Поединок. Выпуск 8
В восьмом выпуске ежегодника «Поединок» публикуются приключенческие повести и рассказы Андрея Левина, Анатолия Ромова, Валерия Гусева, Юлия Файбышенко и других авторов.
В книгу включены произведения, где рассказывается о революционном мужестве в боях за Советскую власть, о смелости тех, кто, рискуя жизнью, стоит сегодня на страже порядка, об обязанности каждого советского человека проявить твердость и храбрость в решительную минуту.
В разделе «Антология» опубликованы повесть Александра Малышкина «Падение Даира» и морские рассказы Бориса Житкова.
ПОВЕСТИ
АНАТОЛИЙ РОМОВ
ПРИ НЕВЫЯСНЕННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ
Ровнин щелкнул выключателем, зашел в ванную. Стал разглядывать себя в зеркале. Двадцать восемь лет. Да. И уже — черточки у губ. По две с каждой стороны. Стареем. Он вглядывался в себя тщательно, придирчиво. Потом подмигнул сам себе. Спокойно оглядел плечи, торс, поясницу. Здесь, на каждом участке тела, все должно быть разработано в норму. Именно — в норму. Не должно быть ни капли жира. Только мышцы и сухожилия. Пока в этом смысле все как надо. Метр восемьдесят один на семьдесят пять. Ровнин пустил душ, встал под струю. Он старался стоять подольше, а когда кожа заныла от холода, вытерся, быстро оделся, заварил чай, позавтракал по-холостяцки.
В девять утра Ровнин был уже на месте, на Огарева, 6. А в четыре дня его вызвали к генералу.
Ликторов потер ладони. Ровнин знал этот жест генерала и знал, что он делает так от раздражения.
— Убитые? — спросил Ровнин.
— Двое. Проходящая женщина и наш сотрудник. Капитан Евстифеев.
— Алексей?
Генерал молчал. Знал ли Ликторов, кем был для Ровнина Лешка? Конечно, нет.
— Что — сразу? — спросил Ровнин.
— Нет, — Ликторов поморщился. — В перестрелке.
«В перестрелке» как будто означало, что Лешка умер не сразу. Может быть, был тяжело ранен и мучился.
— Андрей Александрович, — казалось, Ликторов сейчас спокойно разглядывает свои ладони, лежащие на столе. — Туда направляем вас. Я считаю, что вы — лучшая кандидатура.
Ровнин попробовал приказать себе, чтобы вот эти кричащие слова: «Лешка убит... Лешка убит... Убит...» — чтобы они ушли.
— В мелочи я сейчас вдаваться не буду, Андрей Александрович. С Бодровым согласовано. Утром пораньше явитесь к нему. Предварительные материалы возьмете сейчас. У дежурного.
Это означало, что разговор окончен.
«20 августа. Начальнику ГУУР МВД СССР. О нападении группы налетчиков на инкассаторов, перевозивших 150 000 руб. из южинского Госбанка на завод «Знамя труда» для выдачи заработной платы. Сообщаем: 20 августа в 15 час. 15 мин. на машину, перевозившую заработную плату и остановившуюся у проходной завода «Знамя труда» в г. Южинске, было совершено вооруженное нападение. После того как кассир завода Черевченко Б. П. с сумкой, в которой находились деньги, и сопровождавший его стрелок ВОХР Лукин С. Н. вышли из машины, по ним был открыт огонь из стоящей среди других машин у проходной завода машины «Москвич» № 14-10, серия не установлена. Стрелявшие сначала не были замечены, так как лежали на полу и сиденьях машины. Прицельным огнем Черевченко и Лукин были ранены в руки и дальнейшего сопротивления оказать не смогли. Захватив сумку с деньгами, четверо налетчиков в масках сели в машину «Москвич» № 14-10 и скрылись. Поиски налетчиков и машины результатов не принесли.
Начальник ОУР Южинского УВД Семенцов».
«25 февраля. Начальнику ГУУР МВД СССР. О повторной акции вооруженной группы налетчиков в г. Южинске. Сообщаем: 25 февраля в 18 час. 05 мин. во время доставки дневной выручки Центрального городского торгового комплекса из центра комплекса в машину на переносивших деньги инкассаторов Госбанка Ульясова В. М. и Мотяшова В. А. и сопровождавшего их сотрудника ГУУР МВД СССР Евстифеева А. Д. было совершено вооруженное нападение. По предварительным данным, нападали четыре лица, совершившие ранее налет на инкассаторов у завода «Знамя труда» 20 августа. Так же, как и 20/VIII, нападавших было четверо. Все четверо были в масках и вооружены. В то время как один из налетчиков, угрожая инкассатору Ульясову В. М. пистолетом, пытался вырвать у него сумку с деньгами, трое остальных держали под прицелом Мотяшова и Евстифеева, угрожая в случае сопротивления открыть огонь по ним и оказавшимся у места происшествия прохожим. После того как Евстифеев А. Д. попытался перекрыть налетчикам сектор обстрела, в завязавшейся вслед за этим перестрелке Евстифеев был убит, Мотяшов и Ульясов ранены. Убита также оказавшаяся у места происшествия женщина, Кривченко В. К. Преступникам удалось скрыться на машине «Жигули» № 94-81 серии ЮЖА вместе с захваченными деньгами (138 000 руб.). Поиски налетчиков и машины пока результатов не принесли.
Начальник ОУР Южинского УВД Семенцов».
Ровнин отложил оба листка. Эти донесения были уже изрядно перечитаны и оказались единственными в папке.
Ровнин посмотрел на дежурного:
— А остальные материалы?
— Разве генерал вас не предупредил? — старший лейтенант смотрел настороженно. — Остальные документы у полковника Бодрова. У меня было указание...
Ровнин вышел в коридор — и остановился. Коридор пуст. «Перекрывая сектор обстрела...» Последний раз они виделись полгода назад, здесь же, на Огарева, в одном из коридоров. Они увидели друг друга еще издали, и Ровнин первым подошел и спросил: «Ты где? Что?» Лешка улыбнулся и вытянул губы трубочкой. Сказал — привычно, как всегда, чуть-чуть заикаясь, с этими вот губами трубочкой:
— У-уезжаю. А дела — л-лучше некуда.
Лучше некуда. После этого они сказали друг другу еще несколько слов и разошлись. Значит, Лешка тогда уезжал как раз в Южинск. Уезжал, чтобы вместе с Южинским ОУР раскрыть эту опасную группу. Двадцать пятого февраля. Сегодня — двенадцатое марта. А ведь скоро Лешкин день рождения. Девятнадцатого. Значит, ровно через неделю Лешке исполнилось бы двадцать девять лет. Лешка был на пять месяцев старше Ровнина.
Ровнин спустился вниз и на улице Горького остановился. Кем был Лешка? Кем он был — с губами, вытянутыми трубочкой, с этим его легким заиканием? Если говорить честно, Лешка был непревзойденным человеком. Маэстро. Мастером своего дела. За что бы ни брался. И вот сейчас он убит.
Ровнин пошел вверх по улице Горького, пытаясь найти хотя бы один свободный телефон-автомат. Как обычно в это время, все будки были заняты. Наконец он остановился у одной, там, где разговаривали две девушки. Все-таки он должен, просто обязан позвонить Евгении Алексеевне. Должен, как это ни будет трудно. Одна из девиц посмотрела на него, потом обе рассмеялись и вышли. Он вставил монету, снял трубку. Нет. Невозможно. Совершенно невозможно. Лешка был ее единственным сыном, он с семи лет рос без отца. Нельзя даже представить, как все это перенесла Евгения Алексеевна. Ровнин вспомнил — «Голубой Маврикий». Этот самый «Маврикий» связан с кроличьей горжеткой Евгении Алексеевны. «Голубой Маврикий» и кроличья горжетка. Ровнин начал набирать номер. Набрал пятую цифру и — повесил трубку. А ведь, собственно, Лешка в их дружбе всегда был первым. Лешка был живым и контактным, а он, Ровнин, стеснительным. Лешка был деятельным и инициативным, а он скорее инертным. Лешка его тянул. Да, он, Ровнин, по крайней мере сначала, только тянулся за Лешкой. Но не тянуться за Евстифеевым было невозможно. Даже в милицию после десятого класса его затянул Лешка. «С-старый, б-берут в школу следователей». — «Ну и что?» — «Ты что, очумел? Ты же не п-представляешь, это же ф-фантастика!»
Ни в какую школу следователей они тогда, конечно, не попали. А попали они в самое обычное училище младшего комсостава. Вот и все. С этого училища все и началось.
Утром Ровнин вошел в кабинет полковника Бодрова.
— Андрей Александрович. — Небольшого роста, с лицом, немножко напоминающим гуся, поджарый, сияющий свежевыбритостью, Бодров дружелюбно нахмурился. — Все материалы в седьмой комнате, посидите там? Пожалуйста? А я скоро приду.
— Спасибо, Сергей Григорьевич. Конечно.
Бодров, открыв дверь в кабинет, повернулся к секретарше:
— Нина Васильевна! Капитану Ровнину — ключи от седьмой.
— Хорошо, Сергей Григорьевич.
Бодров исчез в кабинете. Секретарша, с уважением поглядев на Ровнина, протянула ему ключи.
В седьмой комнате на длинном канцелярском столе лежали аккуратно положенные друг на друга четыре толстые папки. Рядом — большой пакет с фотографиями. Ровнин начал с них. Он вывалил плотные, двадцать на тридцать листы на стол и стал их перебирать. Чего здесь только не было. Одних фотографий места ограбления, как первого, так и второго, с разных точек — около ста. А дальше пошло. Следы протекторов. Фото подозреваемых машин. Где-то примерно через полчаса, изучая эти фотографии, Ровнин увидел фотографию мертвого Лешки.
