несколько жизней. Сейчас вы живете и переживаете в пространстве, которое я называю Вторым Миром. Это место создано точкой Омега и предназначено для подготовки к дальнейшей вечной жизни. О Первом Мире мало что известно. Возможно, он был приблизительно таким же, как Мир, в котором мы живем сейчас, — это свое предположение я вскоре попытаюсь пояснить. В том — Первом — Мире жили ученые, которые сделали возможным создание точки Омега и тем самым даровали бессмертие всем, кто этот Мир населял, — вам в том числе. Так как мы теперь можем быть уверены, что живем во Втором Мире, а не в Первом? Но вы ведь помните, что точка Омега обладает безграничным могуществом. В ее силах использовать „энергию“ для создания бесконечного числа вселенных, которые выглядят точь-в-точь как наша. Следовательно, вероятность того, что мы живем не во вселенной, созданной точкой Омега, — один к бесконечности. Математически такой вариант почти невозможен. По сравнению с бесконечностью любой из искусственно созданных вселенных физическая жизнь нашей привычной вселенной — не более чем чих. Вероятность того, что мы находимся в поствселенной, которая длится вечно, куда больше, чем вероятность того, что мы живем в конечной вселенной, которая наверняка давным-давно исчезла. Так почему же мы застряли в этом Втором Мире? Я только что написал целую книгу о том, что после смерти вы отправитесь в рай, а теперь сообщаю вам о том, что вы уже умерли, но живете в мире, который, в сущности, ничего общего с раем не имеет. Но тут-то и начинается самое интересное. В своей следующей книге я расскажу во всех подробностях, как покинуть Второй Мир в последний раз и отправиться в Путь к Совершенству, который приведет вас в рай, а рай этот, как я уже объяснил, с точки зрения математики не только возможен, но и неизбежен. Пока же в заключение я поделюсь только кое-какими соображениями относительно природы Второго Мира и цели его создания.

Никому не известно, каким окажется рай. Представить его себе не получится. Утверждать наверняка можно лишь то, что никто из нас, несмотря на бессмертие, к жизни в раю пока не готов. Согласно первоначальному замыслу мы должны были жить в земной среде до ста лет, поэтому именно здесь мы начинаем свои бесконечные жизни — как сказано в Библии. Однако человеческий мозг — и в следующей книге я дам этому научное обоснование — способен вместить тысячу лет воспоминаний. Точка Омега сделает наш объем памяти еще больше. Путь к Совершенству — это то место, куда все мы попадем после того, как умрем во Втором Мире в последний раз. Именно там мы и начнем собирать все свои воспоминания и сможем выбрать себе те, что нам по душе. В точке Омега, если вы этого захотите, для вас найдется идеальный спутник, и вместе с ним вас ждут удивительные приключения. На Пути к Совершенству у вас появится новое, усовершенствованное тело без каких-либо изъянов, которое не будет испытывать боль. Ваш разум обретет бессмертие и просветление. Но справиться со всем этим сможет лишь тот, кто сумеет полностью отделить себя от других. А чтобы действительно оторваться от остальных и преуспеть в большом приключении на Пути к Совершенству, нужно — еще в этом мире — научиться быть героем. Короче говоря, чтобы покинуть Второй Мир, необходимо стать собой и преодолеть все внутренние ограничения. Только так может человек подготовиться к просветлению и переходу в другое измерение.

За свою жизнь вы не раз получите Особые Приглашения: вам предложат пуститься в приключение, сама вселенная будто поманит вас пальчиком, приговаривая: „Ну же, иди, попробуй!“ Возможно, вы так и не решитесь встать с дивана, где сидите с куском пиццы в руке, и посчитаете, что это приключение не для вас. Тогда вам еще не скоро удастся покинуть Второй Мир, где, конечно же, полно пожирателей пиццы и прочих пропащих людей, которым никак не удается найти Путь к Совершенству, — именно поэтому Второй Мир не самое приятное для жизни место. Решите, чего вам хочется больше всего на свете, и отправляйтесь на поиски желаемого. В своей следующей книге я расскажу подробнее о том, что должны представлять собой подобные поиски, и поделюсь с вами идеями о том, как добиться заветной цели. А пока вы можете узнать, что значит быть настоящим героем, из античных мифов, преданий и сказок».

