— Точно, поэтому, держи себя в руках и не высовывайся.

— Да, именно атомной.

— А для чего вам такое оружие?

И он стремительно исчез с моих глаз. Я даже моргнуть не успела. Хорошая скорость, мне бы такую. Пока Кайл отсутствовал, я постаралась присмотреться к деревни. Отсюда было плохо видно, но можно было разглядеть веселый дымок, над одним из домиков. Люди топят печь, что в этом опасного, — подумала я. По-прежнему не раздавалось ни звука, обычная деревенская живность хранила молчание. Даже птицы не пролетали над деревней. Не было людей, спешащих, по своим обычным делам, не было слышно детских голосов. И вдруг, какое-то движение привлекло мое внимание: там вдалеке, рядом с небольшим строением, почти сливаясь с деревом, кто-то стоял. Я присмотрелась внимательнее, но это не помогло, слишком большое расстояния. И, пренебрегая советом (почти приказом) Кайла, я стала осторожно двигаться вперед. Надеюсь, что не слишком выделяюсь в своей потрепанной одежде на фоне елочек. Все ближе и ближе. С каждым шагом напряжение росло, и вдруг я узнала человека, стоящего рядом с деревом, точнее, привязанного к нему. Кайл не мог этого не видеть, когда уходил, оставляя меня здесь. Он сразу догадался о ловушке, и пытается ее обойти. А я иду прямо в нее. И, кажется, у меня нет другого выхода.

— Я пока не хотел бы это обсуждать. Мне надо знать, есть ли смысл продолжать…

Настала долгая пауза, нарушаемая лишь мерным клацаньем копыт по мостовой. Кучер взмахивал то и дело хлыстом, имитируя попытки побудить старушку-лошадь бежать порезвее. Свернули на авеню Мариньи и двинулись в обратном направлении к Елисейским полям.

Я почти подошла к дереву, когда пленник поднял голову и увидел меня:

— Обсудить, конечно, стоит, — произнес, наконец, Таверне. — Но следует обговорить прежде всего условия.

— Аня, нет! Беги отсюда это ловушка!

— Средства у нас есть.

— Знаю, — я подскочила к нему и вынула меч из ножен: вот и пригодился. Разрезав веревку, я подхватила Дэна под руки.

— Дело весьма рискованное. Понадобятся большие расходы. Придется привлечь других людей.

— Дура! — в сердцах высказался паренек.

— Мы готовы на все — и на риск, и на расходы. Насчет других людей — не знаю. Доверять нельзя никому — это мое убеждение.

— Обсудим это после. Где Эва и остальные?

— Нет, людям доверять можно, но только если им неизвестно, что и зачем они делают. Это я беру на себя.

— Сколько будет стоить оружие?

— Я не знаю, — на его глазах появились слезы, в голосе звучала злость и отчаяние, — нас разделили. Эву и бабулю Агату куда-то увели, а Мароне валяется связанным в крайнем доме, — паренек кивнул куда-то в сторону.

Собеседник профессора не ответил на прямой вопрос, он молча смотрел в окно, будто пересчитывая деревья вдоль тротуара. Потом сам спросил:

— Сначала уведем отсюда тебя.

— А другой путь вы не рассматривали?

— Поздно! — глаза Дэна расширились, и в них застыл ужас. Оборачиваясь, я уже догадывалась, кого могу увидеть. Слишком долго все было гладко, и я почти расслабилась. А ведь Они не могли допустить, чтобы я сорвалась с крючка, и решили действовать наверняка.

— Что вы имеете в виду?

Я отвлеклась и подпустила его слишком близко. Он стоял посреди улицы, в нескольких метрах от меня, не двигаясь. Высокий, просто громадный. Лицо напоминало маску, пустое, ничего не выражающее. Его черные как сама тьма глаза внимательно смотрели на меня. Изучали, выворачивли наизнанку. Весь его облик вызывал первобытный страх, видимо заложенный в человеке еще со времен наших пращуров. Наверное, это и есть мой сбывшийся ночной кошмар, по крайней мере, все происходящее сейчас мне казалось страшным сном. Успешно бегая от Древних, столько времени, я не верила всерьез, что такое может случиться. А теперь вот он, стоит передо мною, ожившая легенда, скорее ужас. В тот момент, меня даже не особенно заботил вопрос — какая сволочь вызвала этого монстра из той дыры, где он сидел.

— Если у вас есть контакты в какой-нибудь дружественной стране, располагающей нужным производством, — в Пакистане, допустим, или в Ливии, — то вам проще купить сырье и попросить своих друзей изготовить бомбы. Сегодня существует только одна проблема — обогащение урановой руды. С тех пор как известна технология производства, они практически доступны всем.

Стремительный выпад рукой, заканчивающийся пятью острыми лезвиями когтей, оставили на моем теле пять кровоточащих ран. Ничего себе начало. Я, отскочив, приготовилась атаковать. Раны разожгли боль, боль пробудила Силу. По венам заструился жидкий огонь, и я почувствовала дикий восторг. Как будто ко мне вернулось нечто забытое и ценное, чем я долгое время пренебрегала. Проснулась та часть, которая отличала меня от других, делая нечеловеком. А кем? Возможно, таким же монстром, как и тот, что стоял сейчас напротив меня. Я атаковала, выбросив всю силу, ярость и ненависть, что скопилась во мне. Монстра охватил огонь, который, впрочем, не принес ему большого вреда. Почти незаметным движением руки, он стряхнул пламя, как нечто безобидное и надоедливое. Вот тогда я поняла, что пришло время испугаться по настоящему. С моих ладоней вырвался огненный смерч, двигаясь к противнику, он выжигал все на своем пути. Трава в миг почернела и испарилась, деревья и кустарники, встреченные им превращались в прах. Казалось, прошли часы, прежде чем смерч достиг Древнего и, замерев около него, рассыпался на мелкие искорки, которым уже не суждено было собраться вместе. Внезапно, в моих глазах потемнело, когда зрение ко мне вернулась, я была уже не посреди деревни. Я была за гранью. В моей голове звучал тихий невыразительный голос, который, однако, заставлял волосы на голове зашевелиться.

— Я бы предпочел купить бомбы.

Таверне будто пропустил эти слова мимо ушей и продолжал:



— Тут, заметьте, любопытная дилемма. Купить обогащенный уран довольно трудно, но путь этот предпочтительнее. Какие правила ни вводи, а сырье все равно тащат. Сами посудите: сто килограммов исчезло в 1966 году на заводе в Пенсильвании и еще одиннадцать килограммов — на другом заводе в тех же краях несколько лет спустя. В сентябре 73-го в Дунрее кто-то украл несколько слитков плутония — это в Англии. Есть и поинтереснее данные: в одном только Оук-Ридже за тридцать семь лет существования этого завода недосчитались восьмисот килограммов обогащенного урана — они сами опубликовали эту цифру в 1982 году.

— Услышь Глас ужасного Гастура, услышь скорбные вздохи вихря, безумный свист Запредельного Ветра, кружащегося во тьме среди безмолвных звезд.

Меня охватило оцепенение. Мне очень хотелось зажмуриться и никогда не видеть того места, где я успела побывать так недавно.

— Услышь Его, завывающего в недрах подземного мира; услышь Его, чей неумолчный рык заполняет вневременные небеса потаенного Лэнга.

Ветер налетел внезапно, обжигая холодом и силой. Я едва смогла удержаться на ногах, хотя трудно было упасть, посреди Ничего.

— Мощь его валит лес и сокрушает города, но никому не дано увидеть беспощадную руку и познать душу разрушителя, ибо Проклятый безлик и безобразен, и форма Его неведома людям.

— Ну не знаю, — промелькнуло в мыслях, и лицо и форму я, кажется, уже видела. Страшно, конечно, но ничего необычного, обычный монстр.

— Услышь же Его Глас в темные часы, ответь на Его зов своим призывом; склонись перед Ним и молись, когда Он придет, но не произноси Его Имя вслух.

— Похоже, меня пытаются уговорить по-хорошему, — догадалась я, — и, похоже, вежливый отказ принят, не будет.

Запустив в Гастура некоторое количество силы, и убедившись, что она ему не причиняет ни малейшего вреда, я почти упала духом. У меня оставалось мало времени на то, чтобы придумать, как бы не просто быть убитой Древним, но и постараться захватить его с собой в ад. Очень я сомневалась, что нас обоих ждут в райских кущах. Меня — так точно нет. А его тем более.

Я стала медленно приближаться к врагу. Видимо он этого не ждал, и был слегка озадачен, но не долго. Он готовился ударить, видимо в последний для меня раз. Запредельный Ветер, Боже, как же это больно. На моих глазах выступили слезы, казалось, что нечто злобное и сильное заживо срывает с меня кожу, добирается до костей и медленно перемалывает их, наслаждаясь моими страданиями. Сила Древних. Если на мое создание была использована вся мощь умирающей планеты, то, чем же воспользовался этот гад, чтобы получить такую силу. Мне не выстоять, не хватит сил, слишком больно, это убивает меня. Я упала на колени и обхватила себя руками.

— Рели, что делать? Мы умираем!

— Я не знаю. Наши силы перед ним бесполезны. Против мощи Гастура и его Ветра ничто не устоит. Они послали сильнейшего палача, чтобы тебя остановить.

Поняв, что Дух огня в этом случае практически бесполезна, я приготовилась принять то, что мне уготовано судьбой, хоть и не хотела этого. Закрыв глаза, я постаралась успокоиться, насколько это вообще было возможно в моем положении. Терпя безумную боль я представляла как меня овивает легкий морской бриз, а не сбивает с ног смертоносный вихрь. Нет, не получается. Как же больно! А если так: зима, ветер кружит миллионы снежинок, которые падают тебе на лицо… и каждая впивается в него до крови. Все, не могу больше! Вскочив, я кинулась на Древнего. Я ведь ничего не теряла, а только приближала конец мукам. Схватив ошалевшего от неожиданности и моей наглости врага за шею, второй рукой я воткнула ему в грудь меч, зная, что никакого существенного вреда он ему не нанесет, так, только слегка поцарапает. Из раны хлынула кровь, неожиданно черного цвета. Посмотрев в глаза противнику, я вспомнила, как игралась на привале с огоньком из костра. Огонь — это сила. Ветер — тоже. И теперь, я хочу играть с ветром, или я сейчас умру. Не отводя взгляда от Древнего, я призвала Силу, но не свою, а его. В глазах Гастура промелькнуло удивление, сменившееся, чем-то похожим на панику. Не ожидал, сволочь, что человек умеет брыкаться. Бежали мгновения, минуты, а мы стояли друг напротив друга, не отводя взгляд, и с его лица, постепенно, стала сходить маска бесстрастности, проступили почти человеческие чувства. Почти. Было странно наблюдать, как в глазах врага промелькнуло изумление, опасение, страх, которые сменились откровенным ужасом. И в тот миг, когда Древний упал к ногам Человека, я поняла, что еще не все потеряно, и возможно, у меня есть шанс победить.

В задачу нашего очерка не входит подробное рассмотрение всех событий того времени и положения европейских держав, но мы должны назвать главные из подвигов Екатерины по внешней политике: завоевание преобладающего значения в Европе, блестящие турецкие войны, шведскую войну, раздел Польши, мирное приобретение Крыма, Тамани и прикубанских стран. Кажется, трудно спорить против того, что главные подвиги Екатерины II относятся больше к области внешней политики. Были, конечно, и значительные внутренние реформы: учреждение губерний, основание государственного банка и прочее. Но наряду с этим, как известно, происходили и явления совсем иного порядка...

Очнулась я внезапно, посреди уже знакомой деревеньки, лежа на земле. Лицо, руки и все тело нестерпимо болело и жгло. Приподняв руку, и с трудом проведя ею по лицу, я увидела на ней кровь. Пришли воспоминания об обжигающем Ветре, перемалывающем все мое тело. Надеюсь, что это просто ощущения, и, по крайней мере, кожа на мне осталась. Повернув голову, я увидела своего поверженного противника с мечем в сердце. По крайней мере, он для меня больше не угроза. Голова раскалывалась от боли, в ушах шумело, поэтому я не сразу заметила, как кто-то опустился рядом со мной. Кайл, ну конечно, я должна была догадаться. Ведь он и не отрицал, что проще меня уничтожить, чем ждать, что я еще могу выкинуть. Судя по его горящему, пристальному взгляду, он видимо, не мог решить, как это лучше сделать. Тут рядом с собой я услышала топот ног, и кто-то бухнулся напротив Кайла. Дэн. Он что-то сбивчиво говорил, его слова перемежались всхлипами, но я не прислушивалась. Мне казалось, что я лежу в воде, и течение уносит меня все быстрее и быстрее. Я уже мало что понимала и чувствовала. Страх и боль исчезли. Пришли покой и умиротворение. И уже теряя сознание, я увидела, как к нам приближается группа всадников. Возглавлял ее темноволосый мужчина на черном скакуне. Мельком увидев его взгляд, брошенный в мою сторону, я поняла, что именно этот Владыка принесет мне смерть, если успеет, конечно.

Вообще говоря, большинство историков довольствуется во взгляде на историю достаточно шаблонными приемами. Наши взгляды не привыкли еще подробно и верно различать исторические перспективы: при взгляде, например, на Екатерининскую эпоху мы видим блеск знаменитых побед, роскошный двор, умную государыню, и нам кажутся мелкими подробностями темные пятна картины... Если бы историки отрешились от шаблонных манер заполнять картину блеском, а отводили бы законное место и темным пятнам, то можно ручаться, что многие изображения самых знаменитых эпох в истории утратили бы свой элегантный блеск и радужные краски.

Во всех великих деяниях Екатерины был совершителем или подготовителем великолепный князь Тавриды. Другие громкие деятели начала ее царствования и друзья государыни постепенно сходили со сцены. Панин, Григорий Орлов и Захар Чернышев умерли, и Потемкин все меньше и меньше встречал соперников по способностям и значению.



Даже не открывая глаз, я уже знала, где нахожусь: в тюремной камере замка Норвес, в Темном мире. Воспоминание об этом месте я прочитала в мыслях Кайла. Ну что ж, я жива, практически здорова, и новая страница моей жизни начитается удивительно знакомо для меня. И так, где же Инквизитор?

Князь за свою деятельность вознаграждался баснословно щедро государыней: чинами, деньгами и дворцами, причем Потемкин не стеснялся продавать раз уже полученное, чтобы снова этим завладеть. Так было, как известно, со дворцами Аничковским и Таврическим, дважды ему подаренными. Все русские ордена были уже у него, в том числе и недавно учрежденный орден св. Владимира, которого он был одним из первых кавалеров. В начале 1784 года он был пожалован генерал-фельдмаршалом и президентом военной коллегии, генерал-губернатором Крыма и сделан шефом кавалергардского корпуса. Эти новые звания еще более расширяли сферу власти князя, и так подавлявшего современников своим могуществом. Но главные заботы в начале восьмидесятых годов прошлого столетия “светлейший” посвящал Новороссии и Тавриде, его любимым детищам. Мы уже говорили о том, что присоединение Крыма, Тамани и прикубанской области было величайшей государственной заслугой князя. Он это знал, гордился этим и хотел устройством упомянутых областей докончить начатое. Эти заботы занимали князя долгий срок, что было довольно необычным явлением для “светлейшего”, умевшего выдумывать и начинать гениальные проекты, но у которого не хватало терпения долго заниматься ими и возиться со скучными подробностями исполнения. С начала восьмидесятых годов, как сказано выше, мы видим князя в Крыму и Новороссии, где он развивает кипучую деятельность: строит флот, крепости, организует войска, основывает города, привлекает поселенцев, изредка лишь наезжая в Петербург. Мы уже, говоря о греческом проекте, указали на важность этой деятельности князя, интересовавшей глубоко и императрицу. Эти работы Потемкина уже по одному тому должны были привлекать внимание государыни и современников, что они поглощали громадные суммы, расходовавшиеся князем бесконтрольно. До императрицы доходили слухи о неправильной трате денег и вообще о бесполезности этих работ и деятельности Потемкина, и ей, может быть, частью лично хотелось проверить эти слухи, хотя подобное предположение гадательно. Скорее всего, желание императрицы ехать в Крым и Новороссию возникло отчасти по горячим просьбам князя, хотевшего поразить государыню созданным им целым царством, отчасти, может быть, по причинам политическим: сделать демонстрацию против Турции и повидаться с монархами соседних стран, а также показать себя народу и узнать страну.

Часть вторая

Как бы то ни было, но об этой поездке говорилось в придворных сферах еще в 1784 году. Из писем Екатерины видно, что она собиралась совершить вояж и раньше 1787 года, но боялась чумы, еще не оставившей нашего юга. Эта поездка, наконец состоявшаяся в начале 1787 года и послужившая одной из причин последовавшей затем турецкой войны, была совершена при такой обстановке, которая возможна только или в сказке, или при могуществе Потемкина.

Темный мир

Но прежде чем рассказывать об этом феерическом путешествии, дадим несколько предварительных объяснений. Князь долго подготавливал свой триумф и потратил громадные средства. Он хотел безраздельно пожать лавры за свои деяния и постарался обезопасить себя от некоторых невыгодных для него обстоятельств. Рассказывают, что князь удалил от себя к приезду Екатерины лично известного ей генерала Тутомлина, своего энергичного и талантливого помощника, чтобы он не разделял с ним благодарности повелительницы. Желая, чтобы Румянцев, бывший малороссийским генералом-губернатором, не мог соперничать с ним в блеске приема государыни, Потемкин устроил так, что Задунайскому не отпускали денег, между тем как сам “светлейший” брал их отовсюду.

I

Князь уже в 1786 году отправился в свое владение для приготовлений к встрече государыни. Императрица, сопровождаемая Мамоновым и блестящей огромной свитой, выехала из Петербурга, или, вернее, из Царского Села, 7 января 1787 года “осмотреть свое маленькое хозяйство”, как она шутливо выражалась. Ее старший и верный приказчик ничего не упустил для того, чтобы представить вверенную ему часть в блестящем виде и достойно встретить хозяйку. С конца 1784 года уже начались деятельные приготовления: Потемкин тогда еще отправлял, может быть, ранее ожидая государыню, бригадиру Синельникову и другим подчиненным ордера с расписанием, где должны были строиться дворцы для государыни, по набросанным “светлейшим” проектам, обеденные столы, станции, на которых повелительница должна была останавливаться. Но главные приготовления на юге происходили уже в присутствии самого князя. Может быть, достаточно уже насоливши местному населению, он старался в это время его задобрить, чтобы императрице представить мирную картину довольных администратором обывателей. В Кременчуге и других городах “светлейший” давал балы, роскошные пиршества и концерты, собиравшие греков, сербов, молдаван и другие народности, которым импонировал, конечно, блеск, окружавший могущественного сатрапа. Тысячи рабочих, пригнанных из разных областей государства, трудились над созданием Екатеринослава, – города, который в пылких мечтаниях Потемкина должен был возвещать в веках славу “Великой” и превзойти величайшие города Европы, но которому судьба, как бы в насмешку над планом князя, ссудила быть обыкновенным губернским захолустьем, похожим как две капли воды на другие города России. Кременчугу приказано было быть похожим на столицу. Взрывались днепровские пороги, устраивались дороги, дворцы и даже целые города: так возникли Алешки на левом берегу Днепра, против Херсона; еще в октябре 1786 года этого города совсем не существовало, а уже в апреле следующего – он был отстроен, заселен малороссиянами и запорожцами. Были приняты энергичные меры, чтобы в разных местах, через которые проезжала императрица, ее встречали и приветствовали толпы татар, киргизов, нагайцев и туркмен.

Первым, что я сделала, открыв глаза — огляделась, удостоверившись, что интуиция меня не подвела. И действительно — я в тюремной камере. Вот только какая-то она странная, довольно небольшая комната: кровать, умывальник, обычные принадлежности. Дверь с окошком, совсем не похожая на тюремную, скорее, наоборот, довольно хлипкая. Вот только я подозревала, что отсюда живой мне не уйти, как и никому до меня. Ну, конечно, исключая Кайла. Но он не в счет, его же выпустили, чтобы он нашел меня и убил. Первая часть задания выполнена — он меня таки нашел. Встретились мы будто бы случайно — он прикинулся пленником, пойманным патрулем, видимо старался произвести впечатление безобидного малого, хоть и убийцы. Но раз тебя поймали — значит, дал слабину, и не так уж опасен. Некоторое время он удачно водил за нос меня и моих друзей, хотя кое-какие подозрения все же были. Мне потребовалось немного времени, чтобы определить, что в действительность — он Владыка Дарэн, посланный убить опасную меня. И он даже пытался это сделать, спасая мою душу. Бред, конечно, но где вы видели в жизни хоть что-то логичное? Мы заключили временный союз: я даю ему то, к чему он стремился сотню лет — правду о неких событиях из его прошлого, а он мне — защиту в Темном мире, оплоте Владык на этой земле. И раз я здесь, похоже, что он передумал. Мои способности и сила, которую я показала в борьбе с Гастуром, посланным Древними, чтобы подчинить себе или убить, видимо шокировали его и заставили задуматься: а так ли ему нужна правда. И стоит ли она цены, которую возможно, придется заплатить, если оставить меня в живых.

Устройство дороги в Крыму через Кизикерман и Перекоп, по которой должен был проследовать царственный кортеж, поручено было полковнику Корсакову при таких инструкциях “светлейшего”: “Сделать богатой рукой, чтобы не уступала римским. Я назову ее Екатерининский путь”. На Днепре строились десятки роскошных галер в римском вкусе, на которых плыло потом 3 тысячи человек. Самая роскошная была для императрицы, “Днепр”, построенная с необычайной пышностью, и “Буг” – для самого виновника этой единственной в своем роде феерии. “Десна” предназначалась для громадной столовой, в которой императрица давала торжественные обеды. Вся история обновления “полуденного края” и приготовление его к встрече государыни напоминает по своей размашистости, великолепию и обилию принесенных жертв затеи римских царей, собиравших дани с целого мира для увековечения пышными затеями своего владычества и воздвигавших постройки, удивлявшие потомков. Мы уже говорили об отзыве императора Иосифа II о произведенных Потемкиным чудесах.

Была ли я действительно опасна — нет, не знаю, наверное, да. Иначе бы сейчас не сидела здесь, а жарилась бы у чертей на сковородке, или куда там попадают грешники в этом мире? А грехов на мне было даже слишком много. Один сожженный Храм, вместе со служителями, паствой и жителями близлежащих деревень чего стоили. Конечно, они жаждали крови, моей, и не только, но скорее, это была месть, а не самозащита. Да и оправдания мне не нужны. Я та, кто я есть: Дух огня, загнанный в хрупкое человеческое тело, с уязвимой душей, а теперь еще и что-то другое. После того, что я сделала с Древним, я сомневаюсь, что когда-нибудь испугаюсь ветра, каким бы запредельным он не был. Осталась ли я человеком — вряд ли. Во всяком случае, повернись время вспять и окажись я в собственном мире, места мне там уже не будет.

Императрица потому уже должна была прийти в восторг от всего виденного во владениях любимца, что в малороссийском генерал-губернаторстве Румянцева (которого императрица не особенно любила), лишенном колоссальных средств, бывших у Потемкина, видели только обыкновенную, печальную, скромную и серенькую Русь.

Потемкин встретил государыню в Киеве, где она пробыла довольно долго, частью задерживаемая князем, доканчивавшим приготовления к изумительному спектаклю, которого свидетелем был конец прошлого века. Князь ничего не забыл даже о самых небольших бутафорских вещах: он успевал прослушивать торжественную ораторию, приготовленную к приезду Екатерины известным итальянским капельмейстером Сарти. Сам же “светлейший” собственноручно написал тему, которую должен был развить в своем приветственном слове Екатерине вития, архиепископ Екатеринославский и Таврический Амвросий. На триумфальных воротах в Перекопе по приказанию князя красовалась надпись: “Предпослала страх и привнесла мир”.

Рассказывают, впрочем, что во время пребывания в Киеве на князя напал припадок страшной хандры, которая так часто его посещала даже на недосягаемой высоте власти. Он не все время жил во дворце, а пребывал в Печерском монастыре, где его окружала многочисленная толпа льстецов, жаждавшая милостей. Во время этих припадков хандры трудно было подступиться к князю. Он не стеснялся оказывать полное неуважение даже таким лицам, как граф Румянцев. А знатные и чванливые польские паны, прибывшие в Киев и составлявшие оплот русской партии в Польше, выносили от князя страшные грубости.

Внезапно, я напряглась: за дверью кто-то был. Окошко было слишком мало, чтобы рассмотреть подошедшего, но ему это ничуть не мешало видеть меня. Я попыталась, было встать с кровати, но, оказалось, что я не совсем одета. Точнее, совсем раздета. Постаралась отбросить мысль о том, кто меня раздевал, завернулась в покрывало, и сосредоточилась на главном: как отсюда выбраться. Не хотелось бы провести в заключении столетия, как Кайл, да и жизненные сроки у нас несколько иные. А тот, за дверью продолжал наблюдать. Я прямо чувствовала его взгляд, даже, скорее всего это был не взгляд, а что-то другое. Волосы у меня на голове сделали попытку зашевелиться. В животе похолодело. Господи! Да он же пытается меня «прочитать», как я когда-то Кайла. Да что же за Сила у него, что он может читать людей на расстоянии? Впрочем, в этом и отличаются Владыки от простых людей, они могут гораздо больше, чем смогу я когда-либо. Я постаралась закрыться, думать о чем-нибудь отвлеченном, незначительном. Представила воду, много воды, и водопады. Я со всех сторон окружена ими как стеной. И никого нет рядом, только солнце, облака и вода, много воды. Меня нет, я растворяюсь в воздухе, и ничто мне больше не сможет угрожать. Я почувствовала, как сила, которая ввинчивалась в мое сознание отступила, через несколько секунд я услышала удаляющиеся шаги. Теперь можно вздохнуть свободнее. Откинувшись на кровать, я снова задумалась. Что-то я последнее время часто стала думать. Себе во вред.

Но чуть только путешественники вступили в собственные владения князя – его хандра пропала: начался торжественный триумф “светлейшего” и единодушные рукоплескания знатного партнера.

Итак, я под наблюдением, было бы странно, если бы они оставили меня в покое. Я ведь не обычная убийца, а нечто неизвестное доселе Владыкам. А насколько я знаю, Владыки не любят неизвестности и постараются узнать все обо мне, даже если меня придется разрезать на кусочки. Подобная перспектива меня привлекала мало, поэтому я отбросила эту мысль, как трудноосуществимую. Ведь я теперь могла за себя постоять, хотя меряться силами с Владыками было бы не разумно и бесперспективно.

Нужно сказать, что враги и завистники князя нашептывали Екатерине недобрые речи. Они говорили, что громадные суммы, взятые князем из казны, издержаны на личные его прихоти, что никакого флота, городов, крепостей в краю нет и что это приобретение, которым гордился князь, стоило мало и в государственном смысле. И тем приятнее государыне было убедиться, что все это оказалось напраслиной, возведенной на “дорогого ученика” Екатерины, как называла она князя.

В коридоре раздались шаги, и дверь в камеру открылась. На пороге стояли Дэн и Эва. Эва тут же с визгом кинулась мне на шею. Дэн, чуть помедлив, обнял нас обеих. Неожиданный и приятный сюрприз. Я и не мечтала их больше увидеть.

Много есть в литературе рассказов о впечатлении, произведенном на современников чудесами Потемкина. Мы приведем только из записок Гарновского сообщение Черткова – человека, не способного к бесшабашной лести.

— Аня, ты жива. Я так рада. Я боялась, что уже никогда тебя не увижу. Нас так долго не пускали сюда, — тараторила девочка, — они сказали, что с тобой все в порядке, но не пускали к тебе.

“Я был с его светлостью, – рассказывает Чертков, – в Тавриде, Херсоне и Кременчуге месяца за два до приезда туда Ее Величества. Нигде ничего там не было отменного; словом, я сожалел, что он позвал туда государыню по-пустому. Приехал с ней, Бог знает, что там за чудеса явились. Черт знает, откуда явились строения, войска, людство, татарва, одетая прекрасно, казаки, корабли... Какое изобилие в яствах, напитках, словом, во всем, – ну, знаешь, – так что придумать нельзя, чтобы пересказать порядочно. Я иногда ходил, как во сне, право, как сонный – сам себе не верил ни в чем, щупал себя: я ли? где я? не мечту ли, не привидение ли вижу? Ну, надобно правду сказать: ему, ему только одному можно такие дела делать, и когда он успел все это сделать?”

— Сколько я здесь пробыла? — я обратилась с вопросом к Дэну.

Только чародей Потемкин мог проделывать такие вещи.

Мы должны отметить некоторые подробности этого знаменитого путешествия, последствием которого был окончательный разрыв наш с Турцией.

— Две недели, — он опустил взгляд на мой наряд, покраснел и повернул голову немного вбок. Ты не приходила в себя, мы боялись, что они тебя убили, — и без перехода добавил, — мы принесли тебе одежду, должна подойти. Та, старая была вся изодрана и испачкана кровью.

Громадная флотилия галер двигалась торжественно по Днепру, окруженная со всех сторон шлюпками и челноками. В некоторых наиболее живописных местах путники останавливались. Осматривали берега, по которым толпился по-праздничному разодетый народ, где стреляли из пушек, происходили маневры казаков, фейерверки. В Каневе состоялось свидание Екатерины с польским королем, причем современники отметили интересный факт для гордого и могущественного Потемкина. При встрече со Станиславом Понятовским князь поцеловал у него руку! Это объясняли тем, что в то время у временщика, может быть, возникло неустойчивое желание получить польскую корону, а так как по законам польским королем мог быть только гражданин этого государства и подданный его, то целованием руки у Станислава Августа Потемкин торжественно свидетельствовал свои чувства к Польше. Как бы то ни было, но польский король и Потемкин расстались друзьями, и могущество временщика видно уже из того факта, что многие, посвященные в дела политические, современники приписывали добрым чувствам князя к Понятовскому то обстоятельство, что последний еще несколько лет продержался на троне.

Я кинула одежду на кровать. Туда же сели мы втроем, и Дэн принялся рассказывать мне о событиях, произошедших с ними после моего исчезновения.

С Кременчуга началось полное торжество Потемкина: с этого города сразу бросалась в глаза разница с только что оставленным малорусским наместничеством и, в особенности, в устройстве военной части. Сомнения, внушенные государыне насчет “легкоконных” полков, сформированных “светлейшим”, сразу рассеялись, когда Екатерина, высадившись в Кременчуге, увидела 60 или 70 блестящих эскадронов, мчавшихся в карьер навстречу своей повелительнице.

– О, как люди злы! – сказала она, указывая на бравую конницу, князю де Линю, сопровождавшему в числе других дипломатов государыню. – Как им хотелось обмануть меня!

Когда я так предательски сбежала, оставив лишь короткую записку, Дэн и Эва очень на меня обиделись. Особенно, когда стало ясно, что Кайла и Сола я взяла с собой.

Для императрицы в Кременчуге было приготовлено великолепное помещение с прекрасным садом. Письма Екатерины к невестке и другим лицам были восторженны: государыня очаровалась всем виденным уже на полдороге, между тем как дальше, в Крыму, ее ожидали еще большие чудеса. За Кременчугом Екатерина встретилась с императором Иосифом II, путешествовавшим под именем графа Фалькенштейна, и блестящий кортеж включил еще новую царственную особу. Хотя Иосиф II и был строгим критиком Екатерины и, в особенности, Потемкина, но и он был побежден многим из увиденного.

Мы не можем следить подробно за этой увеселительной поездкой Екатерины, но должны отметить ее наиболее интересные дальнейшие моменты. В Херсон Екатерина въехала в великолепной колеснице, в которой сидела с Иосифом II и Потемкиным. Крепость, арсенал с множеством пушек, три готовых на верфях корабля, несколько церквей, красивые здания, купеческие суда в порту – вот что увидели изумленные путники на месте, где 7 – 8 лет перед тем была лишь пустынная степь. Восторг государыни не знал пределов, хотя ее, так сказать, ввезли в этот город “парадным ходом”, между тем как Иосиф II и другие спутники ее, шныряя по закоулкам города и осматривая все, находили недостатки в исполнении фортификационных работ, в постройке кораблей и т. д.

Нет? — увидев мой пораженный взгляд, уточнил Дэн, — но мы тогда именно так и решили, ведь утром не было всех троих.

Тогда Дэн и Эва предложили идти за мной. Ведь о конечном пути моего следования они уже догадались. Как ни странно, герцога и бабулю Агату уговаривать не пришлось. Бабуля выразила живейшее участие в моей судьбе и стремилась сделать все, чтобы «спасти деточку от монстров» — как она выразилась. Я представила бабулю Агату, спасающую меня от Гастура, и невольно улыбнулась. Как же я успела по ней соскучиться. По всем ним.

Чудная природа Крыма, великолепное Черное море, ласкающий, нежащий воздух, роскошные горные панорамы еще сильнее подействовали на государыню. Ее письма отсюда к Гримму и другим лицам полны дифирамбов волшебнику Потемкину. В Бахчисарае она написала похвальные французские стихи в честь князя, рифмы и достоинства которых не соответствовали высокому положению автора. Со времени въезда в Тавриду экипаж Екатерины окружала блестящая татарская гвардия, составленная Потемкиным из родовитых мурз. Их яркие костюмы и джигитовка приводили в восторг даже скептика Иосифа П. Но, кажется, самое эффектное зрелище было в Инкермане. В специально построенном для императрицы дворце во время обеда вдруг отдернули занавес, закрывавший вид с балкона; как бы по мановению волшебного жезла мурзы и казаки рассыпались в стороны, и зрители увидели великолепную Севастопольскую гавань, где стояли десятки больших и малых кораблей, – зачаток славного Черноморского флота. Открылась пальба из всех пушек. Екатерина сияющая, с огненным взглядом провозглашала тосты. После обеда государыня вместе с Иосифом II поехала в Севастополь на особой шлюпке, заказанной специально Потемкиным в Константинополе и совершенно сходной с султанской. Иосиф II был в восхищении от гавани и пророчил ей великую будущность. И вот что он писал после этого: “Императрица в восторге от такого приращения сил России. Князь Потемкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают”. В числе этих ухаживателей был и сам царственный корреспондент. Для проезда из Севастополя по Байдарской долине, тогда почти целиком принадлежавшей Потемкину, была также устроена новая дорога. Нужно сказать, что князь порой не особенно церемонился с гостями. Он непременно хотел показать им в одном из своих имений двух ангорских коз необычайной красоты и повез знатных путешественников по такой убийственной дороге, что придворные экипажи оказались значительно попорченными. В Акмечети (Симферополе) путники увидели сад в английском вкусе, который все-таки успел развести князь, а в Карасубазаре, где он имел прекрасный дворец, окруженный садом, с фонтанами и искусственными водопадами, и где успел также построить дворец и для императрицы, – все были изумлены сказочным фейерверком из 300 тысяч ракет.

Они не успели пройти нескольких лиров, как их настигли разбойники, по крайней мере, так они сначала подумали. Герцог Мароне и Дэн отбивались, как могли, но двоим выстоять против десятка было нереально. К тому, же они схватили Эву и бабулю Агату, которые вместо того, чтобы скрыться в лесу, кинулись помогать парням, используя все, что попадется под руку. К счастью для них, обошлось малыми увечьями. Видимо, отметила я, у «разбойников» был приказ взять их живыми. Таким образом, моих спутников повязали без особых проблем, закинули в повозку и отвезли к уже знакомой мне деревни. Она была пуста. Видимо, ее жители так и не успели покинуть опасное место, — отметила я, ведь для того, чтобы вызвать Древнего такой силы, одной жертвы мало, а вот несколько десятков — в самый раз. Вот только не понимаю, как такое могло произойти практически на глазах у Владык, ведь до Темного мира — рукой подать. Ну, это уже их проблемы, а у меня своих полно.

Вот при какой фантастически-роскошной обстановке путешествовала Екатерина. Все это невольно напоминает нам рассказы из “Тысячи и одной ночи”.

А дальше, — продолжал Дэн, — нас разделили, и меня привязали к тому древу, где ты меня нашла. Когда появился тот страшилище, я думал, нам конец. Как ты смогла его убить?

Но наряду с панегиристами князя были и совершенные антиподы во взгляде на его деятельность и это сказочное путешествие. Неоспоримый факт, что многое в упомянутой обстановке было показное и достигнуто лишь большими жертвами. Но некоторые суровые критики “светлейшего”, к числу которых принадлежит, например, Гельбиг, рассказывают совершенно невероятные вещи: что большая часть селений, показанных на пути императрицы, были не что иное, как театральные декорации. Ей показывали несколько раз одно и то же огромное стадо скота, которое по ночам перегоняли с места на место. Вместо муки в мешках, в интендантских складах был песок и, наконец, благодаря полицейским распоряжениям, толпы людей, пригнанных издалека, украшали дорогу, по которой ехала государыня. Весьма возможно, что кое-что в ходивших рассказах и было справедливо, в особенности последнее – о “сгоне” народа. Но многое в этих рассказах, представляющее “светлейшего” только ловким шарлатаном, не может никаким образом считаться справедливым. Правда, были несомненно грустные факты: выселение татар в Турцию, запустение великолепных садов, посаженных по велениям князя, болезни и прочее. Было много широких неисполнимых начинаний, заброшенных князем (вроде знаменитого собора в Екатеринославе, который должен был на “аршинчик” превзойти вышиной могучего Петра в Риме); но все-таки нужна была его энергия, фантазия, ум и способности, нужно было, наконец, могущество князя, чтобы сделать то хорошее, что действительно было сделано в недавно еще управляемом им крае.

Вопрос Дэна чрезвычайно интересовал и меня, да, видимо, и наших гостеприимных хозяев, раз они допустили нашу встречу. Но мне надо было хоть что-то ответить.

Громадные награды и наименование “Таврический” были уделом князя после отъезда государыни, с которой он расстался в Харькове.

— Я не знаю, как я его убила, просто очень испугалась, и мало что помню. Все как во сне.

Долго еще отголоски этого путешествия звучали в России и Европе. Екатерину сопровождали многие посланники, и они в своих письмах разнесли по всем странам вести о могуществе и великолепии князя Тавриды. Но лучшею наградой ему были письма государыни, которая долго не могла забыть виденного.

— Я так испугался, когда ты упала, да еще вся в крови, Кайл вообще думал, что ты мертва. Первый раз видел у него такое лицо.

“А мы здесь чванимся, – пишет она князю на возвратном пути из села Коломенского, – ездой и Тавридой, и тамошними генерал-губернаторскими распоряжениями, кои добры без конца и во всех частях”.

Из Твери: “Я тебя и службу твою, исходящую из чистого усердия, весьма, весьма люблю, и сам ты – бесценный; сие я говорю и думаю ежедневно”.

— Какое? — поинтересовалась я.

Из Царского Села: “Друг мой сердечный, Григорий Александрович! Третьего дня закончили мы свое шеститысячеверстное путешествие и с того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении места Вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении и усердии, и попечении, и порядке, Вами устроенном повсюду, и так, друг мой, разговоры наши, почти непрестанные, замыкают в себе либо прямо, либо сбоку твое имя, либо твою работу”.

— Как будто ему так же больно, как тебе.

Эти письма достаточно ясно рисуют как воспоминания Екатерины о пережитых впечатлениях во время вояжа, так и ее искреннюю и глубокую благодарность к старому другу.

Странно, особой привязанности к своей персоне я у него не замечала. Наоборот, мне казалось, что для него будет проще видеть меня мертвой.

Но за этой, начавшейся тяжелым прологом работ, поглотившей немалые жертвы людьми и деньгами, веселой и великолепной поездкой Екатерины последовал трагический, кровавый финал: новая война с Турцией, в которой Потемкину пришлось играть роль полководца. И мы видим, что этот баловень счастья, почти не знавший неудач и все легко приводивший в исполнение, при неуспешном начале кампании испытывал страшное уныние и готов был отказаться от многого, что, несомненно, составляло его лучшие дела.

— Кстати, а где он? Я его давно не видела.

— Мы тоже. Да мы вообще здесь никого не видели. Нас поселили в деревне, недалеко от замка и сказали, что к тебе нельзя, ты болеешь. Сколько раз мы просили пустить нас к тебе, но они отказывались.

— Они? Вы общались с кем-то конкретно?

Утомило ли бремя лет “светлейшего” и парализовало его душевные силы, или он начал ясно понимать неосуществимость своего широкого плана, но только мы видим, что Потемкин в первые месяцы войны обнаруживал страшную нерешительность и отчаяние. И тогда нам представляется трогательное зрелище: Екатерина, старая годами, но бодрая духом, в ласковых задушевных письмах вливает свежую энергию в душу тоскующего и отчаявшегося громадного ребенка, – как называли Потемкина некоторые современники.

— Да, его зовут Владыка Велим. Такой высокий, светлый тип, улыбается тебе, а по глазам видно — убил бы, — вставила Эва.

— Просто, достали мы его здорово, а Эва на него накинулась, с криками, что он тебя убил, и хотела ему выцарапать глаза и оторвать… уши.

Глава VI. Очаков, Петербург и Измаил

— Да, опасная затея, Владыкам…уши отрывать, — согласилась я, подумав, как же плохо я влияю на детей. Точно своих заводить не буду, а то еще вырастет монстрик какой-нибудь, учитывая мои способности, характер и тягу к насилию.

Отношения с Турцией. – Манифест о войне. – Первые неудачи. – Отчаяние князя. – Ободряющие письма государыни. – Первые успехи. – Приказ эскадре Войновича. – Победа при Кинбурне. – Нетерпение по поводу Очакова. – Князь жалеет солдат. – Байрон о Потемкине. – Пиры князя. – Штурм Очакова. – Лютый мороз. – Громадная добыча. – Радость по поводу взятия Очакова. – Пышная встреча князя. – Стихи Екатерины. – Проявления силы князя. – Выезд из Петербурга. – Знаменитые победы. – Роскошь Потемкина. – “Тебе, Бога, хвалим” с пушками. – Новый роман старого селадона. – Переговоры о мире. – Сцены в ставке князя. – Письмо Чернышева. – Штурм Измаила

— А сам то хорош, — не сдержалась наша малышка. Хотел прирезать того противного Владыку, что был с ним, ржавым ножом.

Наши отношения с Турцией давно уже были натянутыми. Потеря Крыма и других владений на берегах Черного моря, демонстративная деятельность и нескрываемые планы Потемкина, организовавшего армию, строившего флот, собравшего массу артиллерийских снарядов и оружия во вверенной ему стране, – все это раздражало турок. А путешествие Екатерины принято было за вызов. Послы иностранных держав – английский, французский, прусский, кроме представителя нашего союзника Иосифа II, которым было неприятно возвышение России и возможность завладения Черным морем и Константинополем, – поддерживали задор турецкого правительства. Все это не могло привести к мирным отношениям, и 13 августа 1787 года, вскоре после отъезда Екатерины, наш посланник в Константинополе, Булгаков, был заключен в Семибашенный замок, а 7 сентября того же года последовал манифест о разрыве с Турцией. Началась война, сначала печальная для Потемкина, но потом завершившаяся блистательными делами: взятием Очакова, Фокшанами, Рымником, Мачином и кровопролитным, почти беспримерным в военной истории штурмом и взятием неприступной твердыни Измаила. Из секретного рескрипта Екатерины к Потемкину, относящемуся еще к концу 1786 года, видно, какими громадными полномочиями снабжался князь в вопросе отношений с турками; ему предназначалась главная роль как в ведении войны, так и в зачине военных действий. Нашему послу Булгакову было предписано представлять донесения как императрице, так и Потемкину, с инструкциями которого посол должен был сообразоваться. Без преувеличения можно сказать, что главным образом от Потемкина зависело, начинать эту войну или предотвратить ее искусной политикой или соответственными уступками. Показав блистательное состояние края государыне и ее спутникам и, может быть, сначала сам уверенный в своих силах, он, однако, когда опасность оказалась близкой, стал сомневаться в быстрой успешности кампании. Из писем и разговоров князя с императрицей видно, что ему хотелось продлить наш мир с Турцией, чтобы докончить организацию флота и армии. И осуждение истории, может быть, падет на князя за то, что он, даже сам сомневавшийся в своей готовности, действовал, однако, вызывающе и таким образом дал туркам возможность воспользоваться нашей оплошностью.

— А почему ржавым? — тупо переспросила я, совершенно не врубаясь в предмет разговора.

— А я им землю рыл, помнишь, когда мы сундук с найденным тряпьем прятали, а почистить забыл. Вот и заржавело лезвие. А тому типу все равно не поздоровится.

Как бы то ни было, война началась, и первые ее шаги оправдывали взгляды скептиков-современников на деятельность “светлейшего”: у него количество войск и их вооружение оказались в блестящем виде больше на бумаге, чем в действительности: не хватало ни снарядов, ни провианта, ни годных для флота людей.

Я уже приготовилась задать вопрос о личности «противного Владыки», как дверь снова открылась, пропуская стража, видимо, это он весь наш разговор топтался у камеры с изяществом слона.

Из писем Потемкина при начале войны видно, какой упадок духа он испытывал и какое отчаяние им овладевало. Вызвав к жизни колоссальный греческий проект, он при самом начале осуществления этого плана стал сомневаться в его успешности. Князь хотел сдать начальство над войсками Румянцеву, командовавшему украинской армией, приехать в Петербург, удалиться от дел и жить частным человеком; доходило даже до того, что он предлагал вывести войска из Крыма и таким образом почти уступить блестящее свое приобретение Турции. Все эти душевные движения были вполне в характере князя: горячий и пылкий, он мог наметить громадный план; мог приводить его в исполнение, когда приходилось тратить колоссальные средства и жертвы безответными людьми родины, давно уже тогда привыкшей приносить их. Но неодолимое упорное препятствие, которого он был не в состоянии победить, сначала приводило его в бешенство и раздражение, а потом сменялось глубокой горестью и апатией. Тогда он мог только служить молебны и почти плакать в своих письмах к государыне. Может быть, тут уже сказывались и почтенные годы князя, которому жизнь от пресыщения могла казаться тяжелой обузой, и ничто его уже не способно было горячо занимать. Екатерине, как мы говорили, приходилось вливать бодрость духа в этого колоссального ребенка. “Оставь унылую мысль, ободри свой дух”, – пишет ему испытанный друг. После отчаянного письма “светлейшего” о страшном вреде, принесенном бурей эскадре Войновича, постройка которой стоила стольких забот наместнику и стольких жертв родине, она пишет:

— Пора, — угрюмо бросил он, и посмотрел на меня, не скрывая ненависти.

“Сколько буря была вредна нам, авось либо столько же была вредна и неприятелю; неужели, что ветер дул лишь на нас?.. Ты упоминаешь о том, чтобы вывести войска из полуострова... Я надеюсь, что сие от тебя письмо было в первом движении, когда ты мыслил, что весь флот пропал... Приписываю сие чрезмерной твоей чувствительности и горячему усердию; прошу ободриться и подумать, что добрый дух и неудачу поправить может. Все сие пишу к тебе, наилучшему другу, воспитаннику моему и ученику, который иногда и более еще имеет расположения, чем я сама, но на сей случай я бодрее тебя, понеже ты болен, а я – здорова... Ни время, ни отдаленность и ничто на свете не переменят мой образ мыслей к тебе и о тебе...”

— Никуда мы отсюда не уйдем, — встрепенулась Эва, вцепившись в меня руками, как тисками, — мы вам ее не отдадим.

Императрица не теряла веры в Потемкина и все повторяла, что был бы лишь князь здоров, тогда все пойдет ладно.

— И скажи Велиму, добавил Дэн, что мы больше не будем сидеть в той хижине без Анны.

Так задушевно писала государыня к отчаявшемуся князю, и такие письма должны были пробуждать в нем бодрость духа.

Страж усмехнулся, доставая короткий меч:

Скоро, впрочем, дела настолько поправились, что ненавистники князя должны были умолкнуть.

— А ну-ка детки, брысь отсюда.

Мы не можем подробно следить за этой войною, что завело бы нас далеко за специальные пределы очерка. Но мы должны отметить ее главнейшие эпизоды, обрисовывающие положение дела, а также представляющие дополнительные черты к обрисованному нами в главных контурах характеру полководца.

— И не подумаем.

Мне пришлось вмешаться:

Отметим прежде всего отношение к войне главных персонажей – Потемкина и Екатерины. Потемкин, надеясь на свой Черноморский флот, приказал контр-адмиралу Войновичу “произвести дело – хотя бы всем погибнуть”, – сказано в его ордере, – “но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявить всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы всем пропадать...” А императрица, после того как получила от князя известие о намерении его покинуть армию, выражалась таким образом: “Честь моя и собственная княжая требуют, чтобы он не удалялся в нынешнем году из армии, не сделав какого-либо славного дела, хотя бы Очаков взяли...”

— Эва, Дэн, обещаю, со мной все будет хорошо, я смогу за себя постоять. Но сейчас вы должны уйти. Так надо. Я вас найду сама, и мы поговорим.

Эскадру Войновича, как некогда знаменитую армаду Филиппа II испанского, истребили не враги, а бури. Этот печальный эпизод, как мы уже знаем, страшно поразил князя. Его отчаяние было видно из писем к императрице. Но потом произошли события, которые немного излечили Потемкина от хандры. Несколько удачных морских стычек поправили славу Черноморского флота, а неудачное нападение турок на Кинбурн, отраженное победоносным Суворовым, превратилось для нападавших в настоящее поражение. Надежды “светлейшего” воскресли. Но все-таки его оборонительные действия и отсутствие наступательных приводили всех в недоумение. Цель кампании 1787 года – завладение Очаковым – не достигалась: сначала и сам Потемкин и его доброжелательница полагали, что Очаковым придется овладеть скоро, но он продержался до конца 1788 года. Государыня обнаруживала страшное нетерпение и во многих письмах спрашивала: “Скоро ли сдастся Очаков?” Многие не понимали, почему Потемкин долго не решался на штурм этой крепости. Он объяснял это желанием не терять людей в отчаянном приступе, а довести крепость до сдачи блокадою.

Дети еще немного посопротивлялись, но я настоял на своем. Проследив взглядом неохотно вышедших Дэна и Эву, я перевела взгляд на стража:

— Еще раз посмеешь им угрожать, пожалеешь!

В этом случае обнаружилась интересная черта в Потемкине. Сам несомненно храбрый и несколько раз рисковавший жизнью во время первого года этой кампании (около него свистели пули и падали ядра), он выражал искреннюю скорбь при гибели солдат. Может быть, тут сказались черты пресыщенного, изнеженного сибарита, нервы которого коробило страдание, происходившее на его глазах. Этот человек, который во исполнение своих гигантских мирных планов, распоряжаясь ими издали, уложил десятки тысяч людей, теперь жалел около себя сотни солдат и допекал гения войны – Суворова – за его смелые выходки, стоившие больших уронов.

Вот чудный куплет из байроновского “Дон Жуана” о Потемкине:

— И что ты мне сделаешь, ведьма? Испепелишь взглядом? Или может быть, зацарапаешь до смерти? — говоря это, он подходил ко мне все ближе, а я отходила все дальше. Пройдя таким образом всю комнату, я уперлась спиной о стену. Все, дальше ход закрыт. А мой собеседник явно чем-то расстроен, зол на меня и сжимает в руках оружие. Внезапно, он отбросил меч, и яростно начал:

Тогда жил муж, по силе Геркулес,Судьбою беспримерно отличенный.Как метеор, блеснул он и исчез,Внезапною болезнью пораженный,Один в степи под куполом небес...

— Знаешь, мне не нужно оружие, чтобы прикончить такую суку, как ты, — говоря это, он положил обе руки на мою шею и слегка сжал их, — не знаю, какого черта ты понадобилась этим выскочкам, да мне все равно. Ты сдохнешь прямо сейчас, — он надавил сильнее.

И этот человек, разоривший ради осуществления гигантских планов, внушенных колоссальным честолюбием, целую страну, затруднялся потерей сотен солдат при осуществлении начала своего громадного греческого проекта. Следует добавить, однако, для освещения характера Потемкина, богатого противоречиями, что и в тяжелые дни осады Очакова для развлечения скучавшего сатрапа в его главной квартире около роскошно убранной ставки гремел каждый вечер громадный оркестр под управлением Сарти, устраивались пиры и праздники – folle journee[7], тянувшиеся недели и месяцы.

Оторопев от такого напора, я совершенно растерялась. Ну не могла же я, находясь в обители Владык убивать Силой, вложенной в меня Древними. Решение пришло неожиданно. Руки рефлекторно поднялись, и я вдавила большие пальцы в глаза моему противнику. Пару секунд ничего не менялось. Упорный, гад. Потом он разжал руки и отшвырнул мое тельце к противоположной стене. Потерев глаза, и видимо, придя в норму быстрее, чем я надеялась, с рыком «Убью, сука!» ринулся на меня. Основательно ушибленная стеной, я попыталась отползти, но не успела. Этот сумасшедший догнал меня и швырнув на кровать. А дальше началось избиение младенцев. Ну почему, все мужики, которых я здесь встречаю, норовят меня ударить именно по лицу? В неудачный момент вспомнился афоризм моего мира: если уже третий муж бьет вас по морде, может дело в морде? Может и во мне, конечно, дело, но пусть сначала, хоть объяснит, что ли?

Однако медлить долго было нельзя: в Петербурге недоброжелатели князя громко говорили о его промахах, и сама императрица высказывала неудовольствие. Потемкин должен был решиться на штурм Очакова – и он решился. Князь обещал солдатам всю добычу (даже пушки и казну), которая будет взята в крепости. После страшного кровопролития Очаков был взят 6 декабря 1788 года. Стоял лютый мороз, и, по преданию, кровь, лившаяся из ран, моментально застывала. Рассказывают, что Потемкин во все время штурма, решавшего судьбу его славы, сидел на батарее, подперши голову рукой и повторяя постоянно: “Господи, помилуй!” Грабеж и кровопролитие в городе продолжались три дня. Добыча была громадна. На долю Потемкина, между прочим, достался великолепный изумруд, величиной с куриное яйцо, который он подарил государыне.

Извернувшись, я направила колено, в одно очень уязвимое место на теле мужика, и, выскользнув, подбежала к мечу и схватила его, потеряв при этом мое нехитрое убранство из покрывала. Подумав, что жизнь дороже, решила не переживать по пустякам. Метнувшись к стражу, приставила меч к его груди:

Известие о взятии Очакова произвело потрясающее действие в Петербурге: враги Потемкина должны были прикусить языки, а императрица возликовала: ее надежды на “друга и ученика” оправдались – он пристыдил своих врагов! “За ушки взяв обеими руками”, – писала Екатерина Потемкину после получения известия о взятии Очакова, – “мысленно тебя целую, друг мой сердечный... Всем ты рты закрыл, и сим благополучным случаем доставляется тебе еще способ оказать великодушие слепо и ветрено тебя осуждающим!” Забыты были все огорчения, страшные жертвы, тысячи погибших солдат, и честь князя и его повелительницы была спасена.

— У вас ко мне какие-то претензии? Так не стесняйтесь, выскажите их мне прямо сейчас.

После взятия Очакова князь, прожив некоторое время в Херсоне для распоряжений по части кораблестроения, отправился в Петербург. Вероятно, триумф Мария после победы над кимврами и тевтонами не был более великолепен, чем “светлейшего”.

Слегка придя в себя, мой противник высказал мне свои претензии. Таких выражений я не слышала уже… В общем, очень давно. А это наталкивало на мысль: откуда он их набрался.

В Петербурге готовились к пышным торжествам, ожидая князя. Последовали распоряжения об иллюминации в Царском Селе мраморных ворот, об украшении их арматурами и подписью из оды Петрова: “Ты с плеском внидешь в храм Софии!” Екатерина была уверена в дальнейших быстрых успехах Потемкина. “Он будет в нынешнем году в Царьграде”, – говорила она Храповицкому.

— Кто ты? Если я не ошибаюсь, то…

Царственная поэтесса к приезду князя написала стихи в честь покорителя Очакова:

— Верно, гадина, ты не ошибаешься. Думаешь, легко было подгадать, чтобы ты осталась одна? А тут еще эти щенки, вертящиеся под ногами. Но я тебя достану: не сегодня — так завтра, не завтра — так…

О пали, пали – с звуком, с трескомПешец и всадник, конь и флот!И сам – со громким верных плеском —Очаков – силы их оплот!Расторглись крепки днесь заклепны,Сам Буг и Днепр хвалу рекут.Струи Днепра великолепныШумняе в море потекут.

— Послезавтра, — закончила я за него, — не трудись, общий смысл мне ясен. Вот только не могу понять за что? Ты ведь с Земли, — я увидела, как он дернулся. Клинок оцарапал ему кожу, пока только слегка, — я жду, и почти теряю терпение.

Сохранилось много воспоминаний об этой поездке героя Очакова, рисующих как интересные бытовые черты того времени, так и то униженное поклонение, которое проявляли все в России по отношению к могущественному князю. В городах, в дни ожидания “светлейшего”, по целым суткам звонили в колокола, огромные толпы народа выходили далеко на дорогу для встречи его; все власти,с губернатора до мелких чиновников, затянутые в мундиры, трепетно ждали князя. А он, могущественный сатрап, проходил среди этой раззолоченной, склонявшейся перед ним толпы, небрежно, не говоря ни с кем ни слова и часто не отвечая даже кивком головы на подобострастные поклоны окружающих.

Вдруг он замер, казалось, что он успокоился. Вот только глаза — в них была такая ненависть, такая боль, что мне стало не по себе. Он смотрел на меня, не мигая минуту, две, казалось, он жаждет испепелить меня взглядом, и совсем не нагота была тому причиной. Все же, не отводя от него меча, я подняла покрывало с пола и сделала довольно неудачную попытку снова в него завернуться. Похоже, это только развеселило этого психа. Но теперь я поняла, что видимо, привлекла совсем не нужное мне внимание.

В воспоминаниях одного современника, видевшего в эту поездку князя в Харькове, рассказывается:

— Итак, продолжим, — стараясь, снова привлечь внимание моего психа к моему убийству и отвлечь от меня самой, — начала я, — ты пришелец, как и я. Тогда я не понимаю, откуда столько ненависти. Почему ты хочешь моей смерти? Владык — понимаю, Древних — тоже. Но ты???

“На другой, по приезду, праздничный день ожидали князя в собор. Светлейший пришел уже после “Достойно” и остановился не на приготовленном для него седалище под балдахином, а с правой стороны амвона, посреди церкви; взглянул вверх, во все четыре конца. “Церковь недурна”, – сказал он вслух губернатору Кишенскому, вслед за тем одной рукой взял из кармана и нюхнул табаку, другой вынул что-то из другого кармана, бросил в рот и жевал; еще взглянул вверх; царские врата отворялись; повернулся в экипаж и уехал. Был он с ног до головы в таком виде: в бархатных широких сапогах, в венгерке, крытой малиновым бархатом с собольей опушкой, в большой шубе, крытой шелком, с белой шалью около шеи, с лицом, по-видимому, неумытым, белым и полным, но более болезненным, чем свежим, с растрепанными волосами на голове; показался мне Голиафом”.

— Считаешь, что у меня нет причин. Ты еще более глупа, чем я рассчитывал. Ты. Причина смерти нашего мира. В тебе сила, которую отняли у него и отдали тебе! Они погибли, а ты жива. Ходишь, дышишь, радуешься жизни. Но какой ценой? Ты недостойна жить. И я убью тебя все равно.

“Голиаф” прибыл в Петербург 4 февраля 1789 года вечером, по иллюминированному пути от Царского Села до самой столицы, и занял свое обычное помещение в Эрмитаже. Екатерина, желая особенно почтить князя Таврического, предупредила его представление и сама первая посетила его. Не будем говорить о том, какие сцены тогда происходили в Петербурге и какое могущество представлял князь, заслонивший своей колоссальной фигурой мелкую придворную толпу. В честь “светлейшего” давали балы, и весь город перебывал у него с нижайшими поклонами. Еще раньше он получил за Очаков Георгия I степени, – отличие, дававшееся обыкновенно только высочайшим особам; но теперь на него вновь пролились неслыханные награды от благодарной императрицы.

До этого момента, я никогда не задумывалась, а кем бы сочли меня люди из моего мира. Одной из причин было то, что я не рассчитывала встретить кого-то здесь, в этом мире. И вот встретила. И узнала. Меня считают виновной в уничтожении Земли, а я не могу даже оправдаться, потому, что сама так считаю. И любая попытка с моей стороны, выглядела бы лживой и не искренней. Ну что ж, этот человек ведь не успокоиться, пока не доведет начатое до конца. Я бы и сама не успокоилась. К тому же я полностью разделяла его ненависть к себе.

Во всем была видна могучая рука Потемкина за это время пребывания его в Петербурге: в ходе дел с Швецией, Польшей и Пруссией. Его влияние на государыню и доверие последней к победоносному вождю выразились яснее всего в том факте, что Потемкину были поручены обе армии: украинская – Румянцева и екатеринославская, так что он явился полководцем всех военных сил на юге и юго-западе. Знаменитый и несправедливо обиженный Задунайский уехал в свою малороссийскую деревню.

Я опустилась перед ним на колени и протянула ему меч, лезвием к себе. Сама понимала, как глупо это выглядит: я, завернутая в покрывало, придерживая его одной рукой, протягиваю тяжелый меч своему предполагаемому убийце. Но что-то мне подсказывало, что я должна поступить именно так.

Потемкин выехал из Петербурга 5 мая 1789 года. Он не предчувствовал, что это пребывание в столице являлось последним триумфом и что скоро его звезда должна была померкнуть. Но он уезжал как триумфатор, могущественный более чем когда-нибудь, сопровождаемый на пунктах своих остановок ласковыми, задушевными письмами императрицы, жалевшей о его нездоровье и надеявшейся на его дальнейшие подвиги, долженствовавшие возвестить всему миру о “Минерве” и ее достойном сподвижнике. Посылая ему, например, медали с его портретом, она писала: “Я в них любовалась как на образ твой, так и на дела того человека, в котором я никак не ошиблась, зная его усердие и рвение ко мне и к общему делу, совокупленно с отличными дарованиями души и сердца”.

Он удивленно на меня посмотрел, видимо проверяя, серьезно ли я это затеяла. Взяв меч и встав с пола, он остался стоять в нерешительности. Я по-прежнему стояла перед ним на коленях. Конечно, так просто убить, когда враг оказывает сопротивление, наносит удары в ответ, и куда труднее, вот так, взмахнуть мечем, зная, что победа — вовсе не твоя заслуга, а просто бездействие врага. Я замерла в ожидании, он тоже. Похоже, я его озадачила. Может, желание избавиться от землячки не было таким уж острым, или он сомневается в своем решении?

Этот год, 1789, как известно, ознаменовался блестящими военными делами русских армий на юге: взятием Бендер, Фокшанами, занятием Аккермана и знаменитой победой Суворова при Рымнике. Мы должны отметить то обстоятельство, что князь оказался благородным и благодарным по отношению к Суворову, хотя впоследствии между ними происходили размолвки. Он писал Суворову: “Объемлю тебя лобызанием, искренними и крупными словами свидетельствую свою благодарность!” Он просил Екатерину наградить знаменитого полководца беспримерно щедро.

Внезапно, дверь с грохотом отворилась, и в камеру вбежал Кайл. За ним следовало еще несколько человек. Одного из них я узнала по описанию Эвы: высокий блондин с убийственным взглядом голубых глаз. Второго я видела перед тем, как потерять сознание: громадный, темноволосый, небритый, в общем, зверская наружность. Если у Владыки Велима взгляд пугал, то у темного Владыки он просто замораживал. Я поняла, что он мне напоминает: так на меня смотрел Гастур, когда убивал Запредельным Ветром. Надеюсь, этот Темный не обладает ничем запредельным, иначе мне здесь придется совсем туго, но недолго.

В голове мелькнула мысль: а кому, собственно говоря, на помощь они пришли? Кайл сделал шаг в мою сторону, и я почувствовала длинную царапину на шее.

Крупные дела делали для Потемкина его талантливые полководцы: Суворов, князь Репнин, Ушаков и другие, а сам “светлейший” провел часть кампании 1789 и почти всего 1790 годов вдали от военных действий. Он жил в Дубоссарах, а затем в Яссах и Бендерах. Ставка его была необычайно великолепна, вокруг нее был посажен полковником Бауэром сад в английском вкусе. На полях битв лилась кровь, раздавались стоны и свирепые крики, а у князя царили невиданные роскошь и веселье. Сарти с двумя хорами музыки ежедневно забавлял публику. Около Потемкина вился рой красавиц, ставились балеты, происходили балы, праздники, театральные представления. Сарти положил на музыку победную песню: “Тебе, Бога, хвалим” – и к ней была прилажена батарея из десяти пушек, которая по знакам стреляла в такт, а когда пели “Свят, свят”, тогда из орудий производилась скорострельная пальба. Музыка во вкусе “светлейшего”!

— Стой, или я прирежу ее, — крикнул страж.

К этому времени относится крайне интересный роман Потемкина, этого пятидесятилетнего селадона, пылкость чувств которого не остывала с годами. Но этот роман, кажется, не отличался теми грубыми реалистическими чертами, как прежние похождения князя. Может быть, утомленная и пресыщенная наслаждениями душа князя жаждала теперь платонического, идеального, что проглядывает в переписке его с новой избранницей. Это была Прасковья Андреевна Потемкина, жена внучатого брата “светлейшего”, П. С. Потемкина, урожденная Закревская. Замечательная красавица, она зажгла такое пылкое пламя в сердце “светлейшего”, что он, наполненный этой привязанностью, все забывал: и славу, и дела, и кровавые сцены войны. Вот коротенькие выдержки из посланий князя к этой женщине, все письма к которой были одинаково горячи и восторженны.

— Остановись, Коннор, не делай этого, — Кайл стал, и посмотрел на меня, проверяя все ли в порядке, — опусти меч, — мы просто поговорим.

— Хватит, наговорились уже. Ты бегал за ней целый месяц, а когда нашел, даже не тронул.

“Жизнь моя, – писал старый грешник, – душа общая со мною! Как мне изъяснить словами мою к тебе любовь, когда меня влечет к тебе непонятная сила, и потому я заключаю, что наши души с тобою сродны... Нет минуты, моя небесная красота, чтобы ты выходила у меня из памяти! Утеха моя и сокровище мое бесценное, – ты дар Божий для меня... Из твоих прелестей неописанных состоит мой экстазис, в котором я вижу тебя перед собой... Ты мой цвет, украшающий род человеческий, прекрасное творение... О если бы я мог изобразить чувства души моей о тебе!”

— Неправда, — нашла нужным я возразить. Тронул, еще как, и похлеще тебя, между прочим, вспоминая мое «спасение» от Древних.

Вот каким пылким и нежным Ромео бывал этот страшный человек, заставлявший трепетать перед собой народы! Мы утомили бы читателя перечислением благодарственных писем императрицы к князю, всех наград, почестей, подарков, сыпавшихся на него в это время. Упомянем лишь о стоившем огромных сумм бриллиантовом лавровом венке, присланном Екатериной Потемкину за занятие Бендер. Это были необычайные милости, и это время представляло, кажется, апогей могущества и славы великолепного князя Тавриды.

— А ты вообще, заткнись, — возмутился этот псих. Между прочим, я тебя убить собираюсь.

Но уже в письмах государыни можно было бы усмотреть и маленькую черную тучку, которая постепенно разрослась в грозную для князя тучу...

— Я уже поняла это, и стою тут, в ожидании, когда же это произойдет. Не тяни. А то мне как-то не удобно. Перед высокими гостями полуголой на коленях стоять.

Несмотря на то, что князя ждали в Петербурге по окончании осенних военных действий и для него были приготовлены великолепные апартаменты во дворце, он, однако, не поехал в столицу в 1789 году.

Зря я это, конечно, сказала. Опять внимание было сосредоточено на моем наряде. Три пары глаз опустили их на меня, четвертая, на лице Кайла, пораженно расширилась.

— А что это ты здесь делаешь в таком виде, позволь тебя спросить?

Хотя победы кампании этого года и были блестящи, но положение войска и разоренной страны являлось таким тяжелым, что Потемкин не скрывал уже сам этого перед государыней, которая начинала думать о мире. И 1790 год был посвящен переговорам об этом. Зимой 1789 – 90 годов военных действий не происходило, а князь проживал, как мы сказали ранее, с невиданною роскошью в Яссах, а затем в Бендерах, где у него дежурил целый штаб красавиц: Потемкина, де Витт, Гагарина, Долгорукая и другие. Тут-то происходили те гомерические пиры и безумно расточительные выходки князя, удивлявшие современников, и легендарные сказания о которых перешли к потомству. Здесь гремел оркестр Сарти из 300 человек, грохотали орудия при тостах за красавиц, раздавались дамам во время десерта целыми ложками бриллианты. Ухаживая за Гагариной, князь, по причине ее беременности, обещал этому новому предмету страсти собрать мирный конгресс в ее спальне. Отсюда летали курьеры за башмаками и лентами для дам в Париж. Здесь же раз произошла сцена, испугавшая присутствовавших. Слишком вольно обращавшийся с женщинами Потемкин однажды после обеда у себя, в большом обществе, схватил княгиню Гагарину за талию, та ответила ему пощечиной. Взбешенный сатрап встал и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Гости похолодели от ужаса. Но у князя нашлось достаточно такта, чтобы отнестись к этому как к невинной шутке: немного погодя он, улыбающийся, вышел из кабинета и преподнес Гагариной в знак примирения дорогую безделушку.

— Позволяю. Не видишь — меня убивают. А в такие моменты особо не задумываешься о приличиях. И вообще, — я подняла взгляд на убийцу, — либо заканчивай, либо катись отсюда, не видишь — сколько зевак собрал? В конце концов, это просто не прилично.

Приведем, кстати, рассказ о происшедшей здесь же сцене, характеризующей заносчивость и грубость, порой обнаруживавшиеся в князе при совсем неподобающей обстановке и даже с лицами, за женами которых он ухаживал. Потемкин как-то за парадным обедом стал бранить одного из своих генералов – Кречетникова, – а князь Долгорукий защищал бранимого. “Светлейший” до того рассердился, что схватил Долгорукого за Георгиевский крест, стал его дергать и сказал:

Владыки, названные зеваками возмущенно зашумели, а несостоявшийся убийца, наконец, то опустил меч.

– Как ты смеешь защищать его? Ты, которому я из милости дал сей орден, когда ты во время Очаковского штурма струсил!

В общем, трагедия закончилась фарсом, чего и следовало ожидать. И ведь как удачно вбежали спасать. Жаль Коннора, его чувства, в отличие от большинства здесь присутствующих, действительно были искренними. Да, хотел убить, да не смог. И без всяких интриг, соглашений и прочей грязи. Воистину, начинаешь ценить людей, когда представляется возможность сравнить их с чем то другим. С кем-то другим.

Встав из-за стола, князь, однако, вскоре подошел к находившимся тут австрийским генералам и сказал:

– Извините, господа, я забылся! Я с ним обошелся так, как он заслуживает.

Когда подоспевшая охрана увела Коннора я, наконец, то обратила внимание на собравшуюся в моей камере аудиторию. Итак, Кайла я уже знала, а теперь хотелось пристальнее рассмотреть двух других.

Страшно чувственный князь не довольствовался имевшимся у него в ставке гаремом красавиц: ему нужны были новые и новые, как Дон Жуану, жертвы. Вот, например, характерная выдержка из письма (относящегося к более позднему времени) графа Чернышева из лагеря под Измаилом:

Номер один: небезызвестный мне Владыка Велим. Наверное, где-то глубоко в душе, человек неплохой, то есть Владыка не плохой. Где-то очень глубоко. Надо бы его попытаться прочитать, да и перед Кайлом у меня есть обязательство, и самой интересно, что же это за тип. К слову сказать, теперь я понимаю, что хотела сказать Эва, когда говорила о нем. Неприятный тип, опасный, а еще явно мой враг. И вряд ли успокоится, пока не завершит задуманное. Уверена, сегодняшнее происшествие с Коннором — его рук дело. Хотя, возможно, не только его, — промелькнуло в голове, когда я, наконец, то обратила внимание на последнего участника событий.

“Кроме общественных балов, бывающих еженедельно по два-три раза, у князя каждый день собирается немноголюдное общество в двух маленьких комнатах, великолепно убранных; в оных красуется вензель той дамы, в которую князь влюблен. Там бывают одни приглашенные... Впрочем, Бог знает, чем все это кончится, ибо ждут Браницкую, и уже послан офицер встретить ее. Г-жа Л. должна немедленно приехать и везет с собою молоденькую девушку, лет 15 – 16-ти, прелестную, как амур...”

Номер два: имя пока неизвестно, но и так ясно, что Владыка, огромной силы. Готова поклясться: именно он пытался влезть мне в мозги совсем недавно. Ну, надо же, и совести хватило, чтобы завалиться ко мне. Хотя, какая совесть, он же Владыка, а для них эта категория, видимо неизвестна. И смотрит как-то странно, как будто вивисекцию проводит, без наркоза.

Старания князя, давно, вероятно, разочаровавшегося в скором осуществлении крупных планов о мире, не увенчивались успехом. Конечно, мир, после таких блестящих успехов русского оружия, должен был бы быть почетным для нас; между тем, Порта, вероятно подзадориваемая иностранными державами, не особенно спешила вести переговоры и делать уступки. Нужно было сломить упорство Турции и взять ее последний оплот на театре войны – твердыню Измаила. Для совершения этого дела, конечно, лучше всего было назначить Суворова.

Отвлек меня от размышлений Кайл: потеряв надежду добиться от меня хоть какого-то ответа на вопрос, который я не слышала, сжал мои плечи и легонько встряхнул. Да что ж за привычка у этих обитателей Темного мира: вечно хватать, без спросу, что попадет под руку, то есть меня.

Взятие Измаила считается самым знаменитым эпизодом кампании 1790 года и одним из беспримернейших в истории. Недаром оно вдохновило гений Байрона, посвятившего ему столько чудных строк в “Дон Жуане”. Сначала князь надеялся, что крепость сдастся без кровопролития. Но этого не произошло, и решено было штурмовать ее. Все авторитеты того времени полагали, что это страшное дело невозможно. Существует предание, что Потемкин, когда штурм уже был решен, устрашенный опасностью неудачи, предоставил Суворову свободу не отваживаться на приступ. Есть и совсем легендарный рассказ о том, чем вызвано решение князя одним ударом покончить с Измаилом. Говорят, что, когда ему де Витт, гадая на картах, сказала, что Измаил сдастся через три недели, Потемкин ответил с улыбкой: “Я умею гадать лучше вас!” – и в ту же минуту послал Суворову приказ взять Измаил во что бы то ни стало приступом.

Наконец, я соизволила сфокусировать на нем свой взгляд и расслышала вопрос:

— Как ты могла так рисковать? Он же тебя чуть не убил. Ты что, совсем с ума сошла, или я из тебя остатки ума выбил? Почему не закричала, не позвала на помощь? В конце концов, ты могла применить Силу, это же самозащита, никто бы тебя не осудил.