Лешка в форме ВОХР лежал у выщербленной стены на сильно подтаявшем снегу, освещенный, видимо, уличным фонарем. Рядом лежали пистолет и фуражка. Фотография была донельзя казенной. Ровнин, вглядевшись, понял, что это — проход к торговому центру. Волосы Лешки были растрепаны, одна рука подогнута к груди, другая вытянута вверх ладонью. Безжизненность тела подчеркивали ноги, вытянутые, со ступнями, скошенными в одну сторону. В лице Лешки всегда, всю жизнь была некая лихость, несмотря на неправильные черты. На утиный нос и большой, можно даже сказать, слишком большой рот. Да, на лице Евстифеева, хотя оно, может быть, и было по строгим меркам некрасивым, — на его лице всегда, вечно жило некое столкновение чувств. Соединение врожденной застенчивости и азарта. Лицо Лешки никогда не было простым. На нем пусть скрытно, но всегда ощущалась борьба. Здесь же, на этой сугубо служебной фотографии, лицо убитого ничего не выражало. Лицо Лешки на этом фото было удивительно спокойным. Сложенные ровно и бесстрастно губы. Лешкино лицо выглядело заурядно спокойным. Лицо мертвеца, из тех лиц, которые Ровнин столько видел на фотографиях. Ровнин пересилил себя и всмотрелся еще раз. Пистолет лежит стволом наружу. Выпал. Фуражка тоже наверняка упала при падении. Форма ВОХР. Значит, Лешка переоделся? Пока не очень понятно почему. Почему он именно в этой форме оказался здесь, у торгового центра? Чтобы вместе с двумя инкассаторами участвовать в переносе дневной выручки? Нельзя же допустить, будто Лешка знал, что второй налет будет совершен именно здесь, именно на эту группу? Нет, он не знал этого. Потому что тогда наверняка придумал бы что-нибудь получше. Скажем, элементарную засаду. Если же он ничего не знал о налете, то ради чего переоделся? Непонятно. В сущности, он нарвался на то же самое. Нарвался на налет без всякой подстраховки. На четырех вооруженных грабителей. Ничем, кроме как глупостью, это не назовешь. Но Ровнин слишком хорошо знал Лешку. Он знал, что Лешка никогда бы не допустил такой глупости: Евстифеев никогда бы не допустил просто неоправданных действий, даже простой неосторожности. Тогда что же? Значит, во всем этом надо разбираться. Во всем. И в том, почему Лешка оказался именно в этой группе.
Сложив фотографии и спрятав их в конверт, Ровнин занялся первой папкой. Сверху лежала копия приказа Ликторова о Лешке. В приказе все было, как обычно:
«Для усиления расследования по делу о налете в г. Южинске откомандировать сотрудника ГУУР МВД СССР Евстифеева А. Д. в распоряжение Южинского УВД. Особые полномочия подтвердить».
Под приказом лежало медицинское заключение о Лешкиной смерти.
«...Причиной смерти Евстифеева А. Д. явились многократные тяжелые проникающие пулевые ранения в корпус и конечности. Наиболее серьезные: три в брюшную полость, два в грудную клетку с поражением обоих легких, три в шею».
Значит, по Лешке выпустили длинную очередь, он упал и, наверное, еще жил. Минуту или две. Но почему он оказался именно в этой группе? Ровнин чувствовал, что определить это будет очень важно. Он стал просматривать остальные документы, лежавшие в первой папке. Показания свидетелей. Новые фото — уже к показаниям. Докладные о разыскиваемых машинах. Ничего, что могло бы объяснить, почему переодетый Лешка оказался в группе ВОХР Госбанка, перевозившей выручку торгового центра, здесь не было. Но Лешка — он должен же был сам хоть до чего-то докопаться. Должен был. Обязан. Он уехал в августе-сентябре, а убили его в конце февраля. Ровнин подумал, что не может быть, чтобы Лешка, прожив в Южинске шесть месяцев, так ничего бы и не узнал. Хотя — даже если бы и узнал?
Ровнин вздохнул и открыл вторую папку. Здесь было собрано все, что касалось собственно преступления. Описание почерка налетов, первого и второго. Описание оружия, машин, на которых преступники скрылись как в первый, так и во второй раз. Проверка номеров машин: дальнейший розыск показал, что как первый, так и второй номер были поддельными. Описание одежды, которая была на каждом из четырех налетчиков. Описание их сложения, черт видимой части лица, даже попытка с помощью свидетельских показаний описать походку, характер, движения и жесты каждого из налетчиков. Именно здесь, просматривая второе описание, Ровнин понял, что все это Лешка описывать уже не мог. Но так как в первом явно чувствовалась Лешкина рука, то кто-то решил, что это его наблюдения, и сложил все описания вместе.
«Сводные описания налетчиков, совершивших вооруженное нападение на инкассаторов Черевченко Б. П. и Лукина С. Н. 20 августа у проходной завода «Знамя труда», г. Южинск. Составлено: Отделом уголовного розыска Южинского УВД после опроса и со слов свидетелей. Свидетели: инкассаторы Черевченко Б. П. (кассир завода) и Лукин С. Н. (стрелок ВОХР), непосредственно подвергшиеся нападению; вахтер проходной завода «Знамя труда» Сокич Ю. Г. и проходившая мимо домохозяйка Милославская Е. К., наблюдавшие сцену нападения. А также: гр. Губин Э. Д., учащийся 8-го класса, прож. ул. Некрасова, 27а, кв. 54, гр. Кастельман Н. Н., пенсионер, прож. ул. Некрасова, 27а, кв. 39, гр. Требилова О. В., домохозяйка, прож. ул. Некрасова, 27а, кв. 109, наблюдавшие сцену нападения из окон своих квартир.
Условные обозначения участников банды: «Рыжий», «Длинный», «Маленький», «Шофер».
«Рыжий» — лежал вместе с «Длинным» в задней части машины; открыв дверь, тут же повел прицельный огонь из пистолета по несшему сумку с деньгами Черевченко Б. П. После первых четырех выстрелов, ранив Черевченко в ногу и руку, выскочил через правую заднюю дверь машины и, убедившись, что Черевченко и Лукин ранены и не могут оказать сопротивления, жестом дал указание двум другим налетчикам. Судя по дальнейшим действиям налетчиков, эти жесты означали: «Длинному» — взять сумку с деньгами, «Маленькому» — держать под прицелом проезжую часть улицы. После того как «Длинным» сумка была взята, «Рыжий» сел в машину сзади справа.
Движения уверенные. Передвигается быстро и легко. Жесты повелительные и четкие. Это, а также без сомнения замеченные указания сообщникам во время налета дают основания считать «Рыжего» главарем преступной группы. Примерный возраст около 30 лет. Телосложение плотное. Рост примерно 1 м 75 см — 1 м 78 см. Вес около 80 кг. Шея короткая. Верхн. часть лица округлая. Брови ближе к темным, волосы светло-каштановые, в рыжину. Форму ушей, носа, губ и подбородка определить не удалось. Одет: кепка светло-коричневая, скорее х/б; туфли кожаные, светлого оттенка, скорее темно-желтые. Нижняя часть лица закрыта куском черной материн (платок, шелковый или х/б).
«Маленький» — лежал вместе с «Шофером» в передней части машины. Открыв (одновременно с «Рыжим») свою, правую переднюю дверь, повел прицельный огонь из пистолета по инкассатору Лукину С. Н. Ранив Лукина в ноги и руку несколькими выстрелами (три или четыре выстрела), затем уже с пистолетом выскочил из машины через правую переднюю дверь и, повинуясь жесту «Рыжего», встал у проезжей части улицы, держа оружие на изготовку. Как только сумка с деньгами была взята «Длинным», «Маленький» вернулся в машину и сел на прежнее место, рядом с «Шофером».
Движения резкие, короткие. Передвигается не очень уверенно, часто оглядываясь. При остановке не стоял спокойно, а непрерывно поворачивался. Примерный возраст 24—27 лет. Телосложение худощавое, сухое. Рост примерно 1 м 58 см — 1 м 62 см. Вес около 55—58 кг. Шея тонкая, уши скорее оттопыренные, волосы темно-каштановые, острижены коротко. Нос скорее прямой, с горбинкой. Форму губ и подбородка определить не удалось. Одет: без головного убора, куртка темно-синяя, ношеная, рубашка серая, скорее х/б, брюки темно-синие, ношеные, джинсы, туфли кожаные, темного оттенка, скорее коричневые. Нижняя часть лица закрыта куском черной материи (платок, шелковый или х/б).
«Длинный» — лежал вместе с «Рыжим» в задней части машины. После того как «Рыжий» и «Маленький» открыли огонь, выскочил с пистолетом в руке через левую заднюю дверь; нагнувшись к упавшему Черевченко, вырвал у него сумку с деньгами. После этого возвратился в машину и сел вместе с сумкой сзади с левой стороны.
Движения обычные. Реакция скорее замедленная. Передвигался широко, почти прыжками. Телосложение средней плотности, ближе к худощавому. Возраст около 30 лет. Рост примерно 1 м 85 см. Вес около 75—78 кг. Шея обычной пропорции. Уши прижаты. Волосы скорее светло-русые. Цвет глаз, форму носа, губ и подбородка определить не удалось. Одет: кепка светлая, беж, ношеная, х/б, пуловер темно-синий, скорее шерстяной, рубашка типа «ковбойка», в клетку, клетка скорее зелено-синих оттенков, брюки черные, вельветовые, туфли летние, матерчатые, светло-синего цвета. Нижняя часть лица закрыта куском черной материи.
«Шофер» — лежал вместе с «Маленьким» в передней части машины. Сразу же после того как был открыт огонь, выпрямился и включил мотор. Дождавшись, пока все участники нападения вернутся в машину, вывел ее на проезжую часть улицы и повел на большой скорости. Характер движений, жестов, а также черты лица определить не- удалось. Телосложение скорее плотное. Одежда: без головного убора, в свитере. Нижняя часть лица закрыта куском черной материи».
Сразу за этим описанием в папке лежали четыре рисунка карандашом — на листках, вырванных из блокнота. Рисунки эти наверняка были сделаны Лешкой. И без буквенных пометок в углах можно было понять, что на них изображены Рыжий, Длинный, Маленький и Шофер — так, как их описали свидетели, а затем представил себе Лешка Евстифеев. Все рисунки были выполнены по железному правилу составления фотороботов — на каждом тщательно прорисованы верхняя, средняя и нижняя части, с выделением контуров и расстановки бровей, глаз, носа, ушей, губ и подбородка. Как и следовало ожидать, среди четырех рисунков наиболее удачным выглядел тот, на котором был изображен Маленький — единственный бывший без головного убора и стоявший к тому же у мостовой. На Ровнина глядело схваченное довольно живо лопоухое, пытливое и одновременно злое лицо.
После того как Ровнин просмотрел описание и рисунки, ему стало легче. Теперь он отлично понимал, что стояло за всем этим. За всеми этими — «Рыжий», «Длинный», «Маленький», «Шофер» — зарисовками на листках из блокнота. За всем этим стоял Лешка. Стоял его труд. И Ровнин отлично понимал, какой это был каторжный, скучный и нудный труд. Он знал, чего могло стоить хотя бы просто найти стольких свидетелей. Хотя бы просто откопать всех этих людей, которые сейчас прозаически внесены в протокол как «гр. Губин», «гр. Кастельман», «гр. Требилова». Людей, которые случайно, бог весть по какой причине увидели нападение на инкассаторов из окон своих квартир. Ровнин прекрасно знал, что только для одного этого надо было не просто осторожно, или, как выражался Лешка, «нежно», обойти все квартиры в доме № 27а, судя по всему, стоящем как раз напротив заводской проходной. Эти квартиры надо было обойти грамотно, обойти не один, не два, а несколько раз. Надо было преодолеть осторожность, страх и бог весть еще какие чувства людей, живущих в этом доме. Людей, каждый из которых наверняка слышал что-то о налете с самыми невероятными добавлениями и преувеличениями. И к тому же еще наверняка с этими же преувеличениями обсудил все возможные и невозможные детали налета. И вот среди таких людей надо было не только найти и определить тех, кто действительно, а не в собственном воображении, видел налет. Надо было, найдя таких людей, разговорить их и правильно выслушать их показания. А выслушав, отобрать из этих показаний то, что действительно могло иметь ценность. То есть отобрать то, что в любом случае должно было не вызывать или почти не вызывать сомнений. Все это в не меньшей степени касалось и вахтера, и случайной прохожей, и кассира, и бойца ВОХР. И все это было выполнено. Выполнено Лешкой.
Ровнин стал просматривать протокол осмотра места второго налета. Лешки уже не было в живых. Собственно, это описание, как и первое, было вполне квалифицированным и приемлемым. Даже составлено оно было примерно так же и в тех же выражениях. И все-таки Ровнин сразу увидел, что в нем чего-то не хватает. При всем своем уважении к Южинскому УВД Ровнин отметил, что в этом втором описании совершенно четко проглядывается неучастие Лешки. Оно было правильным повторением, и не более того. Без особых находок. И все-таки в нем было то, на что можно опираться. Во-первых, второе описание подтверждало, что налет на торговый центр был совершен теми же людьми, которые «брали» сумку у проходной завода «Знамя труда». Второе, и это уже Ровнин отметил только для себя: выстрелы, зверские выстрелы в упор, оборвавшие Лешкину жизнь, выпустил не кто иной, как «Рыжий». Это было подтверждено всеми свидетелями.
Пролистав до конца вторую папку и не найдя в ней больше ничего особенно интересного, Ровнин взял третью, на которой было написано: «Дополнительные материалы». Развязал тесемки, открыл папку. Вошел Бодров.
— Я полностью в вашем распоряжении. Можете располагать мной хоть до конца дня. Ну что? — Бодров улыбнулся. — Спрашивайте, я буду отвечать.
Конечно, у Ровнина были вопросы к Бодрову. Прежде всего он понимал, что Бодров наверняка еще с августа в курсе всех дел, связанных с Южинском. А значит, сможет объяснить все, чего нет в бумагах. Потом, все-таки Бодров голова и может посоветовать немало дельного. Но главное заключалось сейчас для Ровнина в том, что наверняка Бодров, именно Бодров отправлял в Южинск Лешку.
— Сергей Григорьевич, Евстифеева отправляли вы?
Полковник отлично понял смысл вопроса.
— Я, — сказал он.
Выработанным навыком в этом «я» Ровнин прочитал сейчас почти все о грустном завершении Лешкиной миссии. Все, что, в общем-то, уже было понятно ему самому. Во-первых, то, что Лешке, как, впрочем, и всему ОУРу Южинского УВД, не удалось реально напасть хоть на какой-то след преступной группы. Второе в этом «я» касалось этической оценки полковником, а значит, всем ГУУР этого факта. Никто даже намеком не собирался винить Лешку за то, что преступная группа до сих пор не раскрыта. Потому что раскрыть ее должны в совокупности все сотрудники Южинского ОУРа. Все понимали, что Лешка был придан Южинскому отделу именно для усиления и геройски погиб на своем посту.
— Скажите, а Евстифеев так ничего и не успел узнать?
Полковник усмехнулся. Вопрос был лишним. Но в то же время этот вопрос был очень важен для Ровнина.
— Ничего, — сказал Бодров, бесстрастно разглядывая стол. — Ничего — если не считать, что он все-таки вышел на преступную группу. — Бодров посмотрел на Ровнина — опять с легкой улыбкой.
— А как он на нее вышел, Сергей Григорьевич?
Ровнин понимал, что и этот его вопрос был лишним. Потому что и дураку ясно: Лешка вышел на налетчиков случайно. Иначе он подумал бы о засаде.
— Не знаю, — сказал Бодров. — Не знаю, Андрей Александрович. Думаю, совпадение.
— Южинцы — они тоже так думают?
— Южинцы.... — Бодров покачал головой. — Евстифеев делал так несколько раз. Несколько раз он переодевался в форму ВОХР, чтобы грабители не догадались, кто он. Включался в группы по перевозке.
«Ладно, — подумал Ровнин. — Если нет фактов, надо переходить к лирике».
— Словесное описание первого налета он составлял?
— Конечно, — сказал Бодров. — Ну, само собой, вместе с отделом.
— Других прохожих не было? Только одна женщина?
Бодров вздохнул:
— Только одна женщина. Улица эта тихая. Фактически непроезжая. И не ходит по ней никто, магазинов нет.
— А с завода?
— С завода в этот час никто не выходил. Смена еще не кончилась, и кроме того — зарплаты ждали.
«Тихая улица, — подумал Ровнин. — Конечно, такая осторожная четверка должна была выбрать именно тихую улицу. И все-таки. Неужели после Лешки так ничего и не осталось? Только фотография, на которой он лежит рядом с упавшим пистолетом?» Ровнин поднял глаза и встретился со взглядом Бодрова. В глазах полковника было участие и желание помочь.
— Неужели Евстифеев даже предположений никаких не высказал?
— Предположений? А что, описания налета и участников преступной группы вам мало? — кажется, Бодров по-своему тоже защищал Лешку.
— Мало.
— Хорошо. У Евстифеева было предположение, что у налетчиков есть свой человек в банке, который и сообщает им о перемещении крупных партий денег.
«Свой человек в банке, — подумал Ровнин. — Ну, для этого не надо быть гением».
— Вам и этого мало? — сказал Бодров.
— Мало. Мне — мало. Понимаете, Сергей Григорьевич! Понимаете: не мог такой человек, как Евстифеев, ничего не раскопать.
В комнате наступила тишина, и, верней всего, потому, что такой разговор не входил в программу. Бодров поднял брови:
— Вы что — хорошо его знали?
— Да, — сказал Ровнин. — Он...
Ровнин остановился. Не нужно деклараций. Не нужно объяснять Бодрову, кем был для него Лешка. Собственно, что он может ему сказать? Что Евстифеев был для него другом? Но сказать это Бодрову — значило вообще ничего не сказать. Во-первых, Алексей Евстифеев был для него больше чем другом. А во-вторых. Во-вторых, Лешка был Лешкой. Но объяснить это кому-то невозможно. И говорить сейчас об этом — лишнее.
— Ну, как? — спросил Бодров. — Вижу: знали его больше чем просто по службе?
— Да. Я... Я его очень хорошо знал.
Бодров тронул первую папку:
— Вы как — все здесь просмотрели?
— Все. Но третью и четвертую папку я не смотрел.
— Третью и четвертую, — Бодров усмехнулся. — Так вы тогда самого главного не видели, Андрей Александрович. Записей.
— Записей?
— Да, — Бодров раскрыл третью папку. Порывшись, достал небольшой листок. Пробежал наспех и протянул Ровнину.
Ровнин всмотрелся. Листок был нелинованным, маленьким, вырванным из самого простого карманного блокнота. Такие блокноты, стоящие копейки, с картонной обложкой, покупают обычно «на раз». Чтобы, использовав, потом без всякой жалости выбросить. Записей на листке было немного. Первый листок был исписан примерно наполовину мелким и неразборчивым Лешкиным почерком.
— При нем нашли блокнот. Так вот, там был заполнен только первый лист. И еще четыре — под рисунки. Читайте, читайте.
Ровнин стал просматривать записи, сделанные на листке, и ощутил холодок. В общем-то, ничего особенного здесь не было. Но он знал Лешку и знал, что зря такие вещи Евстифеев писать не будет. Ровнин сразу понял, почему этот листок лежал в дополнительных материалах. Другого места для него и не могло быть. Собственно, разобрать эти закорючки не составляло особого труда. А разобрав даже часть, можно было без труда понять: то, что здесь записано, не может относиться к фактам. Все это может относиться к «выдумкам». К тому, что на служебном жаргоне принято называть идеалистикой. Но Ровнин отлично знал, что Лешка никогда не занимался идеалистикой. Было ясно, что эти записи Лешка делал для себя, а не для постороннего чтения. Фразы даже после расшифровки шли друг за другом без всякой внутренней связи. А то, что все это вообще было здесь написано, доказывало только одно: Лешке было трудно, страшно трудно. И он вынужден был — по этим записям — или сомневаться, или — лезть напропалую.
«Ш» — приз. кор. Если инт. б. — то туп. исп.?
ул. Некр. — тих. Выезды 20/VIII: ул. Гог. (оживл.) — 80 т., 2 ч. ул. Map. (оч. ож.) — 200 т., 3 чел., ул. Сад. (оживл.) — 110 т., 2 ч.
Ост. — мел.(?)
«М» — ст.? раб.? Обиж. судьб. зл. на всех (??).
«Р» — инт.? Авт., сист. — инт.! ИТР! Если — ИТР, тогда «Ш» р. там же.
«Ш»? (!!)
Сист.? Тогда — св. чел. в г/банке? Родств.? Тогда — св.? (!!)
«Д» — ИТР?
Тонк. сист.
Тетя Поля! Пищ. тех.! Св.?
Эта последняя запись — «Тетя Поля! Пищ. тех.! Св.?» — была обведена.
— Ну что? — спросил Бодров.
Е. Ф. Литвинова
— Расшифровали? — вместо ответа спросил Ровнин.
Джон Локк. Его жизнь и философская деятельность
— Расшифровали.
— Легко?
— А что, вы считаете, здесь нужна особая расшифровка?
Биографический очерк Е. Ф. Литвиновой С портретом Локка, гравированным в Лейпциге Геданом
— Считаю. — Ровнин подумал. Нет. Все-таки, ничего особенного здесь, кажется, не может быть. Хотя ему, например, не до конца ясно, что означают «инт.» и «св.». — Что значит «инт.» и «св.»?
— «Инт.» — вернее всего, «интеллектуальный», «интеллектуальная». «Св.» может иметь два значения. Первое: «свой человек». Второе: «связь».
Все точно. Так, как и предполагал Ровнин. Потому и легко работать с Бодровым.
Предисловие
— А это? — Ровнин показал. — «Тетя Поля! Пищ. тех.! Св.?»
Имя Локка настолько известно всем образованным людям, что нет необходимости обосновывать его право на наше внимание. Локк довершил переворот, начатый Бэконом, и его справедливо называют отцом эмпиризма, того мировоззрения и метода, которым мы обязаны всем нашим положительным знанием. Это относится к содержанию философской деятельности Локка, но для нас имеет также огромное значение сама форма изложения его мыслей; своей простотою и ясностью оно доступно каждому мыслящему человеку. Для понимания философии Локка нет необходимости знать философию вообще: она вполне самобытна и по содержанию, и по форме, в ней может почерпнуть мудрость человек всякой профессии. Мудрость же эта заключается в приобретении навыка в правильном и самобытном процессе мышления. Такие философы, как Лейбниц, Кант и другие, требуют для изучения специальных знаний и много времени на предварительную подготовку. Локк же может и должен служить настольною книгой каждого обыкновенного человека. В этом отношении его справедливо можно назвать философом-воспитателем, тем более, что вопросы воспитания и образования постоянно занимали его ум. Его педагогические взгляды чужды всякой рутины; они важны не только для родителей и воспитателей, но также способны возбудить общий интерес, потому что это – независимые взгляды на жизнь и ее задачи.
— Скорее всего, «тетя Поля из пищевого техникума». В Южинске, в техникуме пищевой промышленности, действительно работает дежурной по общежитию Полина Николаевна Ободко.
— Значит, она уже проверялась?
Сама жизнь Локка, на первый взгляд не отличающаяся ничем особенным, представляет много замечательного, если вглядеться в нее попристальнее. Это глубоко нравственная жизнь просвещенного, веротерпимого христианина и в то же время независимый жизненный путь вполне свободного человека. Такое редкое сочетание свободы с религиозностью составляет исключительную особенность Локка.
Бодров вздохнул:
Глава I
— Проверялась. Так как сокращение «св.» может означать или «свой человек», или «связь», эта самая «тетя Поля», Полина Николаевна Ободко, была основательно взята в работу Южинским ОУРом
— А именно?
Роль внешних условий в жизни замечательных людей. – Особенности образа жизни Локка. – Главные черты истории Англии XVII века. – Влияние их на Локка. – Рождение Локка. – Воспитание. – Отношение к отцу. – Любовь к свободе и великодушие отца передаются сыну. – Оксфордский университет. – Отношение Локка к дипломатической карьере. – Локк из скромности отказывается занять видное место в духовной иерархии. – Занятие медициной и первое знакомство с лордом Ашли.
— Ну, времени прошло сравнительно немного. Южинцы успели проверить все ее связи, знакомства, родственников и так далее.
Некрасов справедливо говорит:
— Ну и?
Полковник взял у Ровнина листок из Лешкиного блокнота. Просмотрел. Положил на стол:
Кому судьба венец готовит,Того вопрос куда идтиНе устрашит, не остановит.
— Ну и — пока ничего. Боюсь, эта тетя Поля — пустой номер.
Полковник порылся в третьей папке, достал и протянул Ровнину фотографию.
— Она? — Ровнин взял фото.
Замечательные люди – сознательно или бессознательно – неуклонно выполняют свое назначение; поэтому между их жизнью и деятельностью устанавливается очевидная связь. Внешние условия, бесспорно, также играют важную роль в их жизни, но эта роль отлична от той, которая принадлежит им в судьбе людей обыкновенных. Различие это, впрочем, скорее количественное, чем качественное, а именно: в жизни великих людей отчетливее обнаруживаются те условия, которые преимущественно перед другими имеют решающее влияние на характер и деятельность человека, и это влияние, как бы оно ни видоизменялось множеством иных условий, всегда можно проследить, если внимательно изучить жизнь. Иногда эти условия заметить легко – так они преобладают; в других случаях их приходится отыскивать, чтобы взять как руководящую нить, прежде чем войти в лабиринт мелких событий жизни, запутанных и осложненных множеством влияний.
— Она. Ободко.
С фотографии, наверняка переснятой из личного дела, на Ровнина смотрела женщина лет пятидесяти. Лицо ее было простым, обычным, русским, с гладко зачесанными назад светлыми волосами. «Тетя Поля» подходило к этому лицу идеально. Ее волосы, казавшиеся на фото светлыми, могли быть и седыми. Как обычно на таких фотографиях, губы женщины были сложены в стандартную деловую складку. Впрочем, ни это обычное лицо, ни складка губ совершенно ничего не значат. Но у Лешки против этой «тети Поли» стоят два восклицательных знака. Да еще вся запись обведена кружком.
— Никаких выходов, Сергей Григорьевич?
В жизни Локка, небогатой внешними событиями, эти условия нетрудно подметить. Мы сначала их выясним, а затем уже приступим к изложению фактической стороны его биографии. Эта жизнь имеет свои особенности, о которых нельзя не упомянуть. Если мы проследим жизненный путь Локка, не осветив его предварительно, он покажется нам утомительным и скучным, как формулярный список, в котором слишком часто фигурирует частица «не». Нас поразит совершенное отсутствие личной жизни и всего, в чем особенно отчетливо проявляется характер. Это удивит нас, особенно потому, что Локк представится нам не монахом, не кабинетным ученым, а, как и Бэкон, человеком вполне житейским, который любил и знал жизнь. Однако отсутствием личной жизни Локк превзошел даже Канта; у последнего не было семьи, но он все-таки под конец жизни владел маленьким домиком, имел своего слугу. Локк же был бездомным в полном смысле этого слова; всю жизнь он без всякой внешней необходимости провел в чужом доме, вернее, в чужих домах. Он жил, как птица небесная, которая не сеет, не жнет и не собирает в житницу, отдавался занятиям по влечению и не только не делал себе из них ремесла, но, как видно, никогда не стремился к какой-нибудь цельной определенной деятельности. Его медицинская практика, педагогическая деятельность и государственная служба – все это носит какой-то отрывочный, случайный характер. Он лечит, когда кто-нибудь его заставит, он является государственным деятелем, когда представится возможность, никогда ее не добиваясь. Таким же характером отличается внешняя сторона его философской деятельности. Мы увидим, что его знаменитое сочинение «Опыт исследования человеческого разума» происхождением своим обязано случаю. Из этого можно заключить, что фактическая сторона жизни Локка как будто противоречит тому, что мы говорили о жизни великих людей вообще; однако это только кажущееся противоречие. Во всех поступках Локка просвечивает одно очень определенное отношение к жизни, сложившееся под влиянием религии. Он всегда смотрел на жизнь земную только как на приготовление к будущей жизни, не придавая ей никакого самостоятельного значения. Этому до известной степени содействовало его крайне слабое здоровье. Люди болезненные иногда живут очень долго, но постоянно смотрят на себя как на гостей здесь на земле. Это сознание ведет иногда к прожиганию жизни, под влиянием мысли: день мой, час мой; чаще же влечет за собой набожность и презрение к радостям жизни. Очень может быть, что слабое здоровье Локка совершенно определило его отношение к жизни. В философии своей, как мы увидим, он стремился примирить интересы науки с требованиями религии. Это отняло у него чрезвычайно много времени и стоило много труда… Религии же обязан Локк полным отсутствием честолюбия, что открыло ему возможность служить только истине и благу человечества. Национальности и историческим условиям также принадлежит своя доля влияния в характере и в жизни Локка.
— Никаких.
История Англии в период жизни Локка представляла много замечательного. условия, под влиянием которых совершалось его развитие нравственное и умственное, сложились в царствования Карла I, Карла II и Якова II. Это были условия, которые постепенно привели к революции 1688 года. XVII столетие имеет такое же значение для Англии, как XVIII для Франции. Каждое государство, достигая известной зрелости, оказывает влияние на другие национальности, и влияние это тем сильнее, чем последние ближе к первому по своему развитию. Влияние Англии отразилось непосредственно на Франции и через посредство Франции передалось другим нациям. Но независимо от всего этого история Англии в конце XVII столетия представляет много интересных и поучительных страниц для всякого, кто хочет уяснить себе связь между умственной и нравственной деятельностью человека. Это было время, когда гений английского народа вырабатывал все свои особенности, в которых, однако, проявлялись общечеловеческие свойства.
— Ну там — отлучек, совпадений?
— Никаких. Ни по поведению, Андрей Александрович, ни по родственным и иным связям. Есть мнение, что она нигде и ни в чем не может быть связана с преступной группой.
— А с Госбанком?
В биографии Бэкона мы говорили о положении Англии в XVI столетии, когда основы политической и нравственной жизни только что нарождались. Отсутствие нравственного начала проявилось тогда во всей полноте в самом Бэконе. Это было еще до борьбы света с тьмою, которая заняла весь XVII век и окончилась победою света… Борьба противоположных элементов нравственной природы человека воплощалась в борьбе двух крайних партий – прожигателей жизни и пуритан; они никогда не переставали враждовать между собою и смотрели на весь строй человеческой жизни с разных точек зрения и сквозь разные очки. Серьезное для одного класса людей было смешным для другого. Удовольствия одного были мучениями другого. Суровому ригористу даже невинная игра воображения казалась преступлением. Ветреным и веселым натурам торжественность благочестивой братии доставляла обильный материал для насмешек. Писатели также нападали на длинноволосых, гнусливых и плаксивых святош, которые давали детям своим имена из книги Неемии и считали безнравственным есть изюмную похлебку в праздник Рождества Христова. Однако суровые, неотесанные «изуверы», послужившие двум поколениям мишенью многих шуток, наконец взялись за оружие и победили прожигателей жизни, в свою очередь улыбаясь только мрачно и злобно. Они жестоко мстили и считали свою месть Божьей карой. Театры были закрыты, актеры наказаны розгами. Печать подчинили строгой цензуре. Это привело к лицемерию и к ложному благочестию; под личиной добродетели жили желания мести и разгула. Реставрация освободила общество от невыносимого ига; старая борьба началась с новым ожесточением. Пуританин никогда не раскрывал рта без библейских выражений, в противоположность ему насмешливые джентльмены изобрели выражения: «накажи меня Бог», «побей меня Бог», «разрази меня Бог» и «будь я проклят Богом». Не удивительно, что литература, являясь всегда отражением жизни, также сделалась безнравственною; то же относится и к театру времен Карла II. Артисты развращали зрителей, а зрители – артистов, требуя от них более и более пикантных острот… Раболепные судьи и шерифы в то бедственное время проливали кровь как воду, поэты же отпускали гнусные шутки по поводу вешания и т. д., даже женщины тогда совершенно лишены были сострадания. Но в то время, когда все общество было погружено в тину мелких помыслов и мелких страстей, в области науки английский гений делал великий переворот и совершал необыкновенные подвиги человеческого ума. Маколей справедливо говорит, что Бэкон посеял хорошее семя на необработанной почве и в неблагоприятную пору. Он не ждал скорой жатвы и в духовной своей торжественно завещал свою славу другому веку. Философия Бэкона медленно зрела в немногих светлых умах; она зрела среди мятежей, войны и разврата. В то время, когда обыкновенные люди боролись за господство и стремились поработить друг друга, от них отделилась немногочисленная группа мудрецов, которая, отвернувшись с ужасом от этой борьбы, предалась благороднейшей деятельности – изучению природы, лелея гордую мечту о власти человека над материей, завещанную Бэконом. Эти люди работали, писали, проповедовали, но долгое время никто не обращал на них внимания; пока шла борьба, всем было не до того. Когда же спокойствие восстановилось, все обратились к ним, потому что хотя они и не принимали участия в борьбе, но работали не в кельях, а на людях.
— И с Госбанком.
— А поговорить с ней не пробовали?
Междоусобные войны возбудили энергию и изощрили способности образованных классов. Последствием такого возбуждения явилась ненасытная любознательность. Итак, группа мудрецов оказалась армией спасения; наука дала новое направление и содержание жизни. Опытные науки вошли в моду. Все классы общества были увлечены господствовавшим настроением. Богословы, юристы, государственные люди, аристократы, принцы явились почитателями Бэконовой философии. Поэты наперебой воспевали наступление золотого века. Химия, вместе с вином и любовью, театром, карточным столом, интригами царедворца и демагога, занимала некоторое время внимание непостоянного Бекингэма. У короля Карла была также своя лаборатория. Для репутации светского джентльмена почти необходимо было уметь что-нибудь сказать о воздушных насосах и телескопах, и даже дамы считали нужным притворяться, что любят науку. Это был век Ньютона и Локка! Влияние естественных наук благотворно отразилось на практике. Преобразование земледелия шло успешно; возделывались новые растения, употреблялись новые орудия. Медицина, служившая во Франции предметом насмешек Мольера, в Англии делала блестящие успехи и шла вперед твердыми и верными шагами.
— Поговорить...
Бодров надолго замолчал. Пожалуй, даже слишком надолго. Видно было, что полковник, как непосредственно курирующий в ГУУР южинское дело, уже не раз думал об этом.
Все эти блестящие успехи знаний не исцеляли, однако, нравственных недугов: всюду слышался громкий и горький ропот труда на капитал… Мужья благородного звания не стыдились бить своих жен. Джентльмены в дни судебных заседаний устраивали прогулки в Брайдвелль, чтобы посмотреть на бичевание несчастных женщин, которые там мяли коноплю. Во время судебных заседаний тощие и желтые колодники приносили с собой из тюремных конур в судебную залу смрадную и заразительную атмосферу. На все эти бедствия общество смотрело с глубоким равнодушием. И все это привело к известной революции 1688 г., к изгнанию династии Стюартов и воцарению Вильгельма Оранского. Вот краткий очерк положения Англии в период жизни Локка до его 56-летнего возраста.
— Боязно поговорить. А вдруг? Вдруг, Андрей Александрович? Вдруг она как-то с ними да связана?
«Тоже правильно, — подумал Ровнин. — Но с другой стороны, если проверка показывает, что она чиста, с ней надо поговорить. Другого выхода нет».
Мы познакомились с тем, что окружало его в разные периоды жизни. И нам нетрудно понять, что должно было главным образом остановить на себе внимание философа. Такие ученые, как Ньютон, были далеки от жизни, и многое из окружающего от них ускользало; Локк же, напротив, хотя и не погружался в мелочи жизни, всегда жил не с книгами, а с людьми, и его не могла не поразить общая безнравственность, о которой мы упоминали. Безнравственность эту наука не исцелила, а только осветила все ее безобразие. Спасения от нее Локк искал в религии – и для себя, и для других. Это обстоятельство, так же как и индивидуальные его свойства, имело огромное влияние на его жизнь и характер деятельности.
— Ну а в принципе?
— В принципе можете попробовать, — сказал Бодров. — Как говорится, хозяин-барин.
Итак, Локк рос и развивался в ту пору, когда в Англии росла и крепла свобода, когда проявления безнравственности достигли высшей степени, когда любовь к естествознанию и ненависть к схоластике витали в воздухе. Все это имело бесспорное влияние на его жизнь и деятельность.
«И на этом спасибо», — подумал Ровнин. Эти слова полковника он мог считать прямым указанием, что в Южинске ему следует прежде всего заняться тетей Полей. Полковник посмотрел на оставшиеся две папки. Ровнин подтянул их к себе, посмотрел на Бодрова:
— Подождете?
— Конечно.
Кост, переводчик сочинений Локка на французский язык, говорит: «Локк был рожден для блага человечества».
Ровнин стал не торопясь изучать все, что было в оставшихся папках. Материалов здесь оказалось много, больше, чем в двух первых. Сброшюрованные в несколько стопок копии экспертиз, заключений, справки, другие документы. Все это надо было прочесть. Пока Ровнин просматривал материалы, полковник несколько раз приходил и уходил. Ничего, что показалось бы ему интересным, Ровнин не нашел. Сложив все по порядку, он аккуратно вложил в папки фото и бумаги. Завязал тесемки.
Бодров посмотрел на листок, который остался на столе. Лешкины записи.
Джон Локк, сын Джона Локка, родился в 1632 году в Урингтоне, в семи или восьми милях от Бристоля. Отец его считался очень образованным юристом; он владел значительным состоянием, отличался любовью к свободе и в царствование Карла I служил капитаном в армии парламента. Во время гражданской войны Джон Локк старший лишился значительной части своего состояния, – скорее всего, вследствие щедрости и великодушия, о которых часто упоминает его знаменитый сын. Мать Локка была урожденная Кинг; к сожалению, нам ничего более о ней неизвестно. Но мы знаем, что Локк находился в дружеских отношениях со своими родными по матери. Один из его родственников, Кинг, издал биографию Локка, вернее, собрал для нее материалы. Несмотря на то, что родители Локка вступили в брак в молодых летах, у них было только два сына, из которых Джон был старший. Оба брата отличались слабым здоровьем; младший умер еще юношей. Эта смерть глубоко огорчила родителей и старшего брата.
— Это вам нужно?
Как ни мало мы знаем о детстве Локка, нам представляется возможность судить о тех семейных условиях, которые имели решительное влияние на его характер и воззрения. Отец его, состоя в рядах армии парламента, должен был принадлежать к числу людей, способных внушать своим детям любовь к свободе. Жертвуя собственные средства на общественные нужды, он подавал пример сыну предпочитать общие интересы личным. Поэтому любовь к свободе и презрение к мелким житейским интересам Локк, можно сказать, унаследовал и заимствовал от своего отца. Легко допустить, что набожность Локка развилась под влиянием матери, которая жила в вечном страхе потерять своих болезненных детей и лишиться мужа, всегда готового жертвовать всем ради своих убеждений. Ей оставалось только молиться и учить тому же детей. Этого немногого уже совершенно достаточно, чтобы объяснить главные черты характера Локка, о которых мы говорили. Он, как все болезненные дети, был не по летам серьезен, поэтому не имел ничего против того монотонного, несколько сурового образа жизни, который вели его родители; может быть, он переносил все это легко также и потому, что связан был со своими родителями чувством самой нежной дружбы, особенно с отцом. Отец Локка всерьез занимался воспитанием сына; он выработал совершенно самостоятельные взгляды на этот предмет.
— Да, Сергей Григорьевич, — Ровнин тронул листок. — Нужно. Это единственное, что мне нужно.
— Именно оригинал?
Впоследствии старший сын с большою похвалой отзывался о его методе воспитания. Когда Локк был ребенком, отец держал его в полном и безусловном повиновении и вдали от себя, затем он мало-помалу приближал его к себе, постепенно заменяя приказания советами; таким образом отношения «начальника и подчиненного» постепенно сгладились и приблизились к полному равенству; отец с сыном стали друзьями.
— Обязательно оригинал.
— Может быть, все-таки возьмете фотокопию? А, Андрей Александрович? Ну, возьмите фотокопию. А это все-таки оставьте. Не положено, Андрей Александрович.
— Сергей Григорьевич, ведь в деле эта штука никому не нужна. Не нужна ведь?
Джон Локк получил первоначальное образование в Вестминстерской школе; он кончил ее курс девятнадцати лет и поступил в Оксфордский университет. В 1655 году Локк получил степень бакалавра искусств, а через три года заслужил степень магистра. Итак, внешне образование Локка шло как нельзя лучше. Но его мало пленяли внешние успехи; будущий философ равнодушно относился к своим дипломам, с горестью говорил, что ученье отнимало у него только время, нисколько не удовлетворяя его любознательности и не доставляя ни малейшего удовольствия. И того, и другого искал он в чтении вообще, в особенности же в изучении философии Декарта; со многими мыслями последнего Локк не соглашался, но обаяние гения, даже при таких условиях, было очень велико и плодотворно. В молодости Локк писал стихи, блиставшие остроумием, но не отличавшиеся изяществом формы. Он не особенно уважал поэтов, на чтение их тратил немного времени и не имел терпения подражать им в тщательности отделки своих стихотворений.
— Не положено, Андрей Александрович.
— А мне нужна. Я могу даже написать докладную Ликторову.
Могущество университетов Оксфордского и Кембриджского было во время Локка очень велико. К половине XVII столетия оно достигло своего апогея. Ни одно из соседних государств не могло похвалиться такими богатыми в материальном отношении центрами учености. Звание университетского канцлера было почетным отличием, которого ревностно домогались первые вельможи королевства; аристократы и даже принцы считали за честь носить красную докторскую мантию. Университеты привлекали людей старинными зданиями, богато украшенными средневековою резьбою, новыми зданиями, представлявшими высшую степень искусства Джонса и Река, прекрасными залами и капеллами, музеями, ботаническими садами и единственными большими публичными библиотеками, какие только находились тогда в королевстве. Пышность, которую Оксфорд выказывал в торжественных случаях, могла поспорить с пышностью державных государей. Но Локка, привыкшего к скромному образу жизни своих родителей, пышность не могла ослепить; он и в то время был полон сознательного презрения к роскоши. Мы сказали, что Локк был недоволен университетским преподаванием так же, как и Бэкон; это показывает, что до поступления своего в университет он имел совершенно определенные умственные интересы. Очень вероятно, что отец и в этом отношении был его первым наставником, так как интерес к вопросам воспитания со стороны отца Локка говорит о склонности его к наблюдению и размышлению.
— Ну хорошо, — сказал Бодров. — Берите. Что еще?
«Спасибо, — подумал Ровнин. — Спасибо, полковник. Вы даже не представляете, какой подарок вы мне сейчас сделали!» Ровнин аккуратно сложил листок и спрятал в карман. Остальное, как любил говорить Лешка, приложится. Еще он любил говорить: «Что нам терять, если у нас за плечами одна Высшая школа и десять лет безупречной службы?»
Дружба с отцом не могла не иметь самого благотворного влияния на сына. К счастию, отец жил довольно долго, и сын не только вырос, но и возмужал на его глазах. Нам известно одно письмо Локка к отцу, относящееся к 1660 г. В нем Локк трогательно просит больного отца не жалеть денег на леченье и поправление здоровья; он говорит, что не рассчитывает на отцовское наследство, а надеется жить своими трудами. Голова и руки – разве это не капитал для всякого человека, а тем более для такого, которому, как ему, так мало надо, и т. д.
— Все? — спросил Бодров.
— Ну, в принципе мне нужно знать, что собой представляет начальник Южинского ОУРа Семенцов.
— Ох, Андрей Александрович, — Бодров усмехнулся. — Анкетные данные? Или прикажете все остальное? Не по уставу.
Письмо не заключает в себе ничего особенного, но проникнуто с начала до конца нежной любовью к отцу. Что касается стремления Локка приобретать материальные средства, то мы не видим, чтобы он прилагал к этому особые старания.
— Я понимаю, Сергей Григорьевич. Но мне ведь с ним работать.
— Работать, — Бодров почесал в затылке. — Полковник Семенцов. Семенцов Иван Константинович. Человек крайне аккуратный.
Он был весь поглощен в то время вопросом об отношениях церкви к государству и посвятил этому предмету свое первое сочинение, которое, впрочем, никогда не было напечатано.
Ровнин вежливо улыбнулся:
— Небогато. Мы все аккуратные.
В 1664 году Локку, без всяких хлопот с его стороны, открылась возможность сделать дипломатическую карьеру; он в качестве секретаря сопровождал в Берлин английского посла Вальтера Фена. Из писем его к друзьям мы видим, что он поехал в Берлин скорее в качестве туриста и очень мало думал о дипломатической карьере.
— Да нет, он в самом деле обязательный. Очень точный. В смысле, если что сказал, обязательно сделает. Чисто человеческих качеств, не буду врать, не знаю. Знаю только, что человек он смелый.
— А... — Ровнин помедлил.
Локк пробыл на континенте около года. Упомянутые письма его к друзьям отличаются наблюдательностью, всегда составлявшей особенность Локка. Обстоятельно и живо описывает он решительно все, что обращает на себя его внимание, начиная с положения финансов в Берлине и кончая крестинами одного новорожденного берлинца, при которых ему пришлось присутствовать. В 1664 году мы застаем Локка опять в Лондоне, и нам остается неизвестным, чем обусловливается его отъезд из Берлина. Мы видим только, что он, не имея склонности к дипломатической карьере, собирается занять место при посольстве в Испании, которое ему настойчиво предлагают. Из этого можно заключить, что им были довольны в Берлине, – но, вероятно, занятия такого рода пришлись ему самому не по душе. В конце концов он, вероятно, по той же причине не поехал в Испанию, хотя ему очень хотелось посетить эту страну из чистой любознательности.
— Что — «а»?
Занимаясь вопросом об отношении церкви к государству, Локк познакомился с влиятельными духовными лицами и близко сошелся с некоторыми из них. Один из его приятелей занял важный пост в Дублине и предложил ему видное место в духовной иерархии в Ирландии. Эта должность как нельзя более пленяла благочестивого Локка, но скромность заставила отказаться; он считал себя в то время недостаточно к ней подготовленным.
— Давно работает в угрозыске?
Нам известно, что Локк имел большую склонность к естественным наукам; она проявилась у него еще в ранней молодости. Он любил наблюдать явления природы и тщательно записывал свои наблюдения. Например, он оставил дневник своих наблюдений за изменениями состояния атмосферы от 24 июня 1666 до 28 марта 1667 года. При своих наблюдениях Локк пользовался барометром, термометром и гигроскопом.
Этот вопрос значил: что собой представляет Семенцов как специалист по особо опасным преступлениям?
Постоянные заботы о собственном здоровье рано привели Локка к изучению медицины. По свидетельству современников, он вскоре стал искусным врачом, но, не желая заниматься медицинской практикой, давал советы только друзьям, и то в редких, исключительных случаях, когда этого настоятельно требовали; большею же частью он пользовался своим знанием медицины исключительно для сохранения своего собственного здоровья. Несмотря на такое отношение к медицинской практике, слава его как врача была настолько значительной, что знаменитый в то время врач Сиденгам в своих примечаниях к истории лечения острых болезней с восторгом заявляет, что один из изобретенных им способов лечения одобрен Локком.
— Пять лет. До этого многолетняя безупречная служба на обычной оперативной работе.
В 1666 году Локк познакомился с лордом Ашли. Поводом к этому знакомству послужила болезнь лорда. Ашли приехал в Оксфорд, чтобы посоветоваться с доктором Тома относительно своей болезни; но Тома, уезжая в это время из Оксфорда, просил друга своего Локка принять на себя лечение лорда и выписать для него минеральные воды; Локк согласился только на последнюю просьбу.
Ответ Бодрова означал одно: профессиональные качества Семенцова полковник с Ровниным обсуждать сейчас не собирается.
Вследствие независящей от Локка случайности воды были получены только после приезда лорда в Оксфорд, и Локку пришлось отправиться к Ашли, чтобы объяснить причину этого замедления. Лорд принял философа со своей обычной вежливостью и остался как нельзя более доволен его визитом. По просьбе Ашли Локк остался с ним ужинать и должен был в знак будущей близости с лордом выпить с ним стакан минеральной воды. Таким образом, между ними завязалось знакомство; вскоре Ашли полюбил Локка и проникся к нему таким доверием, что не мог лечиться ни у кого другого; он доверял только Локку, несмотря на то, что последний, как мы говорили, совсем не занимался медицинской практикой. И Локк как нельзя лучше оправдал доверие лорда. Он один угадал настоящую причину болезни Ашли, посоветовал ему подвергнуться операции и тем спас жизнь этого замечательного человека. После такой услуги Ашли не мог уже расстаться с Локком; он сначала пригласил своего медика погостить к себе на лето, а потом предложил ему поселиться в его доме навсегда. Локк принял это предложение, но, не желая оставаться в долгу у Ашли, продолжал лечить лорда и всех членов его семьи, сделавшись, так сказать, поневоле домашним врачом. Эта скромная обязанность не требовала много времени и не мешала Локку продолжать занятия философией и естественными науками.
— Что-нибудь еще?
— Нет, больше ничего, Сергей Григорьевич.
Глава II
Ровнин встал. Для него самого этот ответ означал, что ему теперь осталось только одно — оформить отъезд. То есть зайти в ХОЗУ и экспедицию, получить командировку, документы, деньги и билет. И еще — адрес квартиры, в которой он будет жить в Южинске.
Отношение Локка к семейству Ашли (Шефтсбери). – Характер и политическая деятельность лорда Антони Ашли. – Влияние его на судьбу Локка. – Локк – секретарь правления по делам благотворительности. – Путешествие Локка. – Окончательное падение Ашли, заключение и переселение в Голландию. – Локку приходится разделить участь Ашли. – Маколей о Локке.
Отношения Локка и лорда Ашли, впоследствии графа Шефтсбери, важны для уяснения многих особенностей этих двух личностей.
— Если вы о приказе — приказ на вас уже оформлен. Еще вчера.
Мы говорили, что Локк познакомился с лордом Ашли в 1666 году, ему было тогда 34 года. В эти лета каждый человек успевает к чему-нибудь пристроиться, тянет лямку или делает карьеру. Небольшое состояние, оставленное Локку отцом, освободило его от первой, отсутствие же честолюбия отняло стремление ко второй. Он как нельзя лучше пользовался своей свободой для приобретения знания, наблюдал жизнь и людей, заботился о своем нравственном усовершенствовании и не обнаруживал ни малейшего желания пойти какой-нибудь торной дорогой. Будущий философ рассеянно слушал похвалы своему уму, глубокому знанию медицины, своей находчивости и не думал извлекать из всего этого какой-нибудь материальной пользы для себя лично. Медицинская практика не отвечала его склонности к тихой, созерцательной жизни; общественная же деятельность была ему недоступна. Преградой к ней служил его рано определившийся, независимый образ мыслей. По своим убеждениям Локк, несомненно, принадлежал к партии вигов, одним из главных вождей которой был в то время Антони Ашли.
— Угу, — промычал Ровнин.
Они вышли в коридор. Ровнин аккуратно запер дверь и передал ключ полковнику.
Вигами сперва называли изуверов в Шотландии, а потом тех политиков, которые обнаруживали стремление противодействовать двору. Антони Ашли преследовал очень определенную цель – внутреннюю независимость английского народа и для достижения ее употреблял те средства, которые оказывались под рукою. Локк горячо сочувствовал этой цели, но не мог примкнуть к политической партии и не вникал даже в подробности борьбы… Маколей в своей «Истории Англии» высказывает следующее мнение о лорде: «Ашли, при сильном уме и пламенном честолюбии, был переменчив. Но переменчивость Ашли являлась следствием не легкомыслия, а обдуманного эгоизма. Он служил и изменял целому ряду правительств; но так удачно улучал время для всех своих измен, что, вопреки всем переворотам, его счастие постоянно возрастало. Толпа удивлялась этому неизменному счастию и приписывала Ашли чудесную силу и божественный пророческий дар.»
— Ну что, надеемся, Андрей Александрович? — улыбнувшись по-служебному, полковник протянул ему руку. Ровнин сжал сухую крепкую кисть. Понял, что может сейчас ничего не говорить в ответ. И подумал, что так лучше.
В воспоминаниях Локка, написанных вскоре после смерти Антони Ашли, этот политический деятель выступает перед нами в ином свете; он является благородным и смелым бойцом за независимость народа. К своему мемуару Локк приложил три письма лорда Ашли; в одном из этих писем лорд просил Карла II выслушать его объяснение, а не оправдание, потому что совесть его ни в чем не упрекает. Он всегда действовал открыто, гнушаясь всяких интриг, и им руководило только сознание своих обязанностей относительно Бога, английского народа и короля. К сожалению, он видит, что другие действуют во имя личных выгод, забывая свою ответственность перед потомством. Письмо это производит сильное впечатление, потому что дышит правдой и проникнуто самыми возвышенными чувствами.
Может быть, лорд Ашли изменился с годами, так как приведенное нами мнение Маколея относится к молодости лорда, к тому времени, когда он еще не был знаком с Локком. В другом месте Маколей следующим образом описывает падение Ашли: «Выборы отличались жестокой борьбой. Виги по-прежнему составляли большинство палаты общин; но уже ясно было, что торийский дух быстро распространяется по всей стране. Казалось бы, прозорливый и изменчивый Ашли должен был предвидеть наступавшую перемену и согласиться на компромисс, предложенный двором, но он как будто совершенно забыл свою старинную тактику. Вместо того, чтобы принять меры, которые на худой конец обеспечили бы ему отступление, он занял такое положение, в котором необходимо было или победить, или погибнуть. Может быть, его голова, как ни была она сильна, закружилась от популярности, от успеха и от задора борьбы; может быть, он взвинтил свою партию до того, что уже не мог обуздать ее, и в сущности был горячо увлечен теми, кем формально руководил».
Получив в бухгалтерии ХОЗУ деньги, а в экспедиции — авиационный билет и адрес, Ровнин, прежде чем выйти в коридор, остановился у окна в «предбаннике» ХОЗУ. Прежде всего он тщательно просмотрел адрес: «г. Южинск, ул. Средне-Садовая, 21, кв. 84, тел. 72-54-55. Квартира снята на 6 мес. с продлением». Очень хорошо. Для начала как раз то, что нужно. Несколько раз прочитав и запомнив адрес, телефоны и имена, Ровнин стал изучать авиационный билет. Билет взят идеально, на завтра, на первый утренний рейс. Если погода будет приличной, а кажется, на юге она сейчас приличная, около девяти утра он будет в Южинске.
В этом последнем описании мы скорее узнаем горячего и увлекающегося Ашли – друга Локка.
Антони Ашли не был исключительно практическим деятелем; он в часы досуга любил обсуждать вопросы, относящиеся к философии, к политике и теологии. Локк до знакомства с Ашли не занимался ни политикой, ни теологией; его первое сочинение имело юридический характер. Но Ашли вскоре удалось возбудить в нем интерес к той и другой. В короткое время Локк настолько овладел этими предметами, что Ашли пришлось учиться им у него. В беседах с Локком лорд Ашли отдыхал от борьбы, в которую, однако, напрасно стремился втянуть Локка. Ашли и Локк, хотя и жили много лет под одной кровлей, в жизни шли разными дорогами. В доме Ашли Локк начал писать свой знаменитый «Опыт». В то время как Ашли домогался всеми силами власти, Локк занимался естественными науками и путешествовал. В 1668 году Локк сопровождал во Францию графа и графиню Нортумберландских. После смерти графа он возвратился в Англию ранее, чем предполагал, и снова поселился в доме лорда Ашли. Лорд поручил ему воспитание своего единственного сына. Локк ревностно принялся за исполнение этой новой обязанности. Он исполнял ее строго, тщательно, с большим увлечением. Это еще более скрепило дружбу Локка и лорда Ашли. Молодой лорд отличался слабым телосложением, и Локк употребил все свое знание медицины, всю свою опытность, чтобы укрепить здоровье юноши. Но все же отец боялся за недолговечность своего единственного сына и желал как можно скорее видеть его женатым. Эта женитьба, как и всякое важное событие в семейной жизни Ашли, не обошлась без участия Локка. Молодой Ашли был в то время легкомыслен и неопытен, поэтому решено было, что Локк выберет ему невесту. Разумеется, во всем этом высказалась вся глубина доверия Ашли к Локку. Ни лорд Ашли, ни Локк не искали богатой невесты, обращая главное внимание на физические, умственные и нравственные качества. Немудрено, что при таких условиях Локку удалось выбрать красивую, добрую и умную жену своему питомцу. Молодая леди Ашли, сверх того, отличалась хорошим образованием и ни в каком отношении не была женщиной заурядной.
Внизу плавно приближалась земля. Если прижаться лбом к самому иллюминатору, можно увидеть край моря. Земля совсем уже близко. Южная весенняя земля, деревья с зелеными листочками, домики.
В 1672 году лорд Ашли стал лордом Шефтсбери и вместе с тем великим канцлером Англии. Локк же благодаря Ашли занял высокий пост секретаря правления по делам благотворительности. Эту должность он занимал до конца 1673 года, то есть до того времени, когда патрон его снова впал в немилость, и Локк неминуемо должен был разделить его участь. Лорда А. Шефтсбери обвинили в том, что он обнародовал документы с целью возбудить народ против католиков и обнаружить некоторые произвольные действия двора.
Сойдя с автобуса «Экспресс» в центре города, у городского транспортного бюро, Ровнин вдохнул полной грудью. Половина десятого. Да, он знал это ощущение южного города, в который попадаешь зимой из Москвы.
Эта кратковременная деятельность на поприще государственной службы доставила Локку много непривычных беспокойств, неприятностей, расстроила его здоровье. Он принужден был на время оставить дом Ашли и уехать во Францию, в Монпелье, где прожил довольно долгое время. Там он познакомился с Гербертом (впоследствии графом Пемброком), которому потом посвятил свой «Опыт». Пемброк обладал талантом, любил науку, но ничего не печатал из аристократической гордости, составлявшей в то время отличительную особенность англичан. Из Монпелье Локк отправился в Париж, где очень близко сошелся с Юстелем, дом которого в то время служил убежищем для всех ученых скитальцев. В этом гостеприимном доме Локк познакомился с Генелоном, знаменитым в то время врачом из Амстердама, лекции которого по анатомии вызывали общий восторг в Париже; здесь же он встретил известного живописца Суаниора, приславшего ему копию с одной своей картины; последнее доставило большое удовольствие Локку, потому что он любил живопись и был знатоком в этом искусстве.
Дом двадцать один на южинской Средне-Садовой, в котором ему предстояло жить, оказался девятиэтажным, блочным, с четырьмя подъездами. На трамвае от центра до него было двадцать минут. Подъезды дома выходили во двор, вдоль всей стены со стороны двора тянулся широкий, метров до десяти шириной, палисадник с густо засаженными клумбами и низкими кустами акаций. По улице мимо дома проходила трамвайная линия; остановка была недалеко, метрах в двухстах. Сойдя на этой остановке и отыскав свой подъезд, Ровнин поднялся на лифте на четвертый этаж. Открыл дверь с табличкой «84», заметив при этом, что ключ входит с трудом, а замок скрипит. Вошел. Огляделся.
В 1679 году лорд Шефтсбери опять вошел в милость и занял пост президента совета. Приехав в Лондон, он тотчас вызвал из-за границы Локка, чтобы снова открыть ему возможность общественной деятельности, которая, однако, и на этот раз продолжалась недолго. Лорд Шефтсбери отказался исполнить несправедливые требования любимцев короля; это навлекло на него неприятности и в конце концов привело к окончательному падению и заключению на некоторое время в тюрьму. Получив свободу, он уехал в Голландию; Локк же оставался некоторое время в семействе сына Ашли, своего бывшего ученика. Брак последнего оказался как нельзя более счастливым. Несмотря на слабое здоровье отца, все его семь человек детей отличались цветущим здоровьем. Старший сын выделялся необыкновенными дарованиями, и воспитание его также было поручено Локку; результат этого счастливого сочетания обстоятельств получился самый блестящий. Внук Антони Ашли сделался со временем достойным и деда, и учителя; он заслужил справедливую славу своими философскими сочинениями, и мы скажем о нем несколько слов в последней главе.
Квартира была однокомнатной, но довольно просторной. Прямо на него со стены глядел огромный плакат, цветной, занимающий треть прихожей: смуглая красавица в японском кимоно, улыбаясь, держит бокал. Ровнин поставил сумку на столик в прихожей. Открыл стенной шкаф. Шкаф был почти пуст, если не считать шубы, накрытой марлевым чехлом. Ровнин повесил куртку. Заглянул на кухню: она была маленькой, квадратной, но все, что нужно, в ней было. Стол, плита с двумя конфорками, холодильник. Он прошел в комнату, отдернул занавески. В углу комнаты низкая и широкая тахта. Рядом с тахтой журнальный столик с телефоном. Два кресла. Книжный шкаф. Золя. Куприн. Стендаль. Томас Манн. Толстой. Ровнин подошел к окну и осторожно открыл фрамугу. Пахнуло теплом. Окно выходило во двор. Прямо под окном была детская площадка — песочница, деревянная вертушка, качели. Чуть дальше гуляла девочка лет четырнадцати с эрдельтерьером. Еще дальше виднелась трансформаторная будка, за ней такой же окаймленный акациями дом, четырехподъездный и девятиэтажный. Ровнин прислушался — шума как будто нет, только изредка проходит трамвай. Пожалуй, в этой квартире ему придется жить долго, может быть, столько же, сколько жил в Южинске Лешка.
Положение Локка в Лондоне после отъезда Шефтсбери стало небезопасным, и он уехал в Оксфорд. О пребывании его в то время в Оксфорде Маколей говорит: «Локк ненавидел тиранию и преследования как философ; его ум и характер предохраняли его от насильственных действий человека партии. Он находился в дружеских отношениях с Шефтсбери и поэтому подвергся нерасположению двора. Но он был так благоразумен, что не представлялось возможности предать его во власть подкупных и пристрастных трибуналов того века. Локк жил одно время в Christ-Church при Оксфордском университете в качестве члена этой коллегии. Решено было удалить из нее величайшего человека, каким она могла только гордиться. Это, однако, не легко было сделать. Локк в Оксфорде воздерживался от выражения каких бы то ни было мнений касательно современной политики. Около него оказались шпионы. Доктора богословия и магистры наук не стыдились исполнять самую унизительную должность – ловить своего товарища на слове, чтобы обратить его речь ему на гибель. Разговоры в общей зале были умышленно направляемы на раздражающие предметы: билль об исключении, характер графа Шефтсбери, – но напрасно. Локк не проговаривался, не притворялся и хранил такое упорное молчание и спокойствие, что заставил шпионов сознаться с досадой, что никогда еще человек не являлся таким полным господином своего языка и своих страстей. Когда коварство оказалось недействительным, были пущены в ход сила и произвол. После напрасных попыток заставить Локка повиниться решили наказать его без вины. Получено было повеление исключить его из числа членов коллегии.»
Ровнин лег на тахту. Потолок — низкий. Вспомнилось, как будто проскандировали хором: «Ше-приз-кор! Если-инт-бэ! То-туп-исп! Ул-некр-тих!» Абракадабра. Но он знает, что стоит за этой абракадаброй. Ровнин сел, расстегнул сумку и стал не торопясь разбирать вещи. Сверху лежала одежда и белье. Он перебрал их: свитер, легкая водолазка, три рубашки, нижнее белье, носки. Ровнин вынул все это, сложил на тахту стопкой. Достал кеды и спортивный костюм. Черный пустой кейс. Летние туфли. Подумал — и положил все это рядом с одеждой. Одежда. Одежда. Куда же ее? В стенной шкаф. Туда также прекрасно уместится вот это: гимнастическая резина и кистевые эспандеры. Ровнин выложил черный футляр с электробритвой, рядом положил мыльницу, одеколон, крем, пасту, зубную щетку; все это пойдет на полочку в ванную.
После этого исключения Локк уехал в Голландию, где уже находился его друг Ашли.
Неторопливо разбирая вещи, раскладывая на тахте мелочь, Ровнин наконец добрался до дна сумки.
Там, завернутые в куски плотной синей байки, лежали рядом два самых главных предмета — оружие Ровнина: пистолет и короткий многозарядный автомат, выданный ему всего несколько дней назад для участия в этой операции. Про себя Ровнин называл его «Малыш». Каждую деталь «Малыша» он помнил, знал наизусть все сочленения автомата, так, будто это был некий предмет домашнего обихода, который он мог собрать и разобрать даже ночью, с закрытыми глазами.
Продолжительное пребывание в доме Ашли открыло Локку возможность вращаться в обществе английской аристократии. Это обстоятельство, как мы увидим, имело большое влияние в развитии многих мнений Локка. В числе аристократов того времени было много выдающихся, даже замечательных людей. Они обращали на себя внимание философа и отвлекали его от знакомства с другими классами английского общества. Он занимался воспитанием английских джентльменов; их потребности, идеалы и нужды врезались в память философа на всю жизнь и оставили глубокие следы в его философии. Все это неминуемо должно было несколько сузить его кругозор.
Из двух свертков Ровнин достал тот, что подлиннее. Развернул байку. Тусклый, негусто, но хорошо смазанный автомат надежно темнел перед ним на куске синей ткани. Да, этот автомат в его глазах выглядел сейчас чуть ли не живым существом. «Малыш, — подумал Ровнин, — Малыш. Малыш». Куда же его положить? Пистолет, ясное дело, вполне можно и нужно носить с собой, но автомат? Оставить в сумке? В прихожей? Нет, нельзя. Прихожая для таких вещей довольно уязвимое место. Конечно, он сегодня же врежет в дверь квартиры новый замок, но все-таки. В ванной? В туалете? В туалете. Нет. В туалете глупо. На кухне? Но где? Нет, и кухня не подходит. Остается одно: в комнате. Где же в комнате? Ровнин огляделся. Два кресла. Журнальный столик. Книжный шкаф. Книжный шкаф? А что, вполне. Автомат идеально ляжет там. На нижней полке, как раз за Куприным. Правда, на нижней полке нет замка, а если он положит туда автомат, замок нужен. Замок или запор. Впрочем, запор, скрытый и надежный запор, легко можно сделать самому при помощи обыкновенного металлического гвоздя. Итак, решено, шкаф. Это удобно всем, и даже хозяевам, которые когда-то вернутся. Аккуратно сделанный запор никому не помешает.
Ровнин не торопясь завернул автомат в тряпку. Так же не торопясь выдвинул крышку нижнего отделения в шкафу. Вытащил восемь томов Куприна. Положил книги на пол. Всмотрелся. Освободившееся пространство как раз подходило по длине. Ровнин взял сверток с автоматом, примерил, вложил в образовавшуюся нишу. Вынул — и положил снова. Убедившись, что автомат лежит на полке хорошо, стал не спеша заставлять его книгами, ставя книги друг к другу точно и тщательно, каждый раз аккуратно подравнивая корешки. Закончив, опустил крышку. Осмотрел нижнюю полку. Полка широкая, зазор перед стеклом остался, и никто не подумает, что за книгами что-то лежит. Теперь осталось только сделать скрытый запор. И все — не подкопаешься.
Отношение к высокопоставленным людям всегда как нельзя лучше характеризует человека, поэтому мы не можем умолчать об одном случае, который дает нам понятие, как держал себя Локк в кругу аристократов. У лорда Ашли часто собирались гости – побеседовать, иногда просто поиграть в карты. Когда Локк впервые появился в салоне своего друга, его неприятно поразило такое препровождение времени. Несколько минут он молча смотрел на играющих, затем вынул свою карманную книжку и принялся что-то записывать. Это, в свою очередь, возбудило любопытство гостей, и один из них спросил его с удивлением, что такое он пишет. Локк отвечал: «Я стараюсь извлечь из вашего общества как можно более для себя пользы: давно уже хотелось мне познакомиться с замечательными моими современниками и соотечественниками; наконец желание мое исполнилось, и я счел за самое лучшее записать все слышанное мною в таком избранном обществе». И Локк прочитал то очень немногое, что слышал от игравших в карты. Все поняли его тонкий намек и оставили игру. Остроумная шутка оживила все общество и вызвала разговоры и споры.
Ровнин сел в кресло, взял трубку телефона. И снова в его голове возникла абракадабра. Только теперь она звучала не как скандирование, а как нервные, странные, наполненные мало кому понятным смыслом стихи:
Ше приз кор, если инт бэ,
То туп исп, ул некр тих,
Выезды 25 VIII ул гог оживл,
80 тэ, 2 че, ул мар оч ож...
Из приведенного нами рассказа видно, что Локк относился к аристократам не раболепно, а держал себя в высшем кругу совершенно свободно. Некоторые письма его к вельможам и посвящения сочинений представляют нам эти отношения в ином свете. Мы видим, что в них Локк сильно преувеличивает заслуги высокопоставленных лиц за счет своих собственных. Но в то время было принято так писать, и это нельзя отнести к характеру Локка, который сам по себе был чужд всякой лести.
Ровнин крутанул диск. (50-12-12.) И скандирование и стихи давно уже имели для него четкий и простой смысл. В этих стихах и в этом скандировании мучился, страдал, размышлял Лешка Евстифеев. Да и сейчас, уже мертвый, Лешка продолжал мучиться, страдать и размышлять. И он, Ровнин, постепенно, слово за словом, разматывал и расшифровывал эти оставшиеся ему Лешкины соображения и мысли. Вот, например, она, эта возникшая вдруг в нем первая строфа — от странного, то ли санскритского, то ли древнекитайского «ше приз кор» до какого-то — марсианского, что ли, — «ул мар оч ож». Строфа эта, как понимал теперь Ровнин, означала следующее:
Вскоре по приезде в Голландию Локк лишился своего друга Ашли, который скончался в Амстердаме в 1683 году. Можно себе представить, как эта смерть огорчила Локка. Он не мог жить без дружбы и, оплакивая своего покойного друга, протягивал руки новым знакомым, которые были ему симпатичны, так что вскоре у него и в Голландии образовался кружок искренних друзей.