И нажал на спусковой крючок. Жора с неподдельным ужасом увидел как пуля вошла гопнику в левый глаз. В тот же миг его правый глаз с чавкающим звуком выскочил из глазницы.

— Вах, ышак сыктым! — с восхищением выругался Ибрагим, не замечая, что весь забрызгался кровью и мозгом жертвы. — Я в горах видел, как Тракторист такое делал. Я сам много раз пробовал — ничего не получалось. Пуля через башку насквозь проходит. А если даже застревает, все равно глаза не вылетают. У жмура только морда отекает, делается набрякшей — и все.

Жора пересилил отвращение и тоже проявил интерес к фокусу.

— А почему сейчас получилось?

— Мне Папа объяснил, — признался Ибрагим. — Нужен патрон с ослабленным зарядом и разрывной пулей. Когда в глаз стреляешь, пуля в мозгах разрывается и какое-то внутричерепушечное давление поднимает. От этого другой глаз просто изнутри выбивает. А если в затылок или в висок стрельнуть, то оба глаза должны вылететь. Все дело в том, чтобы пуля балду не насквозь прошивала, а внутри разрывалась.

Теперь и Жора восхищенно покачал головой.

— Вот это называется вдарить по шнифтам! Я тоже хочу попробовать. Дашь стрельнуть?

— Попробуешь еще, — Ибрагим помахал в воздухе пистолетом. — Клевая машинка, только спусковая скоба уж больно маленькая, палец с трудом проходит. Если хочешь, я тебе его подарю? Когда у тебя день рождения? Заводи, поехали. Мне еще где-то помыться надо. Не зря говорят, что утечка мозгов — дело грязное. Ха-ха!



* * *



Над Москвой повис тяжелый удушливый сумрак. Небо затягивала грязная пелена дыма лесных пожаров, вплотную подступивших к столице.

Старший опер Управления спецслужбы МВД капитан Крюков ехал на стрелку с агентом. Впереди тускло мелькнул кроваво-красный глаз светофора, но капитан обратил на него не больше внимания, чем дедушка Ленин на старуху Крупскую. Бронированная, внешне напоминающая старенькое такси, трехсотсильная \"волга\" Крюкова устало рассекала пыльный, насыщенный гарью воздух.

Агент опера Крюкова носил кличку Штирлиц. Он только недавно обзавелся мобильником и еще не успел им наигрался. Сам Крюков услугами сотовой связи пользовался уже лет десять. Когда-то он снял пиратский телефон-двойник с убитого бандита, но только год назад наконец сменил его на нормальную, легальную трубку. Впрочем, сыщика все еще раздражала необходимость платить за звонки самому. Но сейчас звонили ему.

— Информация — все пальцы оближешь. На руках, ногах и двадцать первый! — захлебываясь выпалил Штирлиц. — Я новый канал поставки наркоты надыбал. Внедрился к ним по самые недра. Крутые пацаны. Порошка у них — больше, чем в \"золотом треугольнике\"! Товар идет из какого-то Вяземска.

— Ты уверен? — охладил его энтузиазм Крюков.

— Я уверен, что входящие звонки бесплатные, а исходящие за полцены, — заржал было Штирлиц, но тут же с опозданием спохватился. — Слушай, а мобильник точно не прослушивается?

Крюков презрительно сплюнул в окно.

— Какая тебе разница? Ты все равно ничего толком не сообщаешь, только обещаниями кормишь. Туфту сливаешь. В следующем месяце буду тебя, на хрен, списывать как исчерпавшего свой разведресурс. Вали на заслуженный отдых!

Штирлиц тут же перепугался и завел шарманку по новой.

— Эй, гражданин начальник, мы так не договаривались! У меня для тебя такая информация!…

— Что по Хряку? — бестактно оборвал его заверения Крюков. — Ты мне давно обещал его найти. У меня к этому уроду много вопросов накопилось.

— С Хряком облом, — глотая в спешке буквы засуетился Штирлиц. — Исчез, как в воду канул.

— Если в воду, то обязательно всплывет, — обнадежил его Крюков. — Дерьмо не тонет. Короче, готовься. Даю тебе последний шанс. Через час приеду — дашь полный расклад по новому каналу наркоты. Или катись колбасой и дальше живи как знаешь.

Штирлиц забубнил.

— Гадом буду, начальник! Полный расклад представлю! Они мне сейчас звонить должны…

— Кто у них здесь, в Москве за пахана? — снова перебил сбивчивую речь стукача Крюков.

— Мясоруб.

О-па! Информация к размышлению: Мясоруб — бывший десантник, контуженный на всю голову сразу. На кусок хлеба он зарабатывал древнейшей из профессий — разбоем и душегубством. При этом всем прочим инструментам убеждения предпочитал острый мясницкий топор, за что и получил свое погоняло. С помощью этого незатейливого прибора он находил общий язык как со строптивыми торгашами, так и с конкурирующими коллегами-бандитами. Получается, теперь еще и наркотой торгует. Под стать вождю были и его бойцы. Руки в крови по самые подмышки.

Ровно через час после телефонного разговора Крюков очутился перед квартирой Штирлица. С присущей сыщику профессиональной наблюдательностью он заметил, что дверь квартиры наполовину распахнута.

Тело Штирлица лежало в коридоре. Мертвый агент смотрел в темное окно пустыми черными глазницами. Оба глаза его были выбиты. Крюкова передернуло. Входное отверстие пули оказалось на затылке. Пуля либо вышла через глаз, либо осталась в голове осведомителя.

Как шутил знакомый патологоанатом: \"Диагноз — церебраго. Прострел в мозгу\". Сам остроумный доктор мучился от люмбаго — прострела в пояснице.

Стараясь не наследить, Крюков наскоро обследовал карманы убитого. Вряд ли тот надолго расстался бы со своей игрушкой. Трубку мобильника он нашел в кармане его тренировочных штанов. Убийцам и в голову не могло прийти искать в заношенных, с пузырящимися коленками, левых \"адидасах\" жертвы что-либо ценное.

Сыщик проверил память телефона. Он запомнил номер, с которого Штирлицу звонили спустя каких-нибудь пять минут после их разговора. Сначала опер вызвал тревожную группу с Петровки и только потом \"пробил\" извлеченный из памяти мобильника номер по центральному адресному бюро.

— Телефон принадлежал тресту \"Мясохладобойня номер три\", — любезно ответила женщина-оператор. — В настоящее время данная фирма по указанному адресу не существует.

— Спасибо, — поблагодарил опер и уселся ждать приезда коллег-криминалистов.



* * *



Едкая гарь от дымящихся торфяников заставляла слезиться глаза и рыбьей костью скребла в горле. Здание бывшего склада-холодильника \"Мясохладобойни № 3\" напоминало осажденный индейцами форт бледнолицых.

Индейцы, как им и полагается, никуда не торопились. Обложив дичь, они сидели в холодке за брошенными строителями бетонными блоками и покуривали. Часть их была облачена в каски и бронежилеты поверх серой милицейской формы, но были и люди в штатском.

Главный из них, седой, интеллигентный, с внешностью усталого местечкового врача, время от времени вылезал из машины, брал в руки мегафон и делал осажденным недвусмысленные предложения, от которых, обычно, не принято отказываться. Типа:

\"Граждане бандиты! Ну что вы так нервничаете? Расслабьтесь! Вы-таки уже окружены! Складывайте оружие и сдавайтесь по-хорошему!\"

Но те были несгибаемы как скалы. Они только выкрикивали в ответ короткие матерные выражения, перемежая их длинными очередями из автоматов. Судя по всему, лексикон осажденных сильно уступал их боезапасу.

Тем временем к седому интеллигентному человеку с мегафоном подошел небритый тип в кожаной куртке, похожий то ли на рэкетира средней руки, то ли на милицейского опера.

— Чего вам, Крюков? — уныло поинтересовался у подошедшего начальник.

Небритый тип потер рукой подбородок и недовольно проворчал.

— Сергей Израилевич, может быть это бестактно, но я-таки хотел бы знать, где наши чудо-богатыри? Где наш героический СОБР? Я не татаро-монгол а старший оперуполномоченный, и не обязан штурмовать вражеские укрепления.

Начальник отдела оперативной разработки полковник Сергей Израилевич Галкин страдальчески сморщился и привычно поднес мегафон ко рту. Потом опомнился, плюнул и нецензурно выругался.

— Знаете, Крюков, идите-ка вы со своими вопросами… к генералу. Вон он сам едет. У него и спросите. Только руки из карманов выньте, он этого не любит. За сим не смею задерживать, господин старший опер-упал-намоченный.

Крюков пугливо оглянулся. Со стороны города к ним и в самом деле приближалась кавалькада отливающих темным лаком машин. Старший опер бегом вернулся к своей группе и сообщил.

— Эй, орлы, подтянуться, оправиться, проверить наличие свистков. Начальство пожаловало! Сами их высокопревосходительство товарищ генерал Альпенгольд!

Новый начальник Управления спецслужбы когда-то занимал высокий пост в армии, потом тянул лямку в военной, а после повышения и в генеральной прокуратуре. Кличку Альпенгольд он получил за то, что дважды ездил в Швейцарию искать золото. Сначала это было пресловутое \"Золото Партии\", потом \"Сокровища Бородина\". Но, разумеется, ничего кроме шоколада он так и не обнаружил.

К тому же, как-то раз, он неправильно повел себя при опознании человека, похожего на генерального прокурора. В итоге товарища Альпенгольда из прокуратуры выперли и заткнули им хроническую вакансию — должность начальника Управления спецслужбы МВД.

Крюков извлек пистолет и двинулся на передовую линию осады. Он остановился, укрывшись за толстым бетонным блоком. Здание мясохладобойни открывалось отсюда как на ладони. Дальше начиналось простреливаемое пространство.

— Теперь можно и поработать, — сказал Крюков. — Братва, делай как я!

С этими словами он повернулся в сторону склада-холодильника и выпустил по его окнам все восемь патронов своего штатного \"макарова\". Потом сменил магазин на запасной и повторил процедуру.

— Ты чего, командир, с цепи сорвался? — поинтересовался у сыщика высокий худой опер из его группы.

— Долго объяснять, Пастор, но советую сделать тоже самое.

Спорить с ним никто не стал. Пастор, а за ним и остальные члены опергруппы последовали примеру старшего. Знали — старик Крюков плохого не посоветует. Стены склада покрылись новыми дырками, брызнула штукатурка. Со звоном вылетела пара чудом сохранившихся стекол. Бойцы в милицейской форме и бронежилетах смотрели на сыщиков с недоумением — с чего вдруг такая активность? Неужели где-то уже успели нажраться и теперь развлекаются?

Со стороны подъехавшего начальства раздался грозный окрик.

— Что у вас тут за шум? Все сюда бегом!

В безопасной от выстрелов зоне уже вовсю суетились прибывшие с генералом заместители и адьютанты. Сам генерал с кряхтением вылез из темно-синей \"ауди\" и махнул рукой.

— Эй, поставьте там шлагбаум. Или майора посообразительнее. Чтобы сюда никто ни ногой!

Затем обратился к полковнику Галкину.

— Сергей Иваныч, соберите-ка мне узкий круг ограниченных людей.

Сыщики убрали оружие и неохотно потянулись строиться. Генерал Альпенгольд переминался с ноги на ногу, словно сгорал от нетерпения справить малую нужду.

Он окинул орлиным взором окрестности и с нескрываемым удовольствием втянул носом горелый вонючий воздух.

— Ну что, гвардейцы, как тут у вас атмосфера? — радостно поинтересовался он.

— Как в костер нассали, гражданин начальник! — так же бодро отрапортовал Пастор.

— Добре, добре! — генерал Альпенгольд никогда не слышал, того что ему говорили подчиненные.

Он прошелся вдоль нестройного ряда оперативников и окинул их неодобрительным взглядом.

— Свистки во всех есть? Проверю. Сколько вас?

— Десять человек! — доложил Крюков.

— А должно быть?

— Шестеро!

— Так…. - генерал с видимым усилием посчитал в уме. — А где еще трое? Даже четверо! Разберитесь.

Под плохо сдерживаемый смех генерал еще раз, неодобрительно ворча, прошелся перед строем.

— Как вы готовите людей к операции, если даже прически не проверили? — раздраженно бросил он полковнику Галкину и ткнул пальцем в стоявшего с краю младшего опера Греку. — Вот у вас, Папасраки… Папастраки, грива как… у овцы. Скоро рычать начнете.

Потом столь же укоризненно взглянул на гиганта Птенчика с его коротко остриженной \"под кирпич\" \"ботвой\".

— А у вас, товарищ лейтенант, прическа хуже, чем у Котовского.

Птенчик застенчиво покраснел. Генерал же продолжал придирчиво строго досматривать личный состав. Следующим в ряду оказался старый опер Гаврилов, считавший дни до пенсии. Если Крюков одевался небрежно, но пижонски, то Гаврилов выглядел и небрежно, и неопрятно. Друзья звали его Грязным Гарри, но только за глаза, так как мужик он был мировой.

На Альпенгольда Грязный Гарри действовал еще хуже, чем Крюков. Или, как выражался сам генерал, как красная тряпка на Чубайса.

— А вы, Гаврилов, опять с красным носом, как соленый огурец? И опять с запахом цикория? Запомните, водка пахнет не цикорием, и не спиртом, а тюрьмой! Ваши личные злоупотребления не должны отражаться на общих успехах в работе!

Грязный Гарри уставился в сторону с видом распекаемого двоечника. Генерала это возмутило.

— Что у вас за выражение на лице, Гаврилов? Ботинки нечищеные, брюки мятые, морда небритая. Как пятилетний, честное слово! Это же не морда, а прямо харизма какая-то! Где вы там смотрите, Гаврилов? Вы здесь или там? Там вам не здесь! Немедленно прекратить мне злоупотреблять! И чтобы запаха цикория я у вас больше не видел!

Брезгливо поморщившись, генерал счел дисциплинарную часть законченной и обратился к полковнику Галкину.

— Сергей Иваныч, доложите обстановку.

Полностью выговаривать богоизбранное отчество полковника Альпенгольд считал для себя излишним.

Сергей Израилевич кротко вздохнул и приступил к изложению диспозиции. Генерал внимательно слушал, иногда кивал головой, вставляя замечания.

— Добре. Дельно. Толково.

Полковника Галкина он немного побаивался то ли по причине его пятой графы, то ли благодаря его профессиональному опыту и высокой компетентности. Наконец Галкин закончил и генерал снова обратился к нижним чинам.

— Почему до сих пор не начинаем штурм?

— Ждем \"мальчиков по вызову\", — доложил Крюков. — Подтанцовка должна подъехать, ребята из группы быстрого реагирования.

— А самим что, слабо? Зарылись как страусы головой в дерьмо, понимаешь!

Генерал презрительно смерил Крюкова уничтожающим взглядом. Потом обратился к воинству.

— Ну что, сынки, докажем родине, что она не зря нам деньги платит? Ур-р-ра!…

Альпенгольд взмахнул рукой, забыв что в ней не шашка и не пистолет, а элегантная барсетка. Получилось по идиотски. Из присутствующих его порыв поддержал только один молодой сержант из патрульно-постовой службы местного отделения. Остальные как стояли, так и продолжали стоять в положении \"вольно\", то есть ослабив любую, но обязательно левую ногу. Все с неподдельным интересом разглядывали героя. Пауза затягивалась. Наконец Крюков решил нарушить молчание и доложил.

— У нас патроны кончились. Мы ведь тут не первый час воюем, — старший опер помахал перед начальственным носом пустым пистолетным магазином. — Вы случайно не подвезли? Нет? А мы так на вас надеялись…

— Что? — генерал обескуражено хлопал глазами, наблюдая качания пистолетного магазина. Наконец его осенило.

— А если подобраться поближе и врукопашную? Вы ведь приемами самбо владеете? Как вас, Жуков? Проберитесь-ка вон туда. Видите забор? Отсюда до него ровно двести-триста метров. Может пятьсот. Туда вон асфальтовая дорожка протоптана.

— Разрешите бегом? Только просветите, за каким… мне туда пробираться? — поинтересовался Крюков.

Генерал вскипел.

— Вы мне тут умных вопросов не задавайте. Не забывайтесь, я все-таки ваш начальник! Осмотрите дыру в заборе и доложите, с какой она стороны — с той или с этой.

— А какая разница?

Генерал, как ни странно, успокоился. Он взглянул на Крюкова с сожалением, как на больного. Даже фамилию вдруг вспомнил.

— Вы, Крюков, не стройте из себя то, что вы есть на самом деле. Я ведь за вами давно слежу и насквозь раскусил. Вы обладаете острым, я бы сказал, аналитическим умом. Но здравый смысл вам недоступен. Объясняю. Вход — это отверстие извне вовнутрь. Отверстие, ведущее в обратном направлении, называется выходом. Теперь к вам дошло? Проздравляю. Вы, Крюков, хуже барана. Баран сам все понимает, а над вами обязательно дубина должна стоять и командовать.

После этой уничтожающей речи он обратился ко всем присутствующим.

— Значит так, действовать будем решительно, вопреки логике и здравому смыслу. И не надо тут мне дело делать, надо работу работать. Фонтанов не строить, павлинов не разводить. Вы не в Америке, тут пахать надо.

— Извините, товарищ генерал, — не выдержал Крюков. — У каждой твари на свете свое предназначение. Гончая или легавая могут выследить волка, но брать его должны борзые или волкодавы.

Генерал обиделся.

— Это кого вы тварью обзываете? И легавым? Вот сейчас вы, Крюков, матом ругаетесь, а потом этими руками будете хлеб брать! И выньте руки из карманов. Вам что, в главке жить надоело?

— Я могу прямо здесь и сейчас рапорт на увольнение написать, — перебил энтузиазм генерала Крюков. — Меня как раз в один банк приглашают. Службу безопасности возглавить.

Генерал сверкнул очами, печально и грязно выматерился, затем отошел к своей \"ауди\" и укрылся в салоне. Не иначе — лекарство принять. Дольку лимона на сто грамм коньяка.

Со стороны города приблизилась еще одна автоколонна из трех машин. Впереди катил напоминавший деревенский сортир на колесах джип \"ниссан-патрол\". За ним два микроавтобуса \"газель\". Машины остановились и из них как чертики из коробочки повыскакивали бойцы в камуфляже, с автоматами наизготовку.

— А вот и тяжелая кавалерия, — с удовлетворением заметил Крюков.

И направился к прибывшим.



* * *



Сначала из обеих \"газелей\" повыскакивали бойцы, после этого открылась и дверца джипа.

Заместитель командира группы быстрого реагирования Управления спецслужбы Алексей Ермаков, которого друзья и подчиненные звали просто Ермаком, был единственным, кто не носил бронежилета. Одет он был, как и Крюков, по ментовской моде — в кожаную куртку и джинсы. Как и Крюков он носил звание капитана, хотя и был лет на пять-семь моложе. Некоторая разница в возрасте не мешала им быть приятелями.

— Что там? — спросил Ермак, кивнув на здание мясохладобойни.

— Супербоевик: \"Дембель против ментов\", — усмехнулся Крюков. — Часть четвертая: \"Погибаю, но не сдаюсь\". Отморозки и наркоторговцы. За старшего у них Мясоруб. Не сталкивался с ним?

— Приходилось. И много их?

— До фига и больше. Как выражается наш генерал: \"Набились как селедки в трамвае, не протолкнешься\". И все до коренных зубов вооружены. Ругаются, стреляют. А я человек интеллигентный, натура у меня тонкая. Хамства не люблю. Короче, товар перед тобой. Брать будешь?

Ермак развел руками.

— Щас, только разбегусь! И без них дураков в стране полно. Мы лучше их всех быстренько, к едрене фене, поубиваем и двинем по пиву. Пойдешь с нами?

Крюков изобразил размышление и почесал кончик носа.

— А почему бы и не развлечься? Фильмы новые я уже видел, книги и бабы надоели. Ладно, пошли. Только дай из чего пострелять.

Ермак посмотрел на него с удивлением.

— Вообще-то я тебя на пиво приглашал.

— Да? — ухмыльнулся сыщик. — Чтобы ты потом всю дорогу хвастался своими подвигами? Нет уж, если вместе, так с начала и до конца.

Ермак вздохнул, покачал головой, затем открыл багажную дверь своего джипа. Там лежал большой плоский чемодан. Он открыл его.

— Выбирай. Можешь хоть насовсем взять. Это все неучтенка. Боевые трофеи, так сказать.

Крюков присвистнул от восхищения. Перед ним как на витрине были разложены новейшие образцы короткоствольного оружия. В некоторой растерянности он перебрал несколько экземпляров. Ермак расхваливал свой товар как барышник.

— У меня никакого импорта. Только отечественный товаропроизводитель. Образцы экстра-класса. \"Гюрзу\" хочешь? Мощная машинка. Бронебойная.

— К ней патронов не найдешь, — капризно проворчал Крюков. — А найдешь, разоришься.

— Тогда бери \"пернач\". Это тот же \"стечкин\", только модернизированный. У него пробивная сила не хуже тэтэшника. Ну, может быть, самую малость послабее.

Ермак достал матово блестящий пистолет внушительных размеров и протянул Крюкову.

— Вот, смотри, сдвигаешь предохранитель вниз — он бьет одиночными. А вниз до конца — короткими очередями по три выстрела.

— Это хорошо, — согласился Крюков. — А то на \"стечкин\" маслят не напасешься. На спуск нажал, не успел до трех сосчитать — и магазин пустой.

— Нет, \"пернач\" пушка интеллигентная, как раз для тебя. Самовзвод, магазин на восемнадцать мест. Вообще-то есть и побольше, на двадцать семь патронов. Но тут, сам понимаешь, не в супермаркете. Бери, что дают. Патроны \"макаровские-модернизированные\". Надо будет, скажи. Я тебе их хоть ведро насыплю.

К ним подошел Пастор.

— О чем шепчетесь? Мне с вами можно? Что-то подраться захотелось.

— Если твой начальник не против… — Ермак вопросительно посмотрел на Крюкова.

Тот в ответ только пожал плечами.

— Если неймется, пусть идет. Давай, Пастор, вооружайся и толкни ребятам напутствие!

Услышав это предложение, бойцы СОБРа оживились. Пастора они хорошо знали и любили.

Он улыбнулся, взгромоздился на капот \"ниссана\", выпрямился во весь свой огромный рост и провозгласил трубным басом:

— Слушайте же, рабы Божии!

Садитесь на коней и мчитесь, колесницы, и выступайте, сильные!

Ибо день сей у Господа Бога есть день отмщения!

И меч будет пожирать, и насытится, и упьется кровью языческой!

Ибо это Господу Богу будет жертвоприношение, в земле северной при реке…

Он обернулся к цепочке постовых.

— Как этот вонючий ручей называется?

— Таракановка.

— Спасибо… В земле северной при реке Таракановке! Пророчество Иеремии, глава сорок шестая.

— Аминь, дети мои! — провозгласил Ермак. — А теперь пойдем и убьем этих грешников.

— Может отдашь мне Пастора? — спросил он Крюкова.

— А из деревянненького ничего не хочешь? — ехидно ухмыльнулся тот. — Мне самому без него никак нельзя. Он у меня в опергруппе как вратарь — половина команды.

СОБРовцы нахлобучивали на свои головы круглые шлемы-сферы и поправляли снаряжение.

— Слушай, Крюк, Пастор ведь когда-то в семинарии учился. Не знаешь, за что его оттуда выгнали? — спросил Ермак.

Крюков сделал вид, что вспоминает.

— Кажется его там один святой отец, известный благочестием, попробовал в задницу трахнуть. У них это дело на поток поставлено, как в Большом театре. А Пастор этому благочинному двинул слегка и челюсть сломал в двух местах. А за это ему объяснили, что гордыня и отсутствие смирения — главные из смертных грехов. И отчислили.

— Да, не повезло. Или, наоборот, повезло, — покачал головой Ермак и скомандовал. — Отряд, становись!

Бойцы Ермака построились. Крюков посмотрел на них с уважением. Еще бы, столько на себя навьючить! Шлем — килограмма четыре, броник — десять. Автомат три кило. С разгрузочным жилетом, в котором распиханы запасные магазины к автомату, гранаты, пистолет и нож — полтора пуда будет. И все это надо не просто таскать на себе, в этом надо драться.

За плечами бойцов торчали трубы ручных огнеметов \"Шмель\". Страшное оружие массового поражения. Ермаков распорядился.

— \"Шмели\" оставить. В здании могут быть заложники.

Он все-таки заставил Крюкова и Пастора также облачиться в тяжелые бронежилеты и настрого велел им держаться в тылу главных сил.

Ермаков повел наступление с трех направлений. Двое его бойцов принялись обстреливать из ручного пулемета переднюю стену склада, на которой зияли выбитыми стеклами пустые окна. Стрелки постоянно меняли свои позиции, чтобы осажденные в здании не догадались, что их всего двое. Бандиты ответили на их частые выстрелы яростным автоматным огнем.

Тем временем один из бойцов по приказу Ермака обошел склад сзади и, выждав минут пять, выстрелил в оббитую железом дверь склада из подствольного гранатомета. Потом перезарядил его и выстрелил еще раз. Слабый заряд гранаты не мог нанести двери реального вреда, но у осажденных возникло впечатление, что после отвлекающей стрельбы атакующие предприняли настоящий штурм. И бандиты бросились его отражать. Они не догадывались, что и это только военная хитрость.

Основные силы своего отряда Ермак расположил против глухой стены склада. Крюков присмотрелся к стене и ничего не увидел. Совершенно глухая поверхность. Может какую дверцу не разглядел? Но, сколько ни присматривался, никаких намеков даже на кошачий лаз он не заметил.

— Ты что, хочешь подкатить таран и долбить стенку? — поинтересовался он у Ермакова.

— Нет, — усмехнулся тот. — У меня есть план этого домика. В двух метрах от угла раньше была дверь. Ее кирпичом заложили и заштукатурили. Вот мы ее сейчас и взорвем. Там они нас точно не ждут.

По сигналу начальника двое СОБРовцев перебежками добрались до стены склада и закрепили в указанном месте кумулятивный заряд. Все залегли.

Взрыв показался Крюкову не очень сильным, но, подняв голову, он обнаружил в стене дыру, в которую без труда смог бы пролезть человек в бронежилете.

Ермак махнул рукой и бойцы бросились к пробитому отверстию. Крюков и Пастор, как им и полагалось, держались в хвосте атакующих. К тому моменту, когда Пастор, согнувшись в три погибели, последним проник в отверстие, из помещений склада уже вовсю слышались выстрелы и брань.

В тесном коридоре, куда они попали, царила приятная прохлада. Ощущалась близость холодильника. Крюков придержал Пастора.

— Не суетись под клиентом. У Ермака профессионалы, они и без нас разберутся. Давай посмотрим, может мы где-то нужнее.

Узкая грязная лестница вела куда-то вниз. Крюков стал осторожно спускаться. Пастор за ним. Лестница уперлась в металлическую дверь, запертую снаружи на засов. Крюков взялся за засов, чтобы отодвинуть его.

— Постой, командир. А вдруг там враг затаился? — предположил Пастор. — Мы войдем, а он как шарахнет очередью!…

— Ага, затаился. И попросил, чтобы его снаружи заперли, — покачал головой Крюков. Судя по задвижке, там у них ясырь хранится.

— Что? — не понял Пастор.

Джон Харт

— Не что, а кто. Ясырь — это живой товар. Ты вообще в детстве что-нибудь читал кроме переписки Дзержинского с Чернышевским?

Король лжи

— Я много читал, — обиделся Пастор. — Фантастику например. \"Голубые люди Розовой земли\", \"Тайну Голубой планеты\"…

— Не люблю про извращенцев, — перебил его Крюков и решительно отодвинул засов.

Посвящается Кэти
Если наверху располагался холодильник, то в подвале был настоящий морозильник. Крюкову сразу захотелось вернуться в уличную дымную духоту. Подвал освещался маленькой тусклой лампочкой. Генерал Альпенгольд про такую сказал бы: \"Светит, но не горит\".

Слова благодарности

Стены были покрыты белыми лишаями не то инея, не то плесени. С потолка свисали толстые металлические крючья, на которых болтались части коровьих и бараньих туш. Видимо, здесь издревле хранилась левая продукция комбината.

Ничего не происходит на пустом месте, и публикация романа не является исключением. На это уходит время и требуется вера, а дорога может оказаться очень долгой. Тем, кто прошел со мной этот путь, хочу выразить самую искреннюю благодарность…

— Странно, я почему-то свинины не вижу, — удивился Крюков. — Что это за иудейско-мусульманский шовинизм?

— Почему же нет свинины? Вон Хряк висит, — возразил Пастор.

Прежде всего я хотел бы поблагодарить свою жену Кэти, которая всегда была мне опорой и источником бесценных советов, так сказать, самым внимательным литературным глазом, которым писатель просит взглянуть на его произведение. Я люблю тебя, дорогая. Благодарю за веру и предоставленные мне услуги агента – моего хорошего друга Мики Чоата, который не испугался рискнуть с новичком. Огромная благодарность издателю Питу Волвертону, самому непочтительному из тех, кого я встречал, и самому талантливому. Спасибо Кэти Джиллиген, острой, как гвоздик, за то, что терпела меня. Ты – самая лучшая. И самая искренняя благодарность всем сотрудникам издательства Si Martins Press, St. Martins Minotaur и Thomas Dunne Books, кто усердно работал, дабы эта книга вышла в свет.

— Точно, Хряк! — воскликнул Крюков.

Закрытый большой коровьей тушей, в углу подвала на ржавом железном крюке, забитом под нижнюю челюсть, висел авторитет Новозаводской криминальной группировки Хряк. По оперативным сведениям он внезапно куда-то исчез. Урод он был, конечно, еще тот, под стать Мясорубу. Но сейчас, увидев его тело без рук и ног, висящее под потолком как кусок мяса, Крюков почти пожалел бандита. Правда, жалел недолго и не очень сильно.

Выражаю глубочайшую признательность всем тем, кто читал мою рукопись в ее первоначальном виде и кто продолжает называть меня своим другом. Среди них: Нэнси и Билл Стенбэк, Кей и Норд Уилсон, Джон и Энни Харт, Мэри Харт, Шарлотта и Дуг Скуддер, Стерлинг Харт, Кен Пек, Энни П. Харт, Джон и Меган Стенбэк, Энн Стенбэк, Шарлотта Кинлок, Марк Стенбэк, Нэнси Попкин, Джой Харт, Джон Беттс, Бойд Миллер, Стэн и Эшли Дунхэм, Сэндерс Кокмен, Шон Скапелатто, Джордж Гвиз, Линда Паркер, Дарби Хенли, Дебби Бернхардт Грей и Аллисон Уилсон, а также Дэвид и Дженнифер Уилсон. Особые слова благодарности Слинт и Джоди Робине которые всегда находились рядом, а также Марку Уитту – другу печатного слова, у которого неизменно была в запасе хорошая идея. Благодарю также Джеймса Рэндольфа, адвоката и друга, за то, что нашел время поддержать мою уверенность в том, что многое из области законодательства крепко хранится в моей памяти, и Эрика Эллсвейга – он знает за что. Бели я не упомянул кого-либо, то приношу свои извинения. Уверяю, я помню вас и признателен вам.

Его внимание привлек шум в другом, дальнем углу подвала. Опер направил туда ствол \"пернача\" и сделал Пастору знак.

На моем пути встречались самые неожиданные люди, которые помогли мне упорядочить мой опыт. Мои самые теплые слова Марку Бозеку и Расселлу Ньюсу, купившим права на экранизацию книги, и тем прекрасным авторам, которые оказали любезность поделиться своими впечатлениями о книге: Пэт Конрой, Мартину Огарку, Стиву Гамильтону, Томасу Перри, Марку Чилдрессу и Шерри Рейнолд.

— Замри!

И наконец, отдельное спасибо Сейлор и Софи – моим дочерям – за подвешенную луну.

Но тот и сам напрягся и изготовился к стрельбе. Непонятный шум повторился. Сыщики пригнулись, чтобы туши не мешали обзору. Они увидели, как на кипе старых газет, игравших роль матраса, в куче нечистот кто-то копошился.

Людей было двое. Воняло от них так, что соседства с ними не выдержал бы и скунс. Один производил впечатление глубокого старика и мог бы без грима играть многострадального Иова или нищего Лазаря.

Другой оказался подростком. Его курчавая шевелюра свалялась и превратилась в войлок. Каждый из обитателей подвала был прикован за ногу длинной цепью к толстой вертикальной трубе.

Глава 1

— Страхуй! — коротко бросил Крюков.

Пастор переключил внимание на входную дверь в подвал. Крюков, стараясь не вдыхать, наклонился к лежащим в груде отбросов пленникам.

— Кто вы?

Говорят, тюрьма источает жуткий дух отчаяния. Если уж говорить о возникающих здесь эмоциях, то это, скорее, всепоглощающий страх: страх перед тюремщиками, страх быть избитым или изнасилованным заключенными, страх оказаться забытым теми, кто когда-то тебя любил. Но главным образом, как мне кажется, это боязнь времени и тех мрачных мыслей, которые затаились в самых дальних уголках твоего сознания. «Поиметь» время – так называют отбывание срока наказания. Какая насмешка! Я достаточно долго находился поблизости от этих мест, чтобы понять: это время «поимело» тебя, а не наоборот.

Старший, с трудом сдерживая дрожь, прошептал едва слышно.

— Моя фамилия Зарьков. Я бизнесмен из Вяземска. Меня похитили две недели назад. А этот парнишка — сын израильского бизнесмена. Когда меня сюда привезли, он уже был здесь. Думаю, он здесь не меньше месяца.

Было время, когда мне довелось погрузиться в запахи тюремного обиталища, сидя лицом к лицу со своим клиентом, упираясь в него коленями, – ему было уготовано пожизненное заключение. Суд признал его виновным, как я, собственно, и ожидал. Улики против него были неопровержимыми, и у присяжных не появилось к нему – трижды судимому, застрелившему своего брата в споре за пульт дистанционного управления, – ни малейшей симпатии. Двенадцать присяжных были фактически его сверстниками, но ни у одного из них не возникло мысли, что он мог быть в стельку пьяным, не контролировал себя и сделал это неумышленно. Никого не интересовало, что его брат был сущим дерьмом и отпетым уголовником, – ни суд, ни тем более меня. Все, что я собирался сделать, это объяснить клиенту его право на апелляцию, ответить на вопросы суда и, черт побери, поскорее уйти. Прошение о выплате гонорара к штату Северная Каролина дожидалось следующего дня.

— Почему? — не понял Крюков.

— У меня отрубили два пальца, а у него уже четыре. По одному в неделю.

Только тут Крюков заметил, что кисти рук у пленников замотаны грязными тряпками.

Достаточно долго у меня сохранялось двойственное отношение к выбранной профессии, но в такие дни, как сегодняшний, я буквально ненавидел себя за то, что я адвокат. Ненависть проникала в меня так глубоко, что я иногда боялся, как бы со мной не случилось чего-нибудь неладного.) Я скрывал это точно так же, как другие пытаются скрыть свою извращенность. К тому же день оказался на редкость скверным. Вероятно, этому способствовало конкретное дело, или клиент, или обостренное восприятие еще одной бессмысленной трагедии. В этом помещении я бывал сотни раз, но именно сейчас по какой-то неведомой причине все стало восприниматься иначе. Казалось, что стены движутся, и на какое-то мгновение я почувствовал головокружение. Сделав попытку избавиться от наваждения, я откашлялся и встал. Факты были не в пользу клиента, но решение идти в суд принималось не мной. Когда он буквально вывалился из трейлера, окровавленный и рыдающий, в одной руке у него было ружье, а в другой – пульт управления. Это случилось средь бела дня, и он был совершенно пьян. Услышав истошные крики, из окна дома выглянул сосед. Он увидел кровь, ружье и сразу же вызвал полицию. Я много раз говорил клиенту, что ни одному из адвокатов не под силу выиграть такое дело. Я мог бы его вытащить на десятку, но он отказывался подавать прошение о помиловании. Он вообще не хотел говорить на эту тему.

— Вместе со мной приволокли этого, — бизнесмен Зарьков с трудом указал кивком головы на висящий обрубок Хряка. — Его прямо здесь разделывали, на полу. Господи, как же он орал!

— Их надо отсюда вытаскивать, — обернулся к Пастору Крюков.

Вина его была столь велика, и очевидно, что в душе он уже сам жаждал наказания. Каким бы ни было это дело, но сегодня оно уже было закрыто.

Тот согласился, но по своему.

— Ты начальник, поэтому иди и организуй их эвакуацию. А я пока тут в холодке посижу, покараулю.

Наконец он оторвал пристальный взгляд от тюремных сандалий, которые уже побывали на тысяче ног, и с трудом посмотрел мне в глаза. Его влажные ноздри блестели при ярком освещении, а в покрасневших глазах плескался ужас, оттого что им довелось увидеть на высветившейся в мозгу картинке. Он нажал курок, и эта жуткая правда в конце концов дошла до него самого. Судебный процесс оставил след судороги на его лице, как если бы он говорил непрерывно последние несколько часов. Его объяснения звучали бессвязно и путано, и я наблюдал за всем этим безучастно, так как умерла всякая надежда. Такое бывало и прежде.

— Будь осторожен, — предупредил Крюков. — Мясоруб может прийти за ними. Кто знает, что ему взбредет в отмороженную башку?

Начался сотрясающий тело кашель, и правой рукой он размазал мокроту по всей щеке.

— Не учи попа креститься, — отмахнулся Пастор. — Разберусь как-нибудь.

– И что теперь? – спросил он.

Крюков поднялся наверх. Здесь все еще стреляли. Со стороны северного крыла здания раздавался шум боя. Крюков подумал, что не стоит отвлекать бойцов. У них и без него дел было выше крыши. Он повернулся, чтобы идти к пролому. Там наверняка должны были торчать ребята из группы прикрытия.

Я не потрудился ответить. Он уже махнул на себя рукой, и я мог прочесть его мысли, как будто они были написаны в промозглом воздухе, повисшем над нами: пожизненное заключение, а ему только неполных двадцать три года. На осознание этой жестокой правды ушли дни, они расплющили крепкого парня… Чаще всего в подобных случаях убийца-придурок требует признать его больным от рождения. Вероятно, такой тип парней сообразительнее, чем я мог предположить. За короткое время, пока судья передавал сверху свое решение, до приговоренного все яснее начинал доходить смысл выражения «пожизненное заключение». Пятьдесят, а может быть, и шестьдесят лет пребывания в плену одних и тех же стен из красного кирпича. И ни малейшего шанса на помилование. Не двадцать лет, не тридцать или даже не сорок, а всю жизнь ходить в робе арестанта. Меня бы это убило, и смерть стала бы Божьим прощением.

Краем глаза Крюков успел заметить тень, которая отделилась от угла коридора. Тень рванулась к нему, целясь в голову обрезком трубы. Он наверняка успел бы перехватить трубу и обезвредить противника, но тут в здании рвануло.

Глянув на часы, я понял, что нахожусь здесь уже почти два часа – это мой предел. Арестантский запах уже наверняка пропитал мою одежду, и на пиджаке остался мокрый след от прикосновения руки этого парня. Увидев подошедшего конвоира, он опустил глаза. Его слова растворились в неподвижном воздухе, упав в образовавшуюся пустоту, когда я встал. На прощание я не протянул ему руки, и он не подал своей, но, несмотря на это, я заметил дрожь в его пальцах.

Крюкову показалось, что на него рухнул небесный свод. Или, по крайней мере, потолок. Очнулся он от привычного вкуса водки, которую Грязный Гарри вливал ему в горло. Инстинктивно Крюков глотнул, потом еще раз. Хлебнул, одним словом, от души. При этом глаза открывать он не торопился.

Он постарел мгновенно, его жизнь была разрушена в двадцать три года, и то, что могло вызывать хоть малейшую симпатию, проникало в его сердце, думаю, навсегда Неожиданно он разрыдался, и слезы закапали на грязный пол. Я не сомневался, что он убийца, который завтра утром отправится в ад, существующий на земле, но все-таки положил руку ему на плечо. Он не поднял взгляда, но сказал, что ему очень жаль, и я знал, что сейчас он говорит искренне. Я был его последним прикосновением к реальному миру, к тому миру, где растут деревья. Все остальное было срезано острой бритвой обвинительного приговора. Его плечи затряслись под моей рукой, и я буквально физически ощутил свою ничтожность. Именно в этот момент мне сообщили о том, что найдено тело моего отца. Сколько жестокой иронии было в моем положении!

Наконец по ритмичным поступательным движениям капитанского кадыка Грязный Гарри догадался, что неотложные меры по реанимации на глазах превращаются в банальную пьянку. Он убрал бутылку, Крюков тут же раскрыл глаза и сел.



— Что случилось? — спросил он. — Почему не пьем?

Судебный пристав, сопровождавший меня из тюрьмы Рауэнского графства до офиса прокурора округа, был высоким ширококостным мужчиной с серой щетиной в том месте, где у большинства из нас растут волосы. Он не докучал мне светской беседой, пока мы продвигались по коридорам здания суда, где толпились осужденные, да и я не был расположен разговаривать. Я никогда не был любителем поговорить.

Увидев, что он совершенно ожил и начал хамить, Грязный Гарри решительно убрал бутылку подальше и покачал головой.

— Хватит с тебя. Тебе сейчас много пить нельзя, а то голова закружится.

Прокурор округа – маленького роста, обезоруживающе откровенный мужчина, мог искусно прятать естественный блеск своих глаз, и это было забавно наблюдать. Для одних он был открытым и сердечным государственным деятелем, для других – холодным безжизненным инструментом своего дела. Те немногие из нас, кто находился за занавесом, видели в нем правильного парня. Мы знали его и любили. У него было два пулевых ранения, и тем не менее он никогда не смотрел на людей свысока, как иногда делал я (отец называл это «ахиллесовой пятой не познавшего войну поколения»). Он уважал моего отца и любил меня как человека, хотя я никогда не знал, за что. Может быть, за то, что я не требовал признать невиновными моих провинившихся клиентов, как это делали многие адвокаты. А может, дело в моей сестре, хотя это уже совершенно другая история.

— Да? То-то я чувствую, что она у меня…

– Привет, Ворк, – произнес он, не поднимаясь с места, как только я вошел в комнату. – Мне чертовски жаль, что так произошло. Эзра был великим юристом.

Крюков осторожно пощупал голову. Крови, вроде, не было, но к затылку лучше не притрагиваться. Спасла спецназовская шапка-невидимка и то, что удар прошел вскользь. Он с подозрением посмотрел на Грязного Гарри.

— Зачем ты меня двинул? Впрочем, ты всегда об этом мечтал. Хорошо, что там кость не мозговая, а то сотрясение могло бы получиться.

Будучи единственным сыном Эзры Пикенса, я мало кому был знаком как Джексон Воркмэн[1] Пикенс. Многим нравилось называть меня просто Ворком, потому что, полагаю, так звучало забавно.

Грязный Гарри нахмурился.

— Это не я. Я бы врезал сильнее. Чтобы ты сам не совался куда не надо и других не втягивал.

– Дуглас, – кивнул я в знак приветствия и обернулся на звук закрывающейся двери, когда из кабинета уходил пристав, – Где вы нашли тело?

— А что случилось? — Крюков почувствовал во взглядах друзей напряженность. — Убили кого?

Все продолжали молчать. Грязный Гарри немного отодвинулся в сторону и Крюков, приподнявшись на локте, смог увидеть Пастора. Возле него возился медик-криминалист из \"тревожной\" группы. Крюкова поразили черные глазницы друга. Так же жутко и слепо смотрел на него совсем недавно мертвый стукач Штирлиц.

Дуглас спрятал ручку в нагрудный карман рубашки, и в его глазах появился блеск.

Крюков моментально забыл про контузию и вскочил на ноги.

– Все не так просто, Ворк, поэтому не жди какого-то особенного пояснения. Ты здесь, потому что я посчитал, что тебе надо все услышать от меня, прежде чем эта история закончится. – Он сделал паузу и глянул в окна – Думаю, ты мог бы сказать об этом Джин.

— Кто его? Нашли гада?

– Какое отношение имеет к этому моя сестра? – спросил я, сознавая, что мой голос звучит неожиданно громко в небольшой тесной комнате. Он буравил меня глазами, и на какой-то момент мы стали чужими людьми.

— Без понятия, — проговорил стоявший рядом гигант Птенчик. — Тут вообще полная непонятка была. Эти козлы в трансформаторной закрылись. Там стены толстые и дверь сварная. Ермак хотел их \"черемухой\" выкурить, а они взорвались.

– Я не хочу, чтобы она прочла об этом в газетах. Понимаешь? – произнес он холодно. – Это проявление любезности, Ворк. Мы нашли его тело, и это уже неоспоримый факт.

— Как это? — не понял Крюков.

– Прошло полтора года, Дуглас, с тех пор как он исчез. Достаточно много времени, черт возьми, чтобы ничего? не слышать, кроме вопросов и шепота, не видеть взглядов, которыми награждают тебя люди. Ты можешь себе представить, насколько это было тяжело?

— Мы толком не поняли. Похоже, там заранее заминировано было. Мясоруб свою братву подорвал, чтобы нас отвлечь. А сам в этот момент ушел и с ним несколько человек. Кто-то из них тебя приласкал и Пастора убил. Ермак их преследует.

– Сочувствую, Ворк, но я ничего не могу изменить. Мы еще даже не закончили работу на месте преступления. Я не могу обсуждать это дело с представителем защиты; Ты знаешь, как плохо это выглядит.

— Заложники живы?

– Да перестань, Дуглас. Это мой отец, а не какой-то безымянный наркоделец. – Он оставался безучастным. – Ради Бога, ты знаешь меня всю жизнь.

— Да, — Птенчик кивнул. — Если бы не Пастор, их бы наверняка замочили.

Криминалист покачал головой.

Да, он знал меня еще ребенком, но если этот факт и являлся поводом для выражения чувств, они не коснулись его потухших глаз. Я опустился на стул и потер ладонью лицо, ощущая зловоние тюрьмы, которое никогда не выветривается, и думая, почувствовал ли он этот запах.

— Разрывная пуля была выпущена в затылок и попала в мозг. Внутричерепное давление проломило тонкую кость глазницы и буквально выдавила оба глаза. Я про такое читал, но вижу в первый раз.

– Не будем ходить вокруг да около, – продолжил я, смягчив тон, – ты знаешь, что поступил правильно, рассказав мне об этом.