Как бы то ни было, Суворов поспешил к стенам Измаила и, встретив уже отступавшие войска, вернул их на прежние позиции. 3 декабря он сам вновь разместил их. Четыре дня прошли в безуспешных переговорах с сераскиром о сдаче. А утром 11 декабря 1790 года Суворов рапортовал Потемкину: “Нет крепче крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падший перед троном Е. И. В. кровопролитным штурмом. Нижайше поздравляю Вашу Светлость”.

— А вот с этого момента, прошу, поподробнее. А то ведь я мало что поняла. Значит я, спасая свою жизнь, обязана была испепелить этого несчастного, так, по-твоему?

Страшное и невозможное дело совершилось. Курьером к государыне об этом новом подвиге войск был отправлен Валериан Зубов, брат Платона.

— Конечно, ты имела на это право.

Мы избавляем читателя от изображения подробностей этого свирепого штурма, где люди превратились в зверей и дрались до остервенения; приведем только несколько прекрасных строк из байроновского “Дон Жуана”:

— И что потом? Как бы я объяснила тем двум добрым молодцам у тебя за спиной, которые так и ждут удобного случая, чтобы расправиться со мной, что я, видите ли, просто защищалась? А может, и объяснять ничего не надо было. Это ведь так удобно, убить убийцу бедного, невинного Коннора, которая просто обезумела, и начала нападать на людей? Или скажите, что я ошиблась, а, господа Владыки? — обратилась я, прежде всего к Велиму, но смотрела на Темного, понимая, что именно он здесь главный.

Над крепостью раздался крик: “Аллах!”,Зловещий грохот битвы покрывая,И повторился он на берегах;Его шептали волны, повторяя;Он был и вызывающ, и могуч,И даже, наконец, из темных тучСвятое имя это раздавалось;“Аллах, Аллах!” повсюду повторялось.Сдавался шаг за шагом Измаил,И превращался в мрачное кладбище.Нет, не сдались твердыни Измаила,А пали под грозою. Там ручьем,Алея, кровь струи свои катила...Штыки вонзались, длился смертный бой,И здесь и там людей валились кучи;Так осенью, убор теряя свой,В объятьях бури стонет лес дремучий...

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Ты смеешь обвинять присутствующих здесь, в том, что мы пытались вовлечь тебя в ловушку, с целью убить? — О боже, у Велима прорезался голосок, и притом какой громоподобный!

Рассказывают, однако, что после этого знаменитого дела у Суворова с Потемкиным произошла размолвка.

— Вообще то ты сам это только что сказал, а я лишь намекала. Или скажешь, у меня нет повода вам не доверять?

– Чем я могу наградить ваши заслуги, граф Александр Васильевич? – спросил Потемкин героя при свидании.

Кайл стал впереди меня, закрывая широкой спиной. Как трогательно!

– Ничем, князь, – отвечал раздраженно Суворов, – я не купец и не торговаться сюда приехал; кроме Бога и государыни, меня никто наградить не может!

— Она права? Вы пытались от нее избавиться? А почему просто было не добить ее там, в деревне, когда она была при смерти? Зачем привозить ее сюда, лечить, ухаживать? Позволять мне думать, что ей ничего не угрожает. Или слово двух Владык уже ничего не стоит? Ответь мне, Дрэгон.

Этот ответ раздражил князя: он побледнел и отвернулся.

О, так Темного зовут Дрэгон, — отметила я про себя.

Перед знаменитыми пособниками Потемкина падали на юге неприступные твердыни, а там, на севере, был у князя противник, который давал себя чувствовать. Это был Зубов, влияние которого все возрастало. До князя доходили об этом точные вести, и, может быть, влияние Зубова отражалось уже на решениях государыни, которые не всегда точно соответствовали желаниям князя. Несмотря на то, что князю нужно было бы остаться на месте, так как после взятия Измаила ожидались мирные предложения Порты, и, несмотря на то, что государыне отъезд князя был не особенно желателен, Потемкин поехал в Петербург в феврале 1791 года. Это была последняя его поездка туда: сваливши твердыню Измаила, он проиграл сражение с Зубовым и нашел себе смерть в опустошенном войной краю.

— Не горячись, Кайл, — в разговор наконец-то вступил Темный Владыка, — ты права, — обратился он ко мне, — но это была не ловушка, а проверка. Допуская тебя в наш мир, мы должны были знать, что ты не представляешь угрозы для его обитателей, что даже при угрозе жизни, сможешь сдержать себя, и ни в коем случае, не применишь силу против того, кто слабее.

Глава VII. Конец потемкинской феерии

— Слабее??? — ладно, замнем для ясности, — А как на счет тех обитателей вашего мира, которые представляют опасность для меня? Учтите, моя шея еще одного Коннора не выдержит. А лицо тем более. С того раза еще синяки не сошли. И вообще, оригинальный способ у вас, господа, проверять на вшивость. Останусь, жива, обязательно перейму, авось пригодится.

Последняя поездка князя в Петербург. – Свидетельство Болотова о великих “приготовлениях” к приезду князя. – Пребывание в Петербурге. – Указания на размолвки с государыней. – Столкновения с Зубовым. – Сцена с камер-юнкером Голынским. – Праздник в Таврическом дворце. – Чудовищная роскошь этого торжества. – Слезы Потемкина. – Необходимость отъезда в армию князя. – Причины, задержавшие его в Петербурге. – Факт из письма Завадовского. – Успехи на войне Репнина. – Решительное слово Екатерины. – Отъезд князя на юг. – Последние письма государыни к князю. – Болезнь его. – “Канон Спасителю”. – Погребальные дроги в Галаце. – Предчувствия близкой кончины. – Предсмертное письмо Потемкина. – Кончина его. – Стихи Державина. – Впечатление от смерти князя. – Отчаяние императрицы. – Отзывы современников. – Характеристика князя государыней в письме к Гримму. – Наследство князя. – Его долги. – История с могилой Потемкина. – Резюме

— Давайте не будем выяснять отношения прямо здесь, — вступил в разговор Владыка Велим, — Для тебя время карантина закончено, ты свободна, разумеется, в пределах этой зоны.

— Вообще то выходить отсюда я особо не стремлюсь. Но воспользуюсь вашим любезным предложением и покину эту мрачную обитель, — я окинула взглядом камеру. А теперь господа, будьте любезны, выйдите, чтобы я, наконец, смогла одеться.

Последняя поездка Потемкина в Петербург сопровождалась теми же торжественными сценами, как и первая, после Очакова. В записках Болотова, достоверного свидетеля тогдашних времен, об ожидании князя в Серпухове, на пути к Москве сказано: “Лошади, приготовленные под него, стояли фрунтом. Судьи же вместе с московским губернатором, прискакавшим для сретения оного, были все распудрены и в тяжких нарядах”. А о приготовлениях в Лопасне тот же очевидец пишет: “Мы нашли и тут великие приготовления к приезду княжескому и видели расставленные повсюду дегтярные бочки для освещения в ночное время пути сему вельможе. Словом, везде готовились принимать его, как бы самого царя”.

К моему удивлению, они меня послушались и вышли. Странно все это, нереально. Проверка эта глупая. Ведь знаю я, что на этом все не закончится. Ни Велим, ни тот Темный так просто не отступятся от своих планов. Каких? Пока не знаю. В любом случае, за мной будут следить. И я готова пока подыгрывать, стараться вести себя безупречно, вот только, слишком тянуть мне нельзя. Я чувствую, то, что я задумала, нужно сделать как можно скорее, или вообще от этого отказаться. Но отказаться я не могу.

Вся Москва гремела и занималась князем, приехавшим туда на последние дни масленицы. Вся знать собиралась к нему, поклоняясь, как идолу. Всюду приказано было исправлять дороги для Потемкина, и императрица отправила к нему навстречу графа Безбородко.

II

Государыня ждала своего друга с радостью, вельможи же, которых он заслонял своим присутствием, с ненавистью. Среди всей придворной толпы один только не боялся предстоявшей встречи – это Зубов. Страшно честолюбивый и затаивший ненависть против Потемкина, не дававшего ему быть “первой персоной” в государстве, он, поощряемый большой партией при дворе и благоволением государыни, вздумал сломить гиганта и повторить в своей особе его величие и могущество. Борьба эта для Зубова, благодаря неизмеримым милостям государыни, кончилась успехом; но заменить Потемкина у Зубова “не хватило пороху”...

Под присмотром одного из стражей довольно хмурого вида (им тут, наверное, призы дают за особо злобную физиономию), я покинула свою камеру и поселилась в небольшой, но уютной комнатке на третьем этаже замка Норвес в крыле, где размещались воины и трое Владык. Видимо, решили держать меня всегда на виду, мало ли что? Комната меня удивила и порадовала тем, что совершенно не была похожа на средневековые апартаменты, как можно было подумать, глядя на замок со стороны. Стены обложены деревянными панелями, пол покрыт густым ковром, кровать королевских размеров и очень удобная. Балконная дверь вела на широкую террасу. Особенно меня порадовала ванная комната, оборудованная по последнему слову техники. Ясно, что Владыки не чурались прогресса и охотно пользовались изобретениями иных миров.

Встреча князя в Петербурге, куда он прибыл 28 февраля 1791 года, была необыкновенна по своей пышности. Роль его в устройстве всех тогдашних государственных дел по-прежнему была самая главная; но хотя императрица и относилась к нему по-старому благосклонно, однако порой замечалось с ее стороны как бы какое-то тайное предубеждение против князя, – вероятно, результат наветов Зубова... Князь Потемкин, по самому своему характеру, не имел особенных способностей к мелким интригам: он привык сокрушать с маху, одним ударом, но не ставил противникам подножки. И, понятно, этот Голиаф не мог терпеть совместничества во власти с Зубовым.

Мне не терпелось осмотреть и сам замок и это загадочное место, названное Темным миром, ведь до сих пор я видела только стены и потолок моей камеры. Приведя себя в порядок, я, наконец, то получила возможность впервые за месяц посмотреться в зеркало. Не знаю, кто подбирал одежду, но с размером он угадал. Более того, мне пришлись по вкусу и черные брюки, и высокие сапоги, да и темно-серая мужская рубашка была удобна и не стесняла движений. В общем, жизнь налаживалась. Встав напротив зеркала и покрутившись, я поняла, что мне нравится то, что там отражается. Я изменилась, по сравнению с прошлой жизнью. Наверное, даже самые близкие друзья сейчас меня бы узнали с трудом. Я обрела то, чего мне так долго не хватало — уверенность в себе. Да, Сила меняет человека, и мою личность изменила основательно. Лицо стало выразительнее, глаза просто сияли, как будто в предвкушении чего-то необычного. Но кто лучше меня знает, что чудес не бывает? Так чего же я еще жду от жизни?

О прямых столкновениях между соперниками не имеется данных, но слишком много было и косвенных причин, чтобы разжечь эту вражду. Державин, например, рассказывает про такой случай. Майор Бехтеев, в присутствии многих лиц, громко жаловался Потемкину на отца Зубова, который ограбил его, отняв у майора, без всякого права, деревню. Этот старый Зубов, пользуясь близостью сына к Екатерине, отличался безобразными и беззаконными действиями, возмущавшими даже тогдашнее, не особенно разборчивое общество. Потемкин защитил Бехтеева, заставив отца Зубова уладить это дело, чем, конечно, сильно задел самолюбие сына. Еще менее молодой временщик мог простить князю случай, о котором сам впоследствии рассказывал: Потемкин оказался главным виновником того, что Зубов был вдвое менее богат.

Пришла мысль, что для полной гармонии с собой нужно бы перекусить, но мысль о еде внезапно вызвала тошноту и отвращение. Попыталась вспомнить, когда я ела в последний раз и не смогла. Наверное, пока я была в отключке, по указанию Владык меня пичкали какой-нибудь гадостью, которую мой желудок не принимает. Отбросив столь неприятные мысли, я решила выйти из своей комнаты, чувствуя потребность в информации и обычное любопытство. Да и просто было интересно взглянуть на этот мир, тем более что Владыки не собирались чинить мне в этом препятствия.

– Как соучаствовала? – не поняла Софья.

Однажды императрица объявила П. Зубову, что дарит ему за заслуги имение в Могилевской губернии, заселенное 11 000 душ крестьян, но потом спохватилась, вспомнив, что имение это уже подарено Потемкину. Тогда она за столом сказала князю:

– А так-с! Может статься, что вы вместе с Минькой своего приемного папашеньку прихлопнули?

Это было странное, место, прекрасное, захватывающее дух. Я не знала точно, какое время суток сейчас за пределами зоны, но здесь было царство вечной ночи. Сквозь облака, немыслимых оттенков синего, проступало рассеянное сияние луны. Тысячи звезд посылали свой далекий свет, маня, завораживая. Само небо, казалось, излучает свет, так напоминающий мне северное сияние. Защитный купол — нет, не думаю. Просто кто-то обладал достаточной силой, чтобы переместить сюда частичку своего собственного мира.

– Продай мне твое могилевское имение!

– Что вы говорите?! – вскрикнула графиня, хватаясь рукою за висок. – Как вы смеете?!

Потемкин, догадываясь, для кого предполагается покупка, покраснел до ушей и, быстро оглянувшись, отвечал, что исполнить желание государыни не может, так как имение вчера продал – “вот ему!”, – и он указал на стоявшего за его креслами молодого камер-юнкера Голынского. Императрица, догадавшись, что Потемкин узнал ее намерение, и сильно смутившись, спросила Голынского в замешательстве:

– А так вот и смею! Дело-то очевидное, так околесицу нечего нести; будем напрямки говорить…

Замок Норвес имел вид древнего, монолитного строения, выполненного в готическом стиле. Громадные башни уходили вверх, казалось, что они касаются небес. Мне не удаль рассмотреть его изнутри во всех подробностях, просто боялась заблудиться. Решив, что сделаю это позже, и желательно с гидом, я, вышла наружу.

– Как же ты это купил имение у “светлейшего”?

– Ваше сиятельство! – вбежала испуганная Настя. – Его сиятельству графу Михаилу Андреевичу худо!…

Потемкин, предупреждая ответ, метнул мнимому покупщику выразительный взгляд, и догадливый Голынский глубоким поклоном государыне подтвердил выдумку князя Таврического.

Софья, бледная от волнения, только махнула рукой.

Просто невероятно, замок стоял в центре большого поселения, состоящего из зданий самых разных стилей и направлений. Рядом с роскошными коттеджами соседствовали небольшие домики, постройки, совершенно не приспособленные под жилье, просто сараи и походные палатки. Чуть дальше шла большая стройка. Видимо, население Темного мира росло быстрее, чем строились дома для него. Но даже эти недостроенные дома, хижины и палатки можно было с уверенностью назвать городом.

В этом поступке виден гигантский размах “великолепного князя”: он не пожалел громадного богатства, швырнув его юноше, чтоб это богатство не досталось Зубову.

– И вы осмеливаетесь мне это говорить? – подступила она к Коноплянкину.

– А отчего же и не говорить, ежели язык дан? – ответил тот, нагло, с победным видом откидываясь на спинку кресла. – Вы-то, боярыня, благодарствовать меня должны за то, что я к вам пришел, а не прямо в Сыскное, а вы разные кислые слова…

Но в этой борьбе “Голиафа” с ничтожным пигмеем много шансов было и на стороне последнего. Хотя в глазах императрицы князь и имел за собой громадные заслуги и даже подавлял ее силой своей личности, почти гипнотизируя государыню, так что она шла навстречу многим его желаниям; но он уже опускался, тогда как Зубов поднимался; Потемкин должен был вскоре уехать на юг, Зубов оставался при государыне, которая находила отраду в задушевных беседах с новым для нее человеком. Нужно еще сказать, что стареющая императрица часто в это время недомогала: ее печалило тяжелое состояние государства, измученного войнами, внешние усложнявшиеся дела и отсутствие мирных предложений со стороны Турции. А затем и в отношениях домашних к “малому двору” были недоразумения, которые расстраивали ее. И возможно, что Екатерине досаждали порой чрезмерные требования “светлейшего”; она ждала мира и спокойствия, и ее пугали новые осложнения. Как бы то ни было, но придворная хроника того времени сохранила рассказы о многих размолвках этих двух крупных персонажей прошлого века за последние дни их встреч. Слышали мрачный голос князя, замечали некоторые публично выраженные знаки недовольства государыни “светлейшим”. Но, конечно, общий тон отношений Екатерины к своему возвеличенному другу оставался по-прежнему благосклонным: на него сыпались милостивые знаки внимания, награды и подарки.

– Вам что нужно? Денег? – чуть не кричала Софья. – Так ничего вы не получите, ничего!

Сам город, располагающийся на возвышенности, со всех сторон окружал лес и горы. С того места, где я стояла, нельзя было рассмотреть цвет листьев на деревьях, но я и сейчас не была уверена, что он только зеленый. Скорее темно-синий, переходящий в зелено-голубой. А еще ели, насыщенного серо-голубого цвета. Этот мир заставлял себя чувствовать такой маленькой, хрупкой и уязвимой. И звуки, которые раздавались в темноте. Это совсем не напоминало звуки ночного леса. Птицы пели по-утреннему бодро, как будто их совершенно не смущала темнота. Под ногами тоже кипела жизнь. Что-то сновало, бегало, шуршало, и заставляло задуматься — а так ли я хочу видеть обитателей местной флоры. Отдаленный шум воды погнал меня вперед, и, пройдя с полчаса, я вышла к лесному водопаду. Бурный, стремительный поток падал, казалось прямо с темных облаков. Само небо с тысячами звезд, отражалось в воде, придавая ей цвет серебра. Темный лес, подступавший к воде со всех сторон, сочетал в себе вековые дубы, ели, клены, и еще десятки видов растительности, о названии которых ничего не упоминалось даже в книге Майрос. Чуть пониже, ближе к воде, почти у кромки раскинулись заросли кипариса и чего-то похожего на папоротник, но с мелкими острыми листьями.

28 апреля 1791 года дан был Потемкиным великолепный праздник во вновь подаренном ему императрицей Таврическом дворце, затмивший своей чудовищной роскошью прежние пиры этого мота. Праздник этот – лебединая песнь “великолепного князя Тавриды” – был фантастической сказкой, выхваченной из воображения какого-нибудь необузданно восторженного поэта. В несколько дней перед дворцом, по повелению “светлейшего”, образовали большую площадь, простиравшуюся до самой Невы: снесли заборы и здания, расчистили место. Воздвигли триумфальные ворота и устройства для иллюминации. На образовавшейся площади предполагалось празднество для народа: были расставлены закуски, медовый квас, пиво, сбитень, а также и развешаны подарки – сапоги, шляпы, кушаки и пр. Но, увы! То, что предназначалось для забавы народа, окончилось для него печально: празднество должно было начаться в момент прибытия государыни, но народ раньше этого накинулся на выставленное для него угощение. Потребовалось вмешательство полиции, и произошло нещадное избиение толпы.

– Напрасно-с! Большие хлопоты для вас выйдут, – хладнокровно заметил Коноплянкин. – Слышите, супруг, кажись, вас зовет…

– Софья, Соня! – донесся издалека глухой, страдальческий стон. – Софья, приди… Худо мне!

Внутренним устройством дворца и выработкой программы праздника занимался сам князь. Как размеры здания, так и груды наполнявших его сокровищ давали возможность осуществить безудержно разыгравшуюся фантазию Потемкина, которого, притом, нельзя было упрекнуть в отсутствии художественного вкуса. Какие долгие толки в России и за границей оставил по себе этот невозможно богатый праздник, – этот апофеоз роскоши и могущества “великолепного князя”, обошедшийся, как рассказывают, в полмиллиона рублей!

Я остановилась на самом краю обрыва. В нескольких метрах подо мною бурлила вода, за моей спиной простирался лес и горы. Здесь, находясь наедине с этим лесом, и водопадом, смотря на звездное небо, я ощущала себя почти счастливой. Почти. Для полного счастья не хватало уверенности в завтрашнем дне и чувства покоя. Мне хотелось остаться здесь навсегда и никогда не возвращаться в замок. Интересно, частичку чьего мира я сейчас созерцала? Империи Квазар — не похоже, хоть растительность и была отдаленно, похожа, но все же, вряд ли в условиях полной и постоянной тьмы она бы сияла таким буйством оттенков, как то, что я вижу перед собой.

Графиня даже не услыхала его.

Говорят, что для иллюминации скупили весь воск в Петербурге и за ним, кроме того, был послан еще нарочный в Москву. Одного этого материала было куплено на 70 тысяч рублей, убранство зал, коридоров и приемных представляло смесь азиатской роскоши с европейским изяществом. Более двухсот люстр, кроме имевшихся во дворце, было взято напрокат в лавках. Особенным великолепием поражали две громадные залы, разделенные колоннадой. Первая – танцевальная – была украшена зеркалами, вазами, люстрами и печами из лазурного камня; в другой князь устроил огромный зимний сад, в котором, для большего эффекта, расставлены были колоссальные зеркала, обвитые зеленью и цветами. Эти зеркала отражали огни роскошной иллюминации. В саду высился храм с жертвенником, на котором стояла статуя Екатерины из паросского мрамора с надписью – “Матери отечества и мне премилосердной”; кроме того, имелись и жертвенники “благодарности” и “усердия”. На лужайке сада стояла пирамида, оправленная золотом, осыпанная драгоценными камнями и украшенная вензелем монархини. В глубине сада виднелся грот, на стенах и карнизах зал красовались надписи: “Екатерине Великой”, “От щедрот Великия Екатерины” и др. Чудные гобелены, сотни картин редчайших мастеров и драгоценные ковры в громадных количествах украшали эти баснословные чертоги. Тут были разные диковинки и чудеса, собранные за громадные деньги экстравагантным князем: золотой слон с великолепными часами, павлин, драгоценные с органами люстры герцогини Кингстон. Были некоторые намеки и на злобу дня. Громадные гобелены, украшавшие гостиную, изображали известную библейскую историю Амана и Мардохея.

– Идите и доносите, кому хотите, доносите! – крикнула она Коноплянкину. – Но помните, о вашей попытке к шантажу будет сообщено властям. Я этого так не оставлю! Вы воспользовались тем, что мой муж – болезненный, нервный человек, и явились, думая, что ваше мошенничество легко удастся? Ну, нет! Вы со мной имеете дело, я – не граф… Идите, доносите!…

Гостей на праздник Потемкина собралось несколько тысяч. При появлении императрицы князь сам высадил ее из кареты. Гости явились в маскарадных платьях; сам Потемкин – в алом кафтане и в епанче из черных кружев; его украшенная огромным количеством бриллиантов шляпа была до того тяжела, что ее за “светлейшим” носил адъютант.

– Это что же? Последнее ваше слово будет?

Если то, что я предполагаю — верно, то древние расы обладали силой, способной перемещать миры сквозь время и пространство. Почему же тогда мой мир мертв. Не успели? Не захотели, или не смогли? И если Древние собираются переместить сюда часть своего мира — Лэнга, это будет означать полный крах Квазара. Темный мир не пострадает. Что-то подсказывает мне, что он при малейшей опасности сможет скрыться за грань или занять половину еще одной планеты. Но Квазар будет уничтожен полностью. Буду ли я об этом сожалеть? Ну, не знаю. Там много чего, что нужно не просто исправить, а вырвать с корнем, уничтожить даже воспоминания о какой то части истории, исправить сознание жителей полностью. Вот только я не Моисей, и не собираюсь тратить сорок лет жизни на этих фанатиков. Да и вряд ли за мной кто-нибудь пойдет. Я же не Божество, которому здесь приносятся все эти жертвы. И вообще, здешнему народу, похоже, нравится чувствовать себя зависимыми от чего-то глобального, как то милость или кара их Бога. Но не все же ведь были такими. Есть Дэн, Эва, герцог и бабуля Агата. Я уверена, что они не единственные в Квазаре, кто заслуживает любви и уважения. Возможно, эти люди, кроме страха не умеют больше ничего испытывать. Не успели научится, когда их поставили в жесткие рамки религиозного фанатизма. Не развили в себе чувство самосохранения, любви, уважения к ближнему? Но разве эти чувства можно развить? Они либо есть, либо нет.

Вдруг я почувствовала, что уже не одна у обрыва. Кто-то подошел ко мне почти вплотную и стал прямо за спиной. И чего мне сейчас ждать? Толчка в спину, или удара чем-нибудь острым между лопаток?

Екатерина заняла приготовленный для нее трон – и в танцевальной зале начался балет (кадриль) в двадцать четыре пары из самых знатнейших дам и кавалеров, в числе которых были великие князья Александр и Константин. Все участвовавшие явились в белых одеждах, украшенных бриллиантами на сумму в десять миллионов рублей. В заключение кадрили протанцевал соло знаменитый в то время балетмейстер Ле Пик.

– Последнее мое слово: вон, негодяй! – и Софья энергичным движением указала на дверь.

— Тебе здесь нравится? — раздался тихий, баритон. Замечательно, Владыка Дрэгон пожаловал.

Музыка гремела, вместо литавр грохотали пушки, и с хоров раздавалась известная песнь Державина:

— Да, очень, — что скрывать очевидное.