Я отложила книгу в сторону и взяла в руки вязание. Голова шла кругом. Бирюзовой шерсти у меня оставалось совсем немного, но я и не заметила, как засиделась за полночь, провязывая лицевую-лицевую, изнаночную-изнаночную. Резинка из двух лицевых и двух изнаночных петель росла, а я все сидела и думала, чем же мне так не понравилась эта книга. Без сомнения, она станет большим утешением для тех, на чью долю выпали большие лишения, и для тех, кто боится смерти. Аргументация там была довольно весомая, да и логика вроде как казалась здравой. Возможно, настоящий ученый мог бы сказать, что не так с теорией Ньюмана с точки зрения материализма. Мне же оставалось непонятным одно: зачем все это нужно самой точке Омега?

Бирюзовую шерсть мне подарили на Рождество Фрэнк и Ви. Клавдия, издатель «Орб букс» и сестра-близнец Ви, тоже поехала с нами в Шотландию. Отношения у нас с ней были немного натянутые с тех пор, как стало известно, что мой контракт на «ньютопии» не будет продлен и в дальнейшем я должна сосредоточиться исключительно на проектах Зеба Росса. Как-то раз, за неделю до Рождества, я сообщила об этом Ви. Клавдия тогда прилегла отдохнуть у себя в комнате, а мы с Ви на кухне готовили свекольник. Я объяснила ей, что мои творения больше не кажутся «Орб букс» достаточно «коммерческими», потому что я слишком вольно обхожусь с жанром. Ви тогда хлопнула меня по спине и воскликнула:

— Ну и молодец! И пошли они в жопу! Допиши, наконец, свой роман. А бутылки с маслом пусть штампуют сами!

Ви ссылалась на комедию Аристофана «Лягушки», которую перечитывала на каникулах, готовясь к своему очередному проекту. В пьесе Дионис спускается в загробный мир и устраивает там соревнование между мертвыми поэтами Эсхилом и Еврипидом, чтобы узнать, кто из них был лучшим трагиком и должен теперь вернуться на Землю, чтобы спасти Афины. Поэты по очереди критикуют произведения друг друга. Еврипид говорит, что поэзия Эсхила слишком мрачная, тяжеловесная и вычурная. Когда же наступает черед Эсхила, он доказывает, что любая из умных, но шаблонных историй, придуманных Еврипидом, — это, по сути, история о человеке, потерявшем бутылку с маслом. Эсхил имел в виду, что всякое шаблонное повествование начинается с конфликта, который впоследствии разрешается: будто кто-то вдруг теряет бутылку с маслом, а потом находит ее.

Ви молола перец для супа, а я соскабливала цедру с апельсинов и давила из них сок. Фрэнк завернул на кухню за бокалом хереса и ушел в гостиную досматривать игру в крикет. Все собаки лежали у огня, а попугай Фрэнка Себастьян сидел в клетке на пианино. До меня то и дело доносились его бессвязные фразы, что-то вроде «Ну он вчера попал…», или «Встретимся после перерыва, бабуль», или «Сто восемьдесят!».

— Если принять доводы Ницше относительно того, что искусство и писательство должны представлять собой нечто куда более глубокое, чем просто истории о том, как кто-то сначала потерял бутылку с маслом, а потом ее нашел, то становится очевидно, насколько бессмысленно большинство книг, — сказала Ви, поднимая глаза от ступки с пестиком. — Снова и снова какой-нибудь идиот теряет все ту же бутылку, а потом, конечно же, ее находит, живет долго и счастливо и больше уже не выставляет себя таким идиотом. Но Ницше, по-моему, тут совершенно ни при чем. И, пожалуй, я не согласна с тем, что он говорит о трагедии. Я знаю, ты считаешь, будто у трагедии не может быть формулы, но я не могу на сто процентов с тобой согласиться.

— Почему? В трагедии, если кто-то теряет бутылку с маслом, все в итоге умирают, потому что это очень важная бутылка.

— Ну вот, ведь все равно и тут формула.

— Но конец-то плохой — разве тебе этого мало?

— Для Ницше он очень даже хороший! Вот, наверное, о чем я. Ему нравится погружать всех в какое-то первобытное бессловесное состояние.

Я на секунду задумалась.

— Интересная мысль.

Кухня постепенно наполнялась сладким запахом жарящейся свеклы. Ви продолжала молоть перец, крепко и неторопливо вдавливая горошины в стенки ступки.

— Я все время вспоминаю, что мне рассказывали в доме престарелых, — сказала она. — У этих историй вообще не было ни начала, ни конца — никакого, ни счастливого, ни печального. Люди часто примеряют к себе и своей жизни какие-нибудь формулы, а потом сами же переворачивают все с ног на голову. Одна женщина, с которой я работала, рассказала, как однажды ее ребенок вошел в гостиную в тот самый момент, когда они там с мужем на полу занимались сексом.

— Подожди минутку, солнышко, — сказал сыну отец. — Я тут дрючу маму…

Я рассмеялась:

— И что же тут перевернуто с ног на голову?

— Ну, этот момент ведь должен был стать драматическим, однако он таковым не стал.

— Ясно.

Ви продолжала вспоминать байки, рассказанные ей обитателями дома престарелых. Там было и про минеты, и про вставные челюсти, и про калоприемники, и про эпидемию молочницы, и про стриптиз для девяностолетнего старика. Я же тем временем размышляла о том, что идею с бутылкой масла, пожалуй, можно использовать для литературного упражнения на выездном семинаре «Орб букс». Я бы могла рассказать новым писателям, как можно легко придумать сюжет, представив себе, что персонаж потерял бутылку с маслом и к концу книги должен просто-напросто ее отыскать. Ви, конечно же, завела разговор вовсе не к этому. Она все еще работала над своей теорией об «истории без истории» — эта идея пришла к ней в результате многочисленных антропологических исследований. Ви получила звание профессора относительно поздно — сейчас ей было шестьдесят четыре — и об этой «истории без истории» она планировала рассказать на своей лекции, собственно, приуроченной к ее вступлению в должность. Я почти перестала ее слушать, потому что теперь все мое существование зависело от того, удастся ли мне изменить жизнь одного хорошего, но несчастного персонажа и сделать так, чтобы эта перемена выглядела как можно более правдоподобно, а в конце — в качестве награды — вручить ему бутылку с маслом — если, конечно, он этого захочет. Мне, понятное дело, хотелось, чтобы мой «собственный» роман не получился шаблонным, чтобы он был настоящей литературой. Но если бы я следовала теориям Ви, то смогла бы писать лишь под одним девизом: «Чего только не бывает!».

Жизнь в шотландском загородном доме вместе с Фрэнком, Ви и Клавдией была именно таким идеальным отпуском, каким я его себе представляла. Днем мы гуляли по пляжу с собаками, читали и записывали что-нибудь в своих блокнотах. Фрэнку нужно было проверять студенческие работы, Клавдия редактировала новый роман Зеба Росса, а Ви дописывала кое-что для Оскара, того самого редактора литературного раздела, который нанял меня писать рецензии на фантастику. По вечерам собаки устраивались у огня, а Себастьян скакал по своей огромной клетке, стоявшей на пианино — так же, как дома, и выкрикивал то фразы из Шекспира, то реплики, подслушанные во время трансляций крикета, то слова, которым научился сам, — например, ни с того ни с сего мог заорать «Банан!» или — независимо от того, к кому обращался — «Ты очень волосатый мужчина, Фрэнк!». Фрэнк и в самом деле был весьма волосат. Ему было немного за пятьдесят, лицо его украшала всклокоченная борода, волосы на голове торчали взъерошенным кустом, ногти выглядели неухоженными, а внимательные зеленые глаза пронзали насквозь — можно было подумать, что перед вами какое-то дикое существо, живущее в горах. А Ви как раз была похожа на одну из этих гор: высокая, угловатая и неумолимая, с такими малейшая ошибка — упадешь и разобьешься вдребезги.

Как-то раз выдался холодный день, и пока Фрэнк и Клавдия отправились за продуктами, я попросила Ви научить меня вязать. Раньше я никогда не вязала, но незадолго до этого, в начале декабря, как-то вдруг ни с того ни с сего купила себе в Дартмуте пряжу и пару спиц. То утро тоже было холодным и пустым, и мы сильно повздорили с Кристофером. Иногда после ссор с ним я чувствовала себя планетой, у которой из-за какого-то ужасного космического происшествия сместилась ось, и теперь одного только моего вращения достаточно, чтобы вызвать радиоактивные ливни, смещение тектонических плит и цунами. Я в такие моменты стояла посреди кухни и боялась пошевелиться, потому что малейший вздох и ничего не означающий взгляд в окно мог разжечь ссору пуще прежнего. Позже, размышляя об этом малейшем вздохе и «ничего не означающем» взгляде, я поняла, что на самом деле что-то такое действительно было и во вздохе, и во взгляде, и кто знает, возможно, корнем всех наших проблем с Кристофером была все-таки я.

Когда я в тот день, пройдясь по магазинам, вернулась домой, ссора еще не закончилась.

— Ну конечно, — кивнул со знанием дела Кристофер. — Я тут, значит, сижу и с ума схожу от беспокойства, а ты гуляешь по магазинам!

С моря дул пронизывающий ледяной ветер, и, добравшись наконец до дома, я не чувствовала пальцев ни на ногах, ни на руках. И дело было не только в пальцах — я почти не чувствовала своего тела. Когда мы только переехали в Дартмут, я часами бродила по магазинам, воображая себя миллионером и раздумывая над вот этим кашемировым свитером, вон той парой джинсов за сто фунтов и вон теми темно-красными сапогами на шнуровке. В Дартмуте можно было найти все что угодно, начиная от женских сумочек и книг в твердом переплете и заканчивая домами, лодками, турпоездками и даже рыбой-мечом для званого обеда. Чаще всего я ходила в магазин для того, чтобы полюбоваться на маленькую хлебницу из желтого дерева, которая стоила больше пятидесяти фунтов. Но в тот день я поняла, что все это лишнее, и мне вдруг стали противны те, кто этого еще не понял. Мы все умрем, хотелось мне крикнуть каждому. Какого же черта мы все трясемся над этими идиотскими бессмысленными вещами? В общем, в тот раз от похода по магазинам я не получила никакого удовольствия. Я так часто ловила собственный безумный взгляд и наблюдала бледную кожу своего лица в зеркалах модных бутиков, что под конец мне захотелось найти какое-нибудь место, где нет никаких зеркал, — так я и попала в магазин рукоделия. Я никогда раньше в нем не была, но мне понравилось, что там толком ничего не продается — только схемы, руководства и материалы, из которых можно что-то создать. Там стояла корзина с уцененными товарами, и в ней я нашла себе три мотка красной шерсти и приложенные к ним спицы.

— Я купила пряжу, — сказала я Кристоферу. — Решила, что научусь вязать тебе носки.

Сказав это, я расплакалась и пошла ставить чайник.

— Мне хотелось сделать для тебя что-нибудь приятное, тебе ведь на работе пригодились бы хорошие носки, и вот…

Он заваривал мне чай и все это время кусал нижнюю губу.

— Я такая скотина, — сказал он наконец, протягивая мне чашку. — Малыш, прости меня, пожалуйста.

Пару недель спустя он спросил, сколько дней, по моим подсчетам, мне понадобится, чтобы связать ему носки. А я про них напрочь забыла.

— Довольно много, милый, — ответила я. — Я еще даже не разобралась, как вязать шарф.

В Шотландии я уже не могла отвертеться от вязания — времени здесь было предостаточно. Мы с Ви сидели в гостиной, обложившись книгами, ручками, карандашами и блокнотами, Клавдия занималась своим вышиванием, а Фрэнк сидел за «Дождливым крикетом».[9] В камине потрескивал огонь, Беша лежала у него вместе с другими собаками, и они все дружно храпели, как смертельно соскучившийся хор. Я достала пряжу из потрепанной тряпичной сумки и показала ее Ви.

— Ты знаешь, что с этим делать? — спросила я.

— Круто! — воскликнула она. — Я не знала, что ты вяжешь! Сейчас станешь похожа на престарелую тетушку.

— Ну да, может, уже пора.

— Ха. Я вязала, когда была маленькой. У Клавдии, конечно, получалось куда лучше. Я уже лет сто не держала спицы в руках. Однажды я связала одеяло из овечьей шерсти на корабле, плывшем из Тасмании в Англию, пока Фрэнк читал «Войну и мир» на русском. Я могу тебя научить, как набирать петли, ну и с чего там еще нужно начинать. А Клавдия покажет, что делать дальше. Ты знаешь, что она сама связала мне вот это?

Ви нагнулась и задрала штанины джинсов. Из ее огромных поношенных «мартинсов» выглядывали полосатые носки.

— Когда мы вернулись из Тасмании, она пересчитала все ошибки в моем одеяле, старая карга! Можешь пока для тренировки связать шарф платочной вязкой, одними лицевыми петлями. А потом — шарф, в котором две лицевые чередуются с двумя изнаночными. Я, может, тоже свяжу. А то руки уже зачесались, как увидела твою пряжу.

— Мне надо связать носки, — перебила я ее. — Для Кристофера.

— Зачем? — Ви выпучила глаза от удивления.

Я пожала плечами.

— Мне кажется, носки, связанные вручную, сделают его счастливым.

— Тогда пускай сам себе свяжет! Фрэнк умеет вязать. Это не так уж и трудно.

Я рассмеялась.

— Да нет, я думаю, он станет счастливее, если именно я свяжу для него носки.

— Господи боже.

— Ну не в том смысле, что носки, которые я свяжу, сами по себе сделают его счастливее — просто мне кажется, он чувствует, что я его люблю, когда я что-нибудь для него делаю.

— Но почему именно носки?! Чтобы связать пару носков, надо потратить годы! Свяжи их лучше для себя!

— Клавдия ведь связала носки для тебя.

— Да, но эта старая перечница только и делает, что вяжет. Если, конечно, не редактирует и не вышивает. Она обожает мастерить людям подарки. Ну и к тому же она ведь моя сестра.

— Это да.

— В любом случае до носков тебе еще далеко. Начать надо с шарфа.

— Ладно. Это трудно?

— Если ты можешь писать романы Зеба Росса, то связать шарф уж точно сумеешь.

Некоторое время мы провозились с набором петель. Ви показала мне, как сделать скользящий узел и потом накинуть на пальцы что-то вроде лассо. Она набрала несколько петель, чтобы я посмотрела, как это делается, а потом просто стянула их со спицы, расправила пальцами, и в руке у нее снова оказалась прямая нить. Это напоминало наложение заклятия, а затем — его снятие. Я почти час все повторяла за Ви и наконец смогла набрать двадцать петель — на одной из спиц появилась красная полоса, будто эта спица была мечом, испачканным кровью.

— Что теперь? — спросила я.

Ви забрала у меня спицы.

— Вонзаешь в него копье, — сказала она, втыкая пустую спицу в первую из набранных петель, — потом вешаешь его, — и она накинула пряжу петлей на спицу, — и сбрасываешь в пропасть!

С этими словами она вынула спицу из-под нити и отвела в сторону, и я увидела, что на ней появилась новая петля.

— Это все Клавдия придумала, кстати. Иначе она никак не могла запомнить порядок действий.

Еще около часа я сидела и повторяла то, чему научила меня Ви, и скоро из нити стало складываться простейшее полотно. Ви воодушевленно стучала на своем ноутбуке, но время от времени прерывалась, чтобы взглянуть, как у меня идут дела.

— У тебя здорово получается! — сказала она. — Ты прирожденная вязальщица. Как и целительница.

— Ха-ха, какая еще целительница?

— Обыкновенная! Лечишь энергией рук.

— Ерунда какая, я не верю в энергию рук.

— Я знаю, что не веришь, но у тебя есть этот дар.

Много лет назад, когда Ви и Фрэнк еще жили в Брайтоне, кто-то принес Ви книгу о рэйки, и однажды вечером мы решили проверить, как это работает. Идея заключалась в том, чтобы использовать энергию своих ладоней для исцеления людей, при этом не прикасаясь к ним. Когда Ви провела руками над моим плечом (я слишком много писала, и оно болело), я почувствовала тепло, и мне показалось, что боль уменьшилась. Если верить Фрэнку, в моих ладонях энергии было больше, чем в ладонях Ви. Оказалось, что застарелая мозоль у него на ноге, над которой я провела рукой, примерно через неделю исчезла. Впрочем, плечо у меня вскоре разболелось пуще прежнего, и я больше про рэйки не вспоминала.

Я связала еще несколько рядов.

— На этом ведь можно зарабатывать, — сказала я. — Как моя подруга Либби.

— Это надо делать, чтобы расслабиться, — возразила Ви. — Иначе ничего не получится.

— Возможно. А кстати, есть такой анекдот. Хотя это не вполне анекдот, скорее просто история. На тропическом острове живут рыбаки. Каждое утро они просыпаются, когда пожелают, выходят на лодках в море и ловят рыбу для себя и своих семей — ну и, может, еще для своих знакомых, которые больны и не могут в этот день выйти на рыбалку. У них у всех есть огороды, где они выращивают все что им нужно. Когда рыбалка закончена, рыбаки играют с детьми или встречаются за партией в карты, или просто сидят на солнышке и читают книги. Каждый вечер они едят на ужин рыбу, которую сами же поймали, а потом ходят друг к другу в гости и рассказывают истории или устраивают вечеринки. Однажды к ним на остров приезжает отдохнуть американец — туристы здесь бывают редко, но недавно об этом острове в какой-то книге написали как об одном из «не загубленных мест нашей планеты» или что-то вроде того. Американец смотрит на то, как они там живут, и говорит одному человеку, который взял его с собой на рыбалку: «Слушайте, у вас здесь столько возможностей, а вы их совсем не используете! Ведь если бы все собрались и начали рыбачить вместе, можно было бы наловить гораздо больше рыбы, а излишек улова продавать. Каждый построил бы себе отличный дом, с бассейном и всем таким, смог бы откладывать деньги на образование детей, купить себе нормальной одежды и отправиться в путешествие по миру. Очень скоро вам бы уже не понадобилось рыбачить самим — можно было бы нанять для этого других людей! И тогда — только представьте! — на пенсии вы оказались бы с миллионом в банке и могли бы…» «Тогда, — перебил его рыбак, — я мог бы позволить себе отправиться в отпуск вроде вашего и наконец спокойно посидеть на солнышке и поудить рыбу».

Ви улыбнулась.

— Здорово. Почти «история без истории». Тебе ведь тоже хочется простой жизни, правда? Поэтому ты и не поехала осенью в Грецию? Сказала тогда, что простая жизнь идет на пользу писательству. В смысле, твоему настоящему писательству. Может, вязание тоже тебе в этом поможет.

Моему «настоящему» писательству… А ведь мои «ньютопии» и романы Зеба Росса такие настоящие, что ничего более настоящего и придумать нельзя: зайди в любой книжный — и сможешь подержать в руках как минимум одну из этих моих книг. А мой «собственный» роман существовал пока лишь в моем воображении и был не более настоящим, чем привидения, в которых я верила в детстве.

— Кристоферу хочется совсем простой жизни, — вздохнула я. — Более простой, чем мне. Недавно он заявил, что больше не будет покупать себе новую одежду — починит ту, которая у него уже есть. Устроиться на работу это ему вряд ли поможет, но вообще мысль отличная.

— Если, конечно, он не Ждет, что ты станешь вязать ему чертовы носки!

Мы обе засмеялись. Я связала еще несколько рядов.

— Я никому не решалась в этом признаться, но вообще-то, наверное, все-таки зря я не поехала в Грецию.

Ви подняла глаза от экрана, и на ее лице появилось выражение «Ну я же тебе говорила!».

Летом я выиграла поездку на один греческий остров — мне предлагали провести там октябрь в компании художников, чтобы поработать над своим «настоящим» романом. Даты поездки меня полностью устраивали: я только-только дописала очередную книгу Зеба Росса, и мы договорились с «Орб букс», что следующий заказ от них поступит только через год. Ви побывала в том же месте годом раньше и рассказывала, что там потрясающе. Вообще-то именно она и выдвинула мою кандидатуру на этот конкурс, написала мне рекомендательное письмо и помогла отобрать кое-какие работы для комиссии — большую часть из того, что мы тогда послали на рассмотрение, я со временем уничтожила. Она говорила, что это сообщество по духу напоминает палаточный лагерь, что там полно милых людей, с которыми так приятно пить вино и вечерами сидеть на террасе. Днем же можно совершенно спокойно, ни на что не отвлекаясь, писать, гулять или просто о чем-нибудь размышлять.

Восторженный рассказ Ви о сообществе привел меня в ужас. Мне совсем не хотелось встречаться с людьми, которые могли оказаться счастливыми, — в лучах их радости мое несчастье стало бы слишком очевидным! К тому же мне не хотелось оставлять Кристофера, потому что я думала, что тогда уж точно к нему больше не вернусь. С тех пор как мы поцеловались с Роуэном, прошло совсем мало времени. Я твердо решила не искать с ним встреч воскресными вечерами в Дартмуте, но мне хотелось побывать на открытии Морского центра, чтобы хотя бы еще раз увидеть его лицо. Конечно, тогда я объясняла себе решение не ехать в Грецию иначе: мол, некому будет заботиться о Беше, да и зачем вообще лететь на самолете — чтобы лишний раз загрязнять атмосферу углекислым газом? К тому же Кристофер будет скучать и наверняка совсем оголодает, потому что ему не нравится ходить в супермаркет. Он поклялся есть только те фрукты и овощи, которые сам выращивал в ящиках на подоконнике. Однако пока вся эта затея увенчалась лишь одним помидором и несколькими веточками базилика. К тому же у меня, как обычно, не было денег. Фонд, основавший сообщество, оплачивал перелет и жилье, но за еду все должны были платить сами. Ну и еще все усложняла необходимость покупки сандалий, крема от солнца, купальника, парео, мази от укусов насекомых и солнечных очков — всего этого у меня не было.

Впрочем, никакой уверенности в том, что в Греции что-то изменится, у меня не было тоже. Для себя я решила, что люди, которые все время нуждаются в приключениях, просто-напросто не умеют извлекать максимум пользы из того, что с ними происходит в обычной жизни, и ко всему прочему, у них нет ни капли фантазии. Я гордилась тем, что способна часами (ну хорошо, может, и не часами) восхищаться одним и тем же девонским пляжем, на который мы с Бешей ходим каждый день. Зачем мне куда-то лететь? К тому же я успела понять, что меня вообще трудно чем-либо поразить — ну кроме разве что действительно выдающейся научно-популярной литературы. Беллетристика меня уже давно ничем не удивляла, и, прочитав аннотацию на обложке, я обычно решала, что полностью читать книгу совершенно необязательно. Иногда, конечно, я все-таки бралась за что-нибудь, но всегда бросала, так и не дочитав, потому что уже понимала, чем там все закончится. А еще у меня появилось что-то вроде привычки: я читала каждую страницу чуть ли не задом наперед — всегда заглядывала в последний абзац, чтобы убедиться, что верно угадала, как станут развиваться события. И так и этак прокрутив в голове свой октябрь на острове, я пришла к выводу, что поездка эта мне совершенно ни к чему. Какова на ощупь вода, я знаю и так, солнце там тоже вряд ли какое-то особенное, а с людьми я и без Греции общаюсь слишком много. И вино тоже пью. Какой же смысл делать все то же самое, только в другом часовом поясе? Мне нравилось летать — нравилось смотреть на мир, который из иллюминатора самолета казался каракулями, нравилось чувствовать себя близким другом того, кто эти каракули нарисовал. Но и это я уже проходила. Результаты эксперимента были мне заранее известны.

Ну и еще я не была уверена, что смогу дописать роман при любых обстоятельствах, не говоря уж о незнакомом месте вроде Греции. Сначала предполагалось, что я закончу его в 1999-м, но мне уже несколько раз приходилось просить агента отсрочить дату сдачи еще на год. Редактор, которая заказала мне роман, в 2002-м уволилась из издательства. Ее преемница ушла в 2004-м. Тогда издательство было куплено другим издательством и стало его импринтом.[10] Потом громадный медиаконгломерат поглотил это второе издательство, и импринт сменил название. Время от времени мне приходили письма от все новых и новых редакторов с вопросами о том, как продвигается роман, но с 2006-го я от них ничего не слышала. Видимо, мой договор оказался в мусорном ведре вместе с другими бумагами, которые лежали в ящике у очередного покинувшего издательство сотрудника. А свой экземпляр я наверняка потеряла. Даже мой агент, с которой вся эта история, собственно, и начиналась, давным-давно уехала — она перебралась в Корнуолл, найдя там работу школьной учительницы, так что теперь о судьбе моего договора узнать было положительно не у кого.

За две недели до предполагаемого отлета в Грецию я отправила письмо, в котором отказывалась от поездки. Я думала, что, сделав это, положу конец мучительным бессонным ночам рядом с безмятежно спящим Кристофером, но оказалось, что после этого письма мне стало только хуже. Весь октябрь я ежедневно смотрела в «Гугле», какая в Греции погода, а сама в это время сидела в библиотеке, зевая и борясь со сном. С тех пор к уже написанному я добавила приблизительно две тысячи слов и выбросила около двадцати тысяч. Итого чистой прибыли — минус восемнадцать тысяч. Можно ли отдать в печать роман с количеством слов, уходящим в минус? Заглавие я тоже несколько раз меняла, так что на сегодняшний день моя будущая книга называлась «Смерть автора». Я была совершенно разбита. Мне без труда давалась шаблонная беллетристика — я могла написать полмиллиона слов и сдать их вовремя, к условленной дате. Из таких книг я никогда ничего выкидывала и не мучилась с названиями. Может быть, просто я специалист по шаблонной беллетристике — и это все объясняет?

— Как вообще у вас с Кристофером дела? — спросила вдруг Ви. — Если честно?

— Да так, ничего нового, — вздохнула я. — Я знаю, мне надо взять себя в руки. Наверное, история с Грецией меня чему-нибудь научит. В следующий раз, если мне выпадет такой шанс, я, наверное, им воспользуюсь — так мне кажется. Но, думаю, Кристофер тут все-таки ни при чем.

— Главное, не вяжи ему носки.

— Не буду.

— Я сейчас приготовлю тебе цветочный настой. А то у тебя какой-то измученный вид.

— Спасибо.

На следующий день Ви сходила в деревню, купила себе там черной альпаки и начала вязать шарф резинкой. Тут выяснилось, что у Клавдии где-то в чемоданах запрятано недовязанное платье в английском стиле. Она достала его и тоже принялась вязать. У нас получился настоящий клуб вязальщиц. Вязание в моих руках было таким осязаемым, таким реальным: нужно было лишь вывязывать петлю за петлей, и полотно становилось все длиннее и длиннее. Куда проще, чем писать роман! Сначала я останавливалась после каждого ряда, чтобы посмотреть, насколько увеличился мой шарф, и прикинуть, каким он станет через полчаса или на следующий день, но вскоре я устала этим заниматься. Было намного удобнее наматывать шерсть на пальцы, как показала мне Ви, и просто переворачивать спицы в конце каждого ряда, чтобы сразу начинать новый. А когда я ошибалась, Клавдия забирала у меня спицы и все исправляла, приговаривая что-то вроде: «Ну правильно, эта петля перекручена! Ви, ты посмотри, что она наделала!.. А тут одной петли не хватает». Потом она возвращала мне вязание, и я обещала себе, что больше ничего не перепутаю, потому что исправлять ошибки, похоже, было очень непросто.

Пока мы вязали, Фрэнк читал нам вслух русские сказки. Он писал предисловие к новому изданию сборника «Народные русские сказки» Александра Афанасьева — книге XIX века — и должен был как следует ознакомиться с их переводом. В канун Рождества он закончил свое чтение сказкой, которая называлась «Где, коза, была?». Он откашлялся и сказал Ви:

— Дорогая, тебе это понравится. Проппу о ней совершенно нечего сказать.

И начал читать:


— Коза, коза, лубяные глаза, где ты была?
— Коней пасла.
— А кони-то где?
— Николка увел.
— Николка-то где?
— В клеть ушел.
— А клеть-то где?
— Водой унесло.
— А вода-то где?
— Быки выпили.
— А быки-то где?
— В гору ушли.
— А гора-то где?
— Черви сточили.
— А черви-то где?
— Гуси выклевали.
— А гуси-то где?
— В вересняк ушли.
— А вересняк-то где?
— Девки выломали.
— А девки-то где?
— Замуж выскакали.
— А мужья-то где?
— Все примерли.[11]


Когда он закончил читать, мы все хохотали.

— Это похоже на то, как авторы объясняют мне, почему не сдали вовремя работу! — заметила Клавдия, перебирая спицами так быстро, что казалось, будто она придумала какой-то новый танец.