Хотя каждый вечер миссис Хадлсон и добрейшая Митс говорили себе, что, возможно, метеор вскоре отправится бродить по небесному своду, хотя надеялись, что больше никогда не возникнет вопроса о новой блуждающей звезде, они понимали, что обманываются в своих надеждах. Огромный шар-миллиардер постоянно возвращался. Он возвращался, чтобы еще больше разжечь аппетиты человечества, охваченного золотой лихорадкой. Он возвращался, к величайшему горю двух почтенных семейств, которые чувствовали себя на краю катастрофы!

Так или иначе, но наступил канун предполагаемой свадьбы. В календаре того года 28 мая уступило место 29 мая. Оставалось всего двое суток до того момента, как колокола церкви Святого Андрея зазвонят во всю мощь, призывая жениха и невесту на брачную церемонию.

В тот же день после полудня телеграфное бюро Уэйстона, как и многие другие агентства Старого и Нового Света, получило от Бостонской обсерватории следующее известие:


Более точные наблюдения позволили констатировать, что скорость болида на его траектории постепенно снижается. Отсюда следует, что в конце концов он упадет на Землю.


Глава двенадцатая,

^{в которой мы увидим, как судья Прот безуспешно попытается примирить двух тяжущихся, а затем, по обыкновению, вернется в свой сад}

— Он упадет… Он упадет!

Именно в тот день был впервые столь эмоционально произнесен этот глагол как в Старом, так и в Новом Свете. Местоимение «он» отныне служило, похоже, только для обозначения метеора. Что касается глагола, то вопрос заключался в том, когда после стольких употреблений в будущем времени его начнут употреблять в настоящем, а затем и в прошедшем времени.

Психоз толпы, казалось, дошел до предела, едва Бостонская обсерватория заявила, что болид или, точнее, его ядро образовано чистым золотом. И тем не менее этот психоз не шел ни в какое сравнение с тем, что возник во всех уголках земного шара, когда стало известно, что чудесный болид упадет. Никто не взял на себя смелость подвергнуть сомнению информацию, отправленную телеграфом в Европу, Азию, Америку и каблограммой в Африку, Австралию, Новую Зеландию и Океанию. К тому же бостонские астрономы, по праву пользовавшиеся всемирной известностью, были просто не способны допустить ошибку, которая нанесла бы вред законной славе их обсерватории.

«Нью-Йорк геральд» со всей справедливостью писала в дополнительном выпуске, разошедшемся огромным тиражом:


С того момента, как Бостонская обсерватория высказала свое мнение по данному поводу, вопрос решен. Совершенно достоверно, что болид упадет со дня на день.


Очевидно, законы земного притяжения не могли не оказывать в полной мере своего действия при сложившихся обстоятельствах. Астрономический мир не замедлил признать, что снижение скорости болида было весьма существенным. Возможно, это явление заметили бы раньше, если бы заинтересованные стороны проявили больше внимания. Однако, как говорится, «их мысли витали в небесах». Измерить толщину ядра, установить его стоимость — вот чем они занимались вначале, хотя миллиарды метеора могли быть предметом лишь чисто платонического вожделения. Никто даже не думал, что болид, двигавшийся по совершенно определенной, совершенно правильной траектории, должен был когда-либо покинуть атмосферу, чтобы упасть на Землю. Нет, тысячу раз нет!

Мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон никогда даже не предполагали подобной возможности. И если они со всем неистовством требовали признать за собой первенство открытия, то вовсе не из-за стоимости болида, не из-за его миллиардов, от которых никто не получил бы ни су,[101] ни пенни,[102] ни цента. Мы не устаем повторять: они вели себя так для того, чтобы этому великому астрономическому феномену было присвоено имя Форсайта по требованию одного и Хадлсона по требованию второго. Одним словом, ради славы, ради почестей.

Впрочем, соперники должны были и сами заметить, что болид заметно снижает скорость. Он медлил со своим появлением на северовосточном горизонте, а также с исчезновением с горизонта юго-западного. Следовательно, он затрачивал больше времени, чтобы пролететь над Уэйстоном между этими двумя точками. Возможно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон жалели, что не они первыми сделали открытие, приоритет которого на сей раз безусловно принадлежал Бостонской обсерватории.

И тогда встали два вопроса, пришедшие на ум людям, менее всего привыкшим размышлять, детям, равно как и мужчинам, женщинам, равно как и детям. Перед всем миром возник гигантский знак вопроса.

Когда упадет болид?

Куда упадет болид?

Ответ на второй вопрос был очевиден, при условии, что болид беспрепятственно продолжит движение по своей траектории с северо-востока на юго-запад. Упасть он мог только в одной из точек, расположенных под указанной траекторией. Это было совершенно очевидно.

Ответить на первый вопрос было не так просто. Впрочем, такие пустяки не ставили ученых в тупик. Частые наблюдения за снижением скорости, безусловно, помогут дать ответ.

Однако при сложившихся обстоятельствах не присоединится ли к двум первым третий вопрос, возможно, самый трудный, поскольку будет затронуто столько интересов? Не разгорятся ли там, где столкнутся эти интересы, страсти нашего несчастного человечества?

Кому после падения будет принадлежать болид? Кому достанутся триллионы ядра, окруженного сверкающей оболочкой? Сама она, несомненно, исчезнет. Да и что делать с неосязаемыми лучами, которые не могут быть обращены в деньги? Но останется ядро. А его уже нетрудно превратить в звонкую монету, в полновесные наличные деньги.

Да, но кому оно будет принадлежать?

— Мне! — воскликнул Дин Форсайт, когда этот вопрос пришел ему на ум. — Мне, который первым заметил его на земном горизонте, на горизонте Уэйстона!

— Мне! — воскликнул в свою очередь доктор Хадлсон. — Поскольку именно я автор открытия.

И после этой ночи с 29 на 30 мая оба следили за болидом с еще более напряженным вниманием, как люди, готовые рисковать всем ради того, чтобы завладеть сокровищем. Но болид по-прежнему находился в 30 километрах от них, скованный силой земного притяжения, которая в конце концов восторжествует. В ту прекрасную ночь он излучал такое мощное сияние, что перед его насыщенным светом бледнели даже Юпитер и Венера, даже Вега из созвездия Лиры и Альтаир из созвездия Орла, даже Сириус из созвездия Большого Пса, который бесспорно царит над всеми звездами небесного свода.[103]

После более или менее скорого падения метеора глаза уже не смогут созерцать это несравненное зрелище. Ну и пусть! Все предпочитали, чтобы он упал. Все хотели владеть им. Все были охвачены алчностью, за исключением, вероятно, нескольких философов, освободившихся от тщеты нашего бренного мира, или нескольких мудрецов, в число которых входил мистер Джон Прот, досточтимый магистрат Уэйстона.

Утром 30 мая в зале заседаний мирового судьи скопилось множество народа. Три четверти любопытных не смогли проникнуть в помещение. Оттесненные во двор перед зданием, они не без зависти думали о тех более удачливых или просто более проворных, кто столпился в зале. Конечно, если бы мистер Прот не воспротивился со всей решительностью, на какую только способен истинный энтузиаст, чтобы защитить свои цветы от публики, готовой их затоптать, она захватила бы и сад. Но оказалось совершенно невозможно выломать дверь, за которой стояла на страже старая Кэт.

Дело в том, что на эти судебные слушания пришли мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон. Вызванные мировым судьей для установления их прав на первенство открытия болида и, в качестве дополнения, на собственность, которая появится благодаря подобному первенству, противники оказались лицом к лицу.

К глубочайшему отчаянию миссис Хадлсон, ее дочерей, Фрэнсиса Гордона и добрейшей Митс, возникал не только вопрос честолюбия, но и вопрос выгоды, который предстояло решить мировому судье, допуская, что он компетентен в таком деле. Понятно, что магистрат не мог не испытывать затруднений, когда ему предстояло рассудить двух тяжущихся. Но, верный своему мандату, он, вероятно, попытается примирить стороны. Если ему это удастся, то не будет преувеличением сказать, что он поставит рекорд по примирению в мировых судах Америки.

В начале заседания было быстро покончено с некоторыми другими делами, и стороны, грозившие друг другу кулаком, покинули зал, взявшись под руку, к величайшему удовлетворению мистера Прота. Поступят ли так же два противника, которые вскоре предстанут перед ним? На это была лишь слабая тень надежды.

— Следующее дело? — спросил судья.

— Форсайт против Хадлсона и Хадлсон против Форсайта, — объявил секретарь.

Именно так было записано в реестре дел, подлежавших слушанию.

— Пусть подойдут ближе, — произнес судья, приподнявшись в кресле.

Каждый из противников вышел из рядов окружавших его сторонников. Они стояли лицом к лицу, пренебрежительно оглядывая друг друга, с горящими глазами, плотно сжатыми кулаками, словно две пушки, заряженные до самого жерла и готовые произвести двойной залп от малейшей искры.

— О чем идет речь, сэр? — спросил судья Прот тоном человека, который прекрасно осведомлен, о чем идет речь.

Первым взял слово мистер Дин Форсайт. Он произнес:

— Я пришел, чтобы предъявить свои права…

— А я — свои, — немедленно возразил мистер Хадлсон, резко перебивая соперника.

И тут же начался оглушительный дуэт. Можно было не сомневаться, что певцы пели не в терцию[104] и не в сексту,[105] а наперекор всем законам гармонии.

Мистер Прот вмешался, поспешно застучав по столу ножом из слоновой кости, как это делает дирижер своей палочкой, чтобы прервать невыносимую какофонию.

— Объясняйтесь по очереди, господа, — сказал он. — В соответствии с алфавитным порядком я сначала предоставляю слово мистеру Форсайту, фамилия которого начинается на букву, предшествующую букве, с которой начинается фамилия мистера Хадлсона.

Кто знает, не испытал ли доктор в подобных обстоятельствах горькое сожаление, что фамилия поставила его в алфавите на восьмое место вместо шестого![106]

И мистер Дин Форсайт стал объяснять суть дела, в то время как доктор сдерживал себя ценой невероятных усилий.

В ночь со 2 на 3 апреля в 11 часов 37 минут 22 секунды мистер Дин Форсайт, ведя наблюдения из своей башни на Элизабет-стрит, заметил болид в момент его появления на северо-восточном горизонте. Он следил за ним все то время, пока тот находился в поле зрения, и следующим утром, на рассвете, послал телеграмму в обсерваторию Питтсбурга, чтобы сообщить о сделанном открытии и уточнить день для установления своего первенства.

Разумеется, доктор Хадлсон, когда настала его очередь говорить, дал аналогичное объяснение того, что касалось появления метеора, замеченного из донжона на Моррис-стрит, и телеграммы, посланной на следующий день в обсерваторию Цинциннати.

И все это было сказано с такой убежденностью, с такой точностью, что хранившая молчание и глубоко взволнованная аудитория, казалось, перестала дышать, ожидая ответа, который должен был дать магистрат на столь четко сформулированные требования.

— Это очень просто, — сказал мистер Прот как судья, умевший управлять весами правосудия и одним взглядом определявший, расположены ли чаши на одной и той же высоте.

Однако его слова «это очень просто» вызвали у присутствующих некоторое недоумение. Они казались совершенно не соответствовавшими ситуации. Это не могло быть «так просто»!

Тем не менее в устах мистера Прота эти слова имели большое значение. Все знали о справедливости его оценок, о точности выносимых им решений. И присутствующие не без волнения ждали объяснений.

Ждать пришлось недолго. Приведем буквальный текст, подчеркивая слова «принимая во внимание», как если бы речь шла о судебном решении:


Принимая во внимание, с одной стороны, что мистер Дин Форсайт заявил об открытии в ночь со второго на третье апреля болида, который пересекал воздушное пространство над Уэйстоном, в одиннадцать часов тридцать семь минут двадцать две секунды вечера;
Принимая во внимание, с другой стороны, что мистер Стэнли Хадлсон заявил о присутствии того же болида в тот же час, те же минуты и те же секунды…


— Да! Да! — закричали сторонники доктора, яростно размахивая руками.

— Нет! Нет! — давали отпор сторонники мистера Форсайта, топая по полу ногами.

Когда оглушительный шум, не вызвавший у мистера Прота ни малейшего проявления раздражения, улегся, он продолжил:


И принимая во внимание, что это дело целиком и полностью основывается на вопросе о секундах, минутах и часе, вопросе, который можно рассматривать как сугубо астрономический и который не подпадает под действие нашей исключительно юридической компетенции;
По этим причинам мы признаем себя некомпетентными в данном вопросе.


Очевидно, магистрат не мог ответить иначе. А поскольку было ясно, что никто из противников не смог бы предоставить абсолютные доказательства того, что был первым, указав точное мгновение, когда, как он уверял, увидел метеор, казалось, что их требованиям суждено остаться без последствий и им ничего не остается, как уйти несолоно хлебавши, и отныне не следует даже опасаться, как бы они не прибегли к насилию друг против друга.

Однако ни их сторонники, ни сами астрономы-любители не желали, чтобы дело закончилось подобным образом. И если мистер Прот надеялся, что из-за невозможности добиться примирения он выпутается, объявив себя некомпетентным, то этой надежде, видимо, не суждено сбыться.

Действительно, посреди единодушного ропота, встретившего его решение, раздался голос. Голос, принадлежавший мистеру Форсайту.

— Я требую слова! — заявил он.

— Я тоже требую слова! — добавил доктор.

— Хотя я отнюдь не собираюсь пересматривать свое решение, — ответил магистрат тем любезным тоном, каким говорил даже в самых трудных обстоятельствах, — хотя этот вопрос, повторяю, выходит за рамки моей компетенции как мирового судьи, я охотно предоставлю слово мистеру Дину Форсайту и доктору Хадлсону при условии, что они согласятся выступать друг за другом.

Но требование уступить даже в этом вопросе оказалось для противников чрезмерным. Они принялись отвечать хором с прежней говорливостью, с прежней несдержанностью, не желая отставать друг от друга ни на слово, ни на слог.

Мистер Прот почувствовал, что лучше дать им высказаться, чем закрывать заседание, что, впрочем, казалось ему неподобающим в отношении двух достойных личностей, занимавших высокое положение в уэйстонском обществе. К тому же судье удалось уловить смысл их нового спора: теперь речь шла не об астрономическом вопросе, а о вопросе выгоды, о заявке на собственность.

Одним словом, поскольку болид в конце концов должен упасть, он упадет, и в таком случае кому он будет принадлежать? Мистеру Дину Форсайту? Доктору Хадлсону?

— Мистеру Форсайту! — кричали сторонники башни.

— Доктору Хадлсону! — вопили сторонники донжона.

Мистер Прот, добродушная физиономия которого озарилась очаровательной улыбкой философа, любезным жестом потребовал тишины в зале. Весь вид мирового судьи показывал, что с ответом у него не возникнет ни малейших трудностей.

В зале вновь воцарилась тишина, такая же глубокая, как в тот день девятого столетия до нашей эры, когда царь Соломон вынес свое знаменитое решение относительно двух матерей.[107]

— Господа! — сказал судья. — Первый вопрос, который вы передали на мое рассмотрение, касался первенства в отношении астрономического открытия. Речь шла о славе, которая, по вашему мнению, не подлежит разделу. Допустим… Но теперь спор завязался по поводу собственности на болид. И хотя я не владею необходимыми сведениями, чтобы вынести мотивированное решение, тем не менее считаю себя способным дать вам совет.

— Какой? — воскликнул мистер Форсайт.

— Какой? — воскликнул мистер Хадлсон.

— Следующий, — сказал мистер Прот. — В том случае, если болид упадет…

— Он упадет! — перебивая друг друга, повторяли сторонники мистера Дина Форсайта.

— Он упадет! — твердили сторонники мистера Стэнли Хадлсона.

— Ладно, допустим, — ответил магистрат со снисходительной вежливостью, пример которой магистратура, даже в Америке, подает не всегда.

И, послав обоим тяжущимся благожелательный взгляд, продолжил:

— В таком случае, поскольку речь идет о болиде стоимостью три триллиона девятьсот семь миллиардов, я призываю вас поделить…

— Никогда! Никогда!

Именно это слово, означающее решительный отказ, раздалось со всех сторон. Никогда ни мистер Форсайт, ни мистер Хадлсон не согласятся на раздел! Конечно, в противном случае они получили бы каждый около двух триллионов. Но нет таких триллионов, которые стояли бы выше вопроса честолюбия, даже в стране Вандербильтов, Асторов, Гулдов и Морганов. Уступить… Да для мистера Форсайта это означало бы признать, что слава открытия принадлежит доктору, а для доктора — что слава принадлежит мистеру Дину Форсайту.

Зная человеческую природу, мистер Прот не был особо удивлен, что данный им мудрый совет восстановил против него всю аудиторию. Но он не растерялся. Когда ропот стал еще громче и мистер Прот понял, что потерял всякое влияние на присутствовавших, он встал: судебное заседание было закрыто.

Но тут вновь наступила тишина, словно всеми овладело чувство, будто сейчас кто-то должен что-то сказать.

Так и случилось. Вот какие слова произнес один из тех, что толпились в зале:

— Господин судья полагает, что дело будет перенесено на другой день для вынесения окончательного решения?

Именно на этом вопросе намеревалось, очевидно, сосредоточиться общественное любопытство.

Магистрат сел и дал очень простой ответ:

— Я надеялся помирить стороны в вопросе о собственности, подведя их к мысли о разделе. Они отказались.

— И будут упорствовать в своем отказе! — вскричали мистер Дин Форсайт и мистер Стэнли Хадлсон, которые прибегли к одинаковым словам, давая ответ, казавшийся вылетевшим из ящика фотографического аппарата.

Помолчав минуту, мистер Прот сказал:

— Решение по делу о собственности на означенный болид откладывается… до того дня, когда он упадет на землю.

— Но зачем дожидаться его падения? — спросил мистер Форсайт, не желавший слышать об отсрочке.

— Да… Зачем? — поддержал его доктор, дававший понять, что спор должен быть улажен незамедлительно.

Мистер Прот вновь встал и голосом, в котором звучала ирония, сделал следующее заявление:

— Потому что вполне вероятно, что в тот день появится третье заинтересованное лицо, которое потребует свою долю от метеорных триллионов.

— Какое? Какое? — неслось из всех концов зала, поскольку присутствовавшие приходили во все большее волнение.

— Страна, на территорию которой он упадет и которая не замедлит заявить о своих правах, как собственник земли.

Достойный магистрат мог бы добавить, что с большой вероятностью болид, упавший в море, никому не будет принадлежать, и Нептун останется вечно стеречь его в морских глубинах.

На присутствовавших произвели огромное впечатление последние слова, произнесенные мистером Протом, окончательно покинувшим свое место. Вероятно, появление третьего лица, которое потребует свою часть воздушного сокровища, превратившегося в земное, охладит пыл обоих противников и их сторонников? Возможно, но по зрелом размышлении и по прошествии времени, когда придется считаться с такой вероятностью. Однако в тот момент, когда умы были взбудоражены до предела, никто и не думал останавливаться. Всех занимало только дело Форсайт—Хадлсон, которое в общем осталось нерешенным. Как, решение отложено до падения болида?! Но когда оно произойдет? Через месяц, через год, через столетие? Об этом ничего не было известно, да и будет ли известно когда-нибудь? Нет, хотелось, чтобы правосудие в отношении двух противников свершилось немедленно, иначе разочарование отнюдь не будет способствовать усмирению общественных страстей.

Когда все покинули помещение, на площади образовались две группы, к которым присоединились любопытные, не сумевшие найти места в зале судебных заседаний. Стоял страшный гвалт, раздавались крики, провокации, угрозы, возможно, дело дошло бы даже до самоуправства. Безусловно, сторонники мистера Дина Форсайта взывали к линчеванию мистера Хадлсона, а сторонники мистера Хадлсона без колебаний принялись бы линчевать мистера Форсайта, что соответствовало бы последней американской моде при разрешении спорных вопросов.

К счастью, предвидя возможные волнения с плачевными последствиями, власти приняли меры предосторожности. Множество полицейских охраняло площадь Конституции. В тот момент, когда стороны бросились друг на друга, они решительно и ловко вмешались и разделили противоборствующие группы.

Но что они не сумели сделать, так это помешать мистеру Форсайту и мистеру Хадлсону приблизиться друг к другу. И тогда первый сказал:

— Я считаю вас, сэр, ничтожеством. И будьте уверены, что никогда племянник мистера Форсайта не женится на дочери какого-то там Хадлсона!

— А я, — возразил доктор, — считаю вас бесчестным человеком. И никогда дочь доктора Хадлсона не выйдет замуж за племянника какого-то там Форсайта!

Это был громкий скандал, полнейший, непоправимый разрыв отношений между двумя семействами.

А в это время мистер Прот, прогуливаясь среди своих грядок, говорил добрейшей Кэт:

— Всё, о чем я мечтаю, так это чтобы чертов болид не упал на мой сад, иначе он переломает цветы!

Глава тринадцатая,

^{в которой, как и предвидел мировой судья Прот, появляется третий истец, предъявляющий права собственника}

Будет лучше, если мы даже не станем пытаться описывать глубочайшее горе, охватившее семейство Хадлсон, горе, сравнимое только с отчаянием, в которое впал Фрэнсис Гордон. Безусловно, этот достойный человек без малейших колебаний порвал бы со своим дядей, обошелся бы без его благословения, не посчитался бы с его гневом и неизбежными последствиями. Однако то, что он мог позволить себе по отношению к мистеру Дину Форсайту, было невозможно по отношению к мистеру Хадлсону. Как только доктор воспротивился свадьбе родной дочери с Фрэнсисом Гордоном, тому пришлось оставить всякую надежду жениться на Дженни. Напрасно миссис Хадлсон пыталась добиться согласия супруга, напрасно старалась она убедить его отказаться от принятого решения. Ни мольбы, ни упреки не могли оказать хоть какого-нибудь воздействия на упрямого доктора. Лу, сама малышка Лу была безжалостно выставлена им за дверь. Ее просьбы, ласки и слезы оказались бесполезны.

— Нет! Нет! — повторял доктор Хадлсон. — Никогда ничто не будет связывать мою семью и семью человека, который не довольствовался тем, что украл мой болид, но и публично обозвал меня ничтожеством!

Правда, сам он в глаза назвал мистера Форсайта бесчестным человеком. Таким образом, получалось, что они, как говорится, квиты.

Что касается старой Митс, то она просто пригвоздила своего хозяина к месту, сказав:

— Мистер Форсайт, у вас нет сердца!

Пусть так, но всё же у мистера Форсайта были глаза. И поскольку на Уэйстон опустилась ночь, он отправился припадать то одним, то другим глазом к окуляру своего телескопа, чтобы выследить появление метеора и убедиться, продолжает ли тот немного запаздывать по сравнению с предыдущим днем.

Как обычно, он пролетел, этот золотой шар, от одного горизонта до другого, и мириады глаз могли заметить его посреди сверкающего величия.

Затем ночь подошла к концу, и взошло солнце. Колокола церкви Святого Андрея, которые в тот день должны были звонить в честь бракосочетания Фрэнсиса Гордона и Дженни Хадлсон, хранили молчание.

Тем временем скорость болида постепенно уменьшалась в соответствии с законом механики, действие которого вскоре непременно должно было быть точно определено астрономами различных обсерваторий. Одно из последствий подобного уменьшения заключалось в том, что метеор приблизится к земле и упадет, когда сила притяжения начнет оказывать на него свое воздействие при постоянно снижающейся скорости. Расстояние в 40[108] километров, на котором вращался вокруг земного шара метеор с момента своего появления, снизилось до 30, то есть на четверть. Итак, метеор дольше оставался в поле зрения между своим восходом и заходом, что позволяло вести за ним наблюдения в весьма благоприятных условиях. К сожалению, тогда преобладали восточные ветра, и небо покрывалось тяжелыми тучами, приносимыми с Атлантического океана. Сквозь толстый слой туч едва можно было разглядеть летевший болид. Впрочем, затухание поступательного движения болида привело к тому, что не только ночью, но и днем, в часы, когда он следовал по своей орбите с северо-востока на юго-запад, следить за ним становилось все труднее и труднее. Однако было установлено, что траектория полета не подверглась ни малейшим изменениям и неукоснительно сохраняла свое первоначальное направление.

К тому же теперь отпала необходимость следить за движением болида с помощью телескопов или зрительных труб. Расчеты, основанные на уже полученных и тщательно проверенных данных, дадут все ожидаемые — притом с каким нетерпением! — результаты и удовлетворят общественное любопытство. Заинтересованные лица — кто именно, мы скоро узнаем — не замедлят сосредоточить свое внимание на двух следующих вопросах:

1. Когда упадет болид?

2. Куда упадет болид?

Словно отвечая на первый вопрос, исходившая от Бостонской обсерватории заметка, появившаяся в газетах, указывала, что падение произойдет в период между 15 и 25 июля.

Что касается второго вопроса, то обсерватории пока еще не позволяли себе дать ответ, который был бы в состоянии удовлетворить заинтересованных лиц.

Но как бы ни сложились обстоятельства, великое событие не могло произойти до истечения минимум шести и максимум восьми недель. Должно было миновать полтора месяца до того памятного дня, как земной шар окончательно притянет к себе шар золотой, запущенный в пространство Творцом всего сущего. Как писала в своих иронических заметках непочтительная «Панч»:


Да возблагодарим Небесного артиллериста, ниспославшего его нам! Ведь Он мог с равным успехом нацелиться на Юпитер, Сатурн, Нептун или иную планету нашей Солнечной системы! Но нет! Он оказал эту божественную милость нашей уважаемой Кибеле, античной дочери Неба и супруге Сатурна,[109] Доброй Богине, которой благоволил сделать царский подарок стоимостью в четыре триллиона!


Впрочем, обладание именно этими несколькими триллионами и возбуждало всеобщее вожделение. Как и предвидел мистер Прот, к требованиям двух первооткрывателей болида не замедлили присоединиться требования других заинтересованных лиц, под которыми следовало понимать различные государства, расположенные вдоль траектории метеора и на территорию которых он должен был непременно упасть.

Вот перечень этих облагодетельствованных стран, над которыми пролетал метеор: Соединенные Штаты, Никарагуа, Коста-Рика, Галапагосские острова,[110] Антарктида, Ост-Индия,[111] Афганистан, земли киргизов,[112] Европейская Россия, Норвегия, Лапландия,[113] Гренландия,[114] Лабрадор[115] и Новая Британия.[116]

Как видно из этого первоначального списка, в конкурсе должны были принимать участие Европа, Азия и Америка: Америка — благодаря Гренландии, Лабрадору, Новой Британии, Соединенным Штатам, Никарагуа и Коста-Рике; Азия — благодаря Ост-Индии, Афганистану и Киргизскому краю; Европа — благодаря Норвегии и северной части России. На просторах необъятного Тихого океана болид, достигший зенита, можно было увидеть с территории только одного архипелага: с небольшой группы Галапагосских островов, расположенных под 92° западной долготы и 1°40′ южной широты. Пролетая над покрытым льдами Южным океаном,[117] метеор оставлял над этим до сих пор мало изученным обширным полярным районом сверкающий след, а в Северном Ледовитом океане он чертил его над землями, соседствующими с Северным полюсом.

Такая картина показывает, что заинтересованными лицами оказывались американцы Севера из Соединенных Штатов, американцы Центра из Никарагуа и Коста-Рики, англичане из Индий и Новой Британии, азиаты из Афганистана, русские из Киргизского края и северной России, датчане из Гренландии и норвежцы с Лофотенских островов.[118]

Число претендентов достигло семи, и с самого начала они, казалось, были преисполнены решимости отстаивать свои права, что не вызывало ни малейшего удивления, поскольку избранными судьбой государствами были ни больше ни меньше, как Америка, Англия, Россия, Дания, Норвегия и Афганистан. Столкнувшись с интересами столь могущественных королевств, разве могли мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон надеяться, что их требования будут удовлетворены? Если даже предположить, что приоритет открытия будет закреплен за кем-либо из них или за обоими сразу, приведет ли это к тому, что они должны будут получить свою долю золотого пирога? Но с болидом дела обстояли не так, как с сокровищем, незначительная часть которого принадлежала тому, кто его нашел, а основная часть — владельцу поля, где оно таилось. Какое имеет значение, что мистер Форсайт и мистер Хадлсон первыми заметили присутствие болида на горизонте Уэйстона? Разве рано или поздно его не увидели бы? К тому же, видимый или невидимый, он всё равно бы упал. И в том не было бы ни малейшей заслуги ни мистера Форсайта, ни доктора, ни кого-либо еще.

Этот довод был четко сформулирован в юридическом обосновании, опубликованном в различных газетах. Читателям не составит труда вообразить ярость, охватившую обоих соперников, когда они осознали, что никто не собирается признавать за ними права на воздушные триллионы. Но, кто знает, вдруг это общее несчастье, общее разочарование сумеет примирить оба семейства, сблизить донжон и башню?

Так или иначе, пусть убедить мистера Форсайта и мистера Хадлсона поделить между собой болид оказалось невозможно, но, должно быть, страны, расположенные вдоль его траектории, проявят больше благоразумия. Действительно, соглашение, вернее, конвенция, в соответствии с которой каждой из стран причиталась бы либо равная доля золотого шара, либо часть, пропорциональная протяженности их территории, обеспечила бы им огромную сумму, достаточную, чтобы сбалансировать бюджет и даже не задумываться обо всех будущих затратах.

Вскоре была создана Международная комиссия, призванная защищать интересы каждого из государств, которые в силу своего географического положения могли бы заполучить бесценный метеор.

Были назначены представители: от Соединенных Штатов — мистер Ньюэлл Харвей из Бостона, от Англии — мистер Уайтинг из Монреаля, от России — мистер Саратов из Риги, от Норвегии — мистер Либлин из Христиании,[119] от Дании — мистер Шакк из Копенгагена, от Афганистана — мистер Улла, принадлежавший к семье эмира, от Никарагуа — мистер Трухильо из Сан-Леона,[120] от Коста-Рики — мистер Вальдехо из Сан-Хосе.

Не стоит удивляться тому, что обширные районы антарктического полярного континента не прислали своих представителей в Международную комиссию. Это было обусловлено тем, что районы эти необитаемы и таковыми останутся в будущем. Если болид случайно упадет туда, в конце концов об этом все равно станет известно. И тогда не будет недостатка в экспедициях, отправляющихся на завоевание золотого шара либо с Земли Клари,[121] либо с Земли Луи-Филиппа.[122] Это повлечет за собой скорее открытие Южного полюса,[123] чем пробудит географическую страсть героических открывателей.

Возникал вопрос, представлены ли в комиссии Галапагосские острова, богатые самыми разнообразными черепахами, — Албемарл,[124] Чатем,[125] Норфолк[126] и другие. Да, безусловно, поскольку они были приобретены в 1884 году Соединенными Штатами за 15 миллионов франков.[127] Впрочем, они занимают поверхность площадью в 147 квадратных мириаметров[128] на четырех градусах Экваториального океана. Шансы, что болид упадет именно туда, были весьма ничтожны. Но, если судьба уготовит такой подарок, как же будет жалеть о продаже этого архипелага Республика Эквадор! Правда, более существенные шансы были у Соединенных Штатов на территории, занимаемой Виргинией, Южной Каролиной, Джорджией и Флоридой; у Англии с канадскими бескрайними равнинами, прилегающими к устью реки Святого Лаврентия,[129] с индийским Цейлоном[130] и Лабрадором Новой Британии; у России с Киргизским краем; у Дании с обширной Гренландией; у Афганистана с просторными степями, раскинувшимися на протяжении…[131] градусов.

Разумеется, Норвегия, пересекаемая траекторией болида над незначительной частью западного побережья и Лофотенскими островами, оказалась не в столь благоприятном положении по сравнению с другими государствами. Однако она не хотела, чтобы ее правами пренебрегали, и поэтому представитель этой страны занял место среди других членов Международной комиссии.

Комиссия собралась на заседание 17 июня в Нью-Йорке. Ее члены английского, датского, норвежского, никарагуанского и коста-риканского происхождения сели на самые быстроходные пароходы, чтобы успеть попасть на встречу в назначенный день. Более всего пришлось спешить представителю, посланному эмиром Афганистана. Однако обстоятельства складывались благоприятно, и он успел сесть на французский пароход в X. и добраться до Суэца. Оттуда почтово-пассажирская контора доставила его в Марсель. Затем он пересек Францию, переплыл Атлантический океан на немецком пароходе и сошел на берег в Нью-Йорке в назначенное время.

Начиная с 17 июня Международная комиссия заседала семь раз в неделю. Нельзя было терять ни единого дня. Развязка этого беспримерного в истории астрономии дела могла наступить раньше, чем первоначально предполагалось. Не подлежало сомнению, что скорость метеора постепенно снижается и одновременно уменьшается расстояние, отделяющее его от Земли. Специальные газетные выпуски ежедневно приводили данные о расстоянии и скорости. Вполне возможно, расчеты покажут, на территорию какой страны, в месте с какими примерно координатами упадет метеор.

Когда американцы, англичане, норвежцы, датчане и даже афганцы примутся обсуждать выгоду от столь важного события, можно не сомневаться, что споры окажутся жаркими. Но казалось, что различные государства проявили мудрость, не последовав примеру мистера Форсайта и доктора Хадлсона, отказавшихся делить огромное сокровище. Да, разумеется, именно к этому стремились вначале члены Комиссии, в соответствии с требованиями, сформулированными каждой страной.

Однако если согласие о необходимости раздела было достигнуто, то договориться о пропорциональных долях оказалось не так-то легко. Действительно, учитывая протяженность территории вдоль траектории, шансы были неравны. Члены Комиссии спорили с компасом в руках. Возникал вопрос: не превратится ли компас, выполнявший до сих пор лишь измерительные функции, в смертоносное оружие?

И чем больше проходило заседаний, тем медленнее продвигались члены Комиссии к общему согласию. Мистер Харвей из Соединенных Штатов проявлял особую несговорчивость, защищая свои интересы и настаивая, что архипелаг Галапагос непременно представляет собой часть владений федеративной республики.

— И, — не уставал он повторять, что, в сущности, было правдой, — на просторах Тихого океана существует лишь эта группа островов, куда может упасть болид.

Мистер Уайтинг, делегат правительства Великобритании, вносил в дискуссии надменность высокопоставленного аристократа, совершенно не желавшего соглашаться на какие-либо уступки. Да, он вел себя как заносчивый представитель страны, которая не гоняется даже за триллионами. Однако, несмотря на свою заносчивость, он ни на йоту не отступил от требований, основанных на том факте, что траектория дважды проходила над владениями Соединенного Королевства: в Старом Свете — над некоторыми районами Индии и в Новом Свете — над длинной полосой Канады и Лабрадора.

Но англичанин нашел непримиримого соперника в лице мистера Саратова, который буквально огорошил своих коллег обширностью Киргизского края, зависящего от московского правительства.

Правда, Афганистан устами мистера Уллы возразил ему, что королевство эмира по своей протяженности стоит Киргизского края. А с какой настойчивостью говорил сей азиат, как неистово он перебивал, утверждал, опровергал! Да просто невозможно себе представить! Несомненно, это было связано не только с тем, что центральноазиатское королевство остро нуждалось в деньгах, но и с тем, что по делу болида означенному Улле был уготован некоторый процент.

Тем не менее в Комиссии нашелся и более скромный делегат. Им был мистер Либлин, представлявший Норвегию. Действительно, его государство рассчитывало лишь на Лофотенские острова и небольшой район Лапландии, и шансы были более чем ограниченны. Поэтому он направил свои усилия на то, чтобы все государства, которые могли стать посадочной площадкой для метеора, получили равную долю при разделе. Но вскоре он понял, что Англия, Россия и Соединенные Штаты никогда не согласятся на подобное предложение, и был весьма опечален из-за пренебрежения к интересам «старинного северного королевства».

Впрочем, мистер Либлин встретил одного из самых непримиримых соперников в лице мистера Шакка. Представитель датского правительства предъявил Комиссии целую Гренландию, над которой орбита болида вырисовывалась на всем протяжении с северо-востока на юго-запад. Он полагал, что имеет серьезные основания — какие именно, он так и не уточнил — верить, что падение произойдет именно на гренландской земле. Итак, вовсе не мистер Шакк был тем, кто когда-либо мог согласиться на неравный раздел не в свою пользу. Его не надо было даже подталкивать, чтобы он заявил, что вправе требовать наибольшую часть от суммы в четыре тысячи миллиардов, что позволило бы датчанам никогда более не платить никаких налогов в их благословенном королевстве.

Отстаивая собственные интересы, смогут ли комиссары прийти к согласию? Не станут ли великие державы диктовать свои законы небольшим странам? Не будут ли первые претендовать на преимущество, что, впрочем, выглядело бы довольно справедливым? Или во избежание всех спорных вопросов и трудностей будет принято решение о распределении триллионов в равных долях и разделе всей суммы на восемь частей, в результате чего получится кругленькая цифра в 500 миллиардов на каждого?

Ну нет! Приходилось считаться с человеческой алчностью, до крайности возбудившейся в этих обстоятельствах. Заседания проходили всё более бурно. Возникли опасения, что дискуссии превратятся в выяснение личных отношений. Мистер Ньюэлл Харвей из Бостона и мистер Вальдехо из Коста-Рики буквально провоцировали друг друга. К счастью, такие провокации остались без последствий, и охота за метеором закончилась без кровопролития.

Нет необходимости напоминать, что газеты разных стран — как тех, кто был непосредственно заинтересован в деле, так и тех, кто вроде бы оставался в стороне, — непрестанно обменивались язвительными статьями. Однако проблема оставалась неразрешенной, и все гадали, не упадет ли болид до того, как она будет урегулирована.

А то, что могло решить ее окончательно, то, что могло положить конец спорам, было не чем иным, как падением болида в открытое море. И не был ли такой исход наиболее вероятен?

Разве то, что предлагали болиду Америка, Европа, Азия, могло сравниться с бескрайними просторами Тихого и Индийского океанов, арктических и антарктических морей? Разве не было бы гораздо полезнее, чтобы золотой шар устремился туда и навсегда исчез во владениях Нептуна?

Впрочем, следует признать, что подавляющее большинство публики отвергало подобный исход. Нет, все отказывались верить в его возможность. Как?! Неужели слиток драгоценного металла, золотой шар радиусом в 25 метров затеряется в бездонной пучине, откуда человеческие усилия никогда не сумеют его достать? Неужели столько миллиардов появилось на горизонте просто для того, чтобы исчезнуть, пролетев сквозь пространство по новой орбите? Нет! Тысячу раз нет! Весь земной шар запротестовал бы устами своих полутора миллиардов жителей.

Более того, Международная комиссия никогда даже не думала рассматривать подобную возможность. По ее мнению, в один прекрасный день — а день этот обязательно наступит — болид станет частью земной сокровищницы. Единственный вопрос, который оставалось решить, заключался в том, кому он будет принадлежать, в карман какого государства положит его непостоянная фортуна.

Но на самом деле, как заметил французский «Экономист», не было бы проще, а также и справедливее, чтобы из этой неожиданной находки извлекла пользу не одна-единственная страна, а весь мир? Чтобы она была поделена между всеми государствами Нового и Старого Света пропорционально численности их населения?

Как легко себе представить, Америка, Англия, Россия, Норвегия, Дания, Афганистан, Никарагуа и Коста-Рика недоуменно пожали плечами, если можно так выразиться. Если бы Франция выдвинула подобное предложение, ее охотно поддержали бы Германия, Италия, словом, другие королевства и республики, потому что они не видели болида в зените своих небес и ни в каком случае не обогатились бы после его падения. Но это предложение не имело шансов быть принятым, и оно не было принято.

Короче говоря, после десяти дней обсуждений, которые ни к чему не привели, Международная комиссия распалась на заседании, потребовавшем вмешательства полиции Бостона.

Произошло так, что вопрос решился самым естественным и, кто знает, возможно, наилучшим образом.

Поскольку делегаты не сумели договориться ни о равном, ни о пропорциональном разделе, болид будет принадлежать той стране, на территорию которой он в конце концов упадет.

Данное решение, хотя и не удовлетворявшее заинтересованные стороны, было с воодушевлением встречено всеми государствами, не имевшими собственных интересов в деле. Насколько же это было человечно! Одним словом, отныне это дело превратилось в лотерею с единственным призом немыслимой стоимости, лотерею, в которой будут принимать участие Соединенные Штаты, Англия, Россия, Дания, Норвегия, Афганистан, Никарагуа, Коста-Рика. Тем лучше для того, кто вытащит счастливый билет.

Что касается прав мистера Дина Форсайта и мистера Стэнли Хадлсона, то ими даже не занимались. Одному Богу известно, выдвигали ли астрономы-любители требования в присутствии Международной комиссии, пытались ли выступить перед нею. Они впустую совершили путешествие в Бостон. Их просто выставили как отъявленных самозванцев. На что они претендовали, скажите на милость? Пускай они первыми заметили появление метеора в зоне земного притяжения… А затем? Что, это они его туда притянули? Разве он в конце концов и так не оказался бы там?

Можно представить себе их негодование по возвращении в Уэйстон! Негодование по отношению к Комиссии было куда сильнее возмущения, с которым они относились друг к другу.

— Мы требуем! Мы требуем! Мы не прекратим требовать до тех пор, пока в наших жилах останется хоть одна капля крови! — повторяли они своим сторонникам.

Ну что же, оставалось ждать. Они предъявят требования к стране-счастливице. Кто знает, может быть, после такой удачи эта страна и согласится выделить несколько миллиардов мистеру Форсайту и доктору Хадлсону?

Что касается родных и близких двух астрономов-любителей, то они даже не собирались их жалеть, поскольку слишком глубоко страдали от разрыва, виновниками которого были только эти двое. Фрэнсис Гордон пребывал в отчаянии, Дженни чахла, а миссис Хадлсон не могла ее утешить. Дженни больше не виделась со своим женихом, если не считать тех мгновений, когда он проходил по Моррис-стрит. Подчиняясь строгому запрету доктора, он был вынужден отказаться от визитов.

А мисс Лу и старая Митс осыпали теперь проклятиями болид, продолжавший сближаться с Землей, двигаясь по нисходящей траектории. Обе от души желали ему исчезнуть в морских глубинах. Возможно, тогда противники, которые более не смогут выдвигать требования ни по поводу уже не существующего астероида, ни по поводу утонувших миллиардов, в конце концов забудут о взаимной ненависти…

По правде говоря, разве то, чего желали девочка и старая служанка, не отвечало обидам интересам? Разве «Панч» не продемонстрировала это в ироничной статье, где доказывала, что обладание болидом не обогатит, а, напротив, обеднит население всего земного шара? Один из редакторов газеты восклицал:


Падай, чудесный астероид, падай! И град, который тучи будут непрерывно посылать на нашу землю на протяжении месяцев и даже лет, не причинит нам больше зла. Падай, и вместе с тобой устремятся всемирное обеднение, всеобщее разорение! Разве добыча золота не возрастает с каждым годом в пропорции, вызывающей беспокойство? Разве с 1890 по 1898 год она не поднялась с 600 до 1500 миллионов?[132] Однако ювелирное дело и искусство ежегодно потребляют лишь 360 миллионов, а износ украшений оценивается не более чем в 180 миллионов. Если взять только недвижимое и движимое имущество Европы, то, по оценкам, оно достигает самое большее 1175 миллиардов франков, а движимый капитал не превышает 500 миллиардов, то есть в Англии 295, во Франции 247, в Германии 201, в России 160, в Австрии 103, в Италии 79, в Бельгии 25, в Голландии 22! Что касается Нового Света, то произвести оценку оказалось невозможным. Однако, принимая во внимание, что его состояние равно половине состояния Старого Света, в совокупности получается только 1600 миллиардов. Итак, сравните эту цифру со стоимостью болида, то есть с четырьмя тысячами миллиардов… И вы увидите, каков окажется результат: примерно в три раза больше золота, чем его можно добыть на Земле.[133] И оно не будет стоить…[134] от того, что стоит сегодня! Следовательно, все финансовые условия изменятся. Падай, падай же, злосчастный болид, и владельцы рудников как в Калифорнии, так и в Австралии, как в Трансваале, так и на Клондайке[135] умрут с голоду на подступах к своим золотым приискам!


Во всем этом рассуждении не было ни малейшего преувеличения. Безусловно, для того чтобы избежать финансовых потрясений, вызванных падением болида, было бы лучше, если бы он, вытолкнутый за пределы зоны земного притяжения, отправился за тысячи лье чертить в пространстве новую орбиту.

Но, повторяем, подавляющее большинство умов оказалось до такой степени загипнотизировано видом болида, что, найдись возможность, они бы привели в действие все способы, чтобы приблизить его к себе, хотя усилия следовало бы направить на то, чтобы отправить его как можно дальше от нашего сфероида.[136]

Вот какая сложилась ситуация, развязка которой была уже не за горами. Действительно, хотя небо, чаще всего покрытое тучами, не позволяло непрерывно наблюдать с различных точек движение болида, приборы фиксировали его полет в течение времени, вполне достаточного для определения скорости и расстояния. Они уменьшались в соответствии с законами механики, и падение становилось вопросом недель, а возможно, даже дней. Было слышно, как он свистит, словно гигантская бомба, летящая сквозь высокие слои атмосферы. Казалось, это должно было бы вызвать всеобщий ужас, ибо нетрудно представить чудовищный урон, вызванный падением массы в 1260 тонн на поселок, деревню, город. Учитывая его высоту и умножив вес на скорость в квадрате, можно было предположить, что болид глубоко врежется в землю.

— Да, он провалится, — предрекали некоторые газеты. — Он пробьет земную кору, проникнет во внутреннюю пустоту, где находится в расплавленном состоянии огромное количество карбида железа, из которого состоит наш земной шар, и испарится там. И никто не сможет вытащить оттуда ни кусочка.

Утром 29 июня телеграммы разнесли по всему миру новость, основанную на расчетах Бостонской обсерватории:


Наблюдения позволяют сегодня довести до сведения заинтересованных лиц Старого и Нового Света следующую информацию.
Пока еще не выпадало возможности с абсолютной точностью установить место и дату падения болида. Но, безусловно, вскоре это будет сделано.
На поверхность земного шара болид упадет в период между 7 и 15 августа. И произойдет это на территории между 70 и 74 параллелями Северного полушария и между 45 и 60 градусами западной долготы, в Гренландии.


После получения такой телеграммы на всех рынках произошел обвал, а стоимость акций золотодобывающих предприятий Старого и Нового Света понизилась на три четверти.

Глава четырнадцатая,

^{в которой мы увидим множество любопытных, воспользовавшихся случаем, чтобы не только посетить Гренландию, но и присутствовать при падении удивительного болида}

Утром 5 июля все жители города присутствовали при отплытии парохода «Мозик» из Чарлстона, крупного порта Южной Каролины. Все свободные каюты на этом корабле водоизмещением в 1500 тонн были забронированы несколько дней тому назад — так много оказалось любопытных американцев, намеревавшихся отправиться в Гренландию. Но на этом направлении зафрахтован был не только «Мозик». Множество других пароходов под флагами разных государств собирались плыть на Север по Атлантическому океану до Девисова пролива[137] и моря Баффина,[138] пересечь Северный полярный круг.

Такой наплыв любопытных объяснялся чрезмерным возбуждением, охватившим умы. Бостонская обсерватория не могла ошибиться. Ученым, допустившим промах в подобных обстоятельствах, не было бы прощения. Ведь в этом случае они могли бы навлечь на себя вполне заслуженное общественное негодование.

Но волноваться не следовало: никогда прежде не существовало более точных расчетов. Болиду предстояло упасть ни на американской, английской, русской, норвежской или афганской территориях, ни на неприступных землях полярных краев, ни даже в океанические пучины, откуда никакие человеческие усилия не смогли бы его достать.

Нет, принять его на свою землю предстояло Гренландии. Именно этому обширному краю, принадлежащему Дании, отдала предпочтение фортуна, обойдя стороной все прочие государства Европы, Азии и Америки.

Правда, край тот был огромен, и никто даже не знал, материк это или остров. Поэтому опасались, как бы метеор не приземлился слишком далеко от побережья, в сотнях лье, поскольку добраться до него тогда окажется крайне трудно. Нет нужды! Все трудности будут преодолены, никто не побоится арктических морозов и снежных бурь, и, если даже болид упадет на Северный полюс, что ж, нет сомнений, что достигнут и Северного полюса и проявят при этом больше упорства, чем проявляли до сих пор мореплаватели гиперборейских широт,[139] Парри,[140] Нансен[141] и другие, — ведь речь шла о поисках золотого шара стоимостью в четыре тысячи миллиардов!

Впрочем, можно было надеяться, что вскоре с большей точностью будет указана не только дата, но и место падения метеора. Никто не сомневался, что это станет известно, как только первые корабли пристанут к гренландским берегам.

Если бы читатели взошли на борт «Мозика», то в толпе пассажиров — а среди них было несколько весьма любопытных женщин — они заметили бы четырех уже знакомых им путешественников. И их присутствие, по крайней мере присутствие трех из них, не вызвало бы ни малейшего удивления.

Первым из пассажиров был покинувший башню на Элизабет-стрит мистер Дин Форсайт, сопровождаемый Омикроном, третьим — мистер Стэнли Хадлсон, оставивший свой донжон на Моррис-стрит.

Разумеется, едва хорошо информированные транспортные компании организовали путешествие в Гренландию, как оба соперника без малейших колебаний взяли билеты туда и обратно. При необходимости каждый из них самостоятельно зафрахтовал бы корабль, отправлявшийся в Упернавик, столицу датской колонии.[142] Разумеется, они вовсе не собирались первыми захватить золотой слиток, присвоить его себе, увезти с собой в Уэйстон — отнюдь. Но нет ничего удивительного в том, что оба захотели оказаться там в момент его падения.

Кто знает, вдруг датское правительство, вступив во владение болидом, выделит им определенную долю от миллиардов, упавших с неба? И кто знает, возможно, оно даст ответ на нерешенный вопрос и навсегда закроет его, окончательно присвоив открытие двум уважаемым жителям виргинского города, а метеор, самый необычный из тех, которые когда-либо появлялись на земном горизонте, будет занесен в каталоги под двойным названием Форсайт-Хадлсон и таким образом займет достойное место среди имен Гершеля, Араго,[143] Леверье,[144] снискавших славу в астрономической науке?

Само собой разумеется, мистер Форсайт и доктор Хадлсон не занимали соседних кают на борту «Мозика». Во время плавания они держались друг от друга так же далеко, как и в Уэйстоне. Они не собирались общаться, и несколько их сторонников, поднявшихся на пароход вместе с ними, занимали подобную же позицию.

Следует отметить, что миссис Хадлсон отнюдь не противилась отъезду мужа, равно как и старая Митс не пыталась отговорить своего хозяина от путешествия. Возможно, они лелеяли надежду, что те возвратятся домой помирившимися. Почему бы не возникнуть обстоятельствам, которые приведут их в чувство? Точно такого же мнения придерживалась и мисс Лу. Девочка даже предложила сопровождать отца в Гренландию. Вероятно, это была неплохая мысль. Однако миссис Хадлсон ни за что не соглашалась. Путешествие туда заняло бы дней двадцать и столько же обратно и могло вызвать непомерную усталость. Кроме того, разве можно было знать заранее, сколько дней придется оставаться на земле Гренландии? А если метеор отложит свое падение? А если холодное время года, и так раннее в этом столь суровом климате, наступит до окончания экспедиции? А если, что вполне вероятно, мистер Форсайт и мистер Хадлсон заупрямятся и останутся, как лапландцы и эскимосы, зимовать в этом краю, расположенном за Полярным кругом? Нет, было бы опасно отпускать мисс Лу, которая не без труда отказалась от путешествия. Она останется около матери, сильно волновавшейся за доктора, и Джении, так нуждавшейся в утешении.

Но если девочке взойти на борт «Мозика» не удалось, то Фрэнсис Гордон решил во что бы то ни стало сопровождать дядю. Разумеется, во время отсутствия доктора он не нарушил бы суровый приказ, нанося визиты в дом на Моррис-стрит. Поэтому лучше отправиться в путешествие, как это сделал Омикрон, чтобы в случае необходимости выступить посредником между двумя противниками и воспользоваться любой возможной случайностью, которая могла бы изменить эту прискорбную ситуацию. Фрэнсису Гордону казалось, что она разрядится сама собой после падения болида, если тот станет собственностью датской нации или затеряется в пучине Северного Ледовитого океана. Ведь, несмотря на заявления, астрономы из Бостона могли ошибиться, утверждая, что болид упадет на гренландскую территорию. Разве Гренландия не расположена между двумя морями, которые на этой широте разделяют не более тридцати градусов?[145] Достаточно было отклонения, вызванного каким-либо атмосферным явлением, чтобы объект вожделения ускользнул от человеческой алчности.

Читатели, конечно, не забыли, что именно этого желала мисс Лу, а Фрэнсис Гордон полностью признавал правоту девочки.

Однако в числе пассажиров парохода находился человек, которого подобная развязка абсолютно не устраивала. Таким человеком был не кто иной, как мистер Эвальд Шакк, делегат Дании в Международной комиссии. Вскоре маленькое государство короля Кристиана[146] без всяких хлопот станет самым богатым в мире. Если сейфы правительства Копенгагена окажутся недостаточно большими, их расширят, если в них будет ощущаться недостаток, их количество увеличат. Триллионы должны попасть именно туда, а вовсе не в морские глубины.

Что за счастливые обстоятельства облагодетельствовали маленькое королевство, где более не будет существовать никаких налогов и будет навсегда покончено с бедностью! Принимая во внимание мудрость и осмотрительность датчан, не приходилось сомневаться, что огромный золотой слиток они станут использовать с крайней осмотрительностью. Поэтому оставалась надежда, что валютный рынок не охватят волнения из-за дождя, который, если верить мифологии, Юпитер пролил в свое время на прекрасную Данаю.[147]

Одним словом, мистер Шакк вскоре сделается героем парохода, а он был человеком, способным сохранить свое высокое положение. Личности мистера Дина Форсайта и доктора Хадлсона поблекли перед личностью представителя Дании, и на сей раз обоих противников объединила общая ненависть к представителю государства, которое не собиралось предоставлять им ни малейшей доли от их бессмертного открытия.

Вероятно, Фрэнсис Гордон не заблуждался, сделав ставку на это обстоятельство, чтобы попытаться помирить своего дядю и доктора.

Переход от Чарлстона до столицы Гренландии равен приблизительно 2600 милям, то есть почти пяти тысячам километров.[148] Предполагалось, что он займет дней двадцать, включая остановку в Бостоне, где «Мозик» должен был пополнить запасы угля. Кроме того, корабль вез запас продовольствия на несколько месяцев, так же как и другие корабли, плывшие в том же направлении, ведь иначе из-за притока любопытных было бы невозможно обеспечить их существование в Упернавике.

Итак, «Мозик» продвигался на север вдоль восточного побережья Соединенных Штатов. Сначала земля почти всегда оставалась в поле зрения, но на следующий день после отплытия, за мысом Хаттерас, дальше всех выдвинутой в океан точки Северной Каролины, она постепенно стала уходить вдаль.

Обычно в июле в этих широтах Атлантики небо бывает ясным. А поскольку ветер дул с запада, то пароход скользил по спокойному морю, под защитой берега. Но порой со стороны открытого океана поднимался ветер, и тогда бортовая и килевая качка производили свое обычное действие.

И если мистеру Шакку, как настоящему миллиардеру, твердости было не занимать, если везучему Омикрону морская болезнь оказалась нипочем, то с мистером Дином Форсайтом и доктором Хадлсоном дело обстояло иначе. Как начинающие мореплаватели, они сполна заплатили дань Нептуну, однако ни на мгновение не раскаивались, что пустились в подобную авантюру. Если никто не согласится дать им частичку болида, то, по крайней мере, они будут там в момент падения. Они смогут его созерцать, дотронуться до него руками. Решительно, они пребывали в уверенности, что если болид и появился на земном горизонте, то только благодаря им!

Само собой разумеется, морская болезнь не коснулась Фрэнсиса Гордона. Ни рвота, ни тошнота не беспокоили его во время путешествия. Поэтому с готовностью и одинаковой заботой он ухаживал за дядей и человеком, который несколько недель назад должен был стать его тестем. Когда волнение ослабевало и волны щадили «Мозик», он выводил их из кают на свежий воздух палубы и усаживал в плетеные кресла не слишком далеко друг от друга, стараясь постепенно сокращать расстояние.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивал он, укрывая пледом ноги дяди.

— Не очень хорошо, Фрэнсис, — отвечал мистер Форсайт, — но, надеюсь, мне станет лучше.

— Не сомневайтесь, дядя!

— Как ваше здоровье, мистер Хадлсон? — помогая доктору облокотиться на удобные подушки, повторял он любезным тоном, словно его никогда и не выгоняли из дома на Моррис-стрит.

Оба противника оставались на палубе в течение нескольких часов, стараясь не глядеть друг на друга, но и не пряча взора. И только когда мимо них, твердо держась на ногах, проходил мистер Шакк, уверенный в себе, как марсовый матрос,[149] смеющийся над качкой, с высоко поднятой головой человека, которому снятся только золотые сны, который все видит в золотом цвете, мистер Форсайт и мистер Хадлсон приподнимались с кресел. В их глазах сверкали молнии. Если бы они были наделены достаточной электрической энергией, то испепелили бы датского представителя.

— Похититель болидов, — бормотал мистер Форсайт.

— Вор метеоров, — добавлял мистер Хадлсон.

Однако мистер Шакк не обращал на них ни малейшего внимания и даже не хотел замечать их присутствия на пароходе. С надменным видом расхаживал он взад и вперед с апломбом человека, который вот-вот принесет своему отечеству больше денег, чем требовалось, чтобы выкупить у Германии Гольштейн и Шлезвиг[150] и даже заплатить долги всего мира, поскольку они не превышали сумму в 160 миллиардов.

Тем временем плавание продолжалось в довольно благоприятных в целом условиях. Другие корабли, вышедшие из портов восточного побережья, шли на север, направляясь к Девисову проливу. Вполне вероятно, что в открытом море находилось еще несколько пароходов, пересекавших Атлантический океан в том же направлении.

«Мозик», не останавливаясь, прошел мимо Нью-Йоркской бухты. Держа курс на северо-восток, он следовал вдоль побережья Новой Англии до самого Бостона, чтобы утром 13 июля бросить якорь в порту столицы штата Массачусетс. Ему предстояло пробыть там целый день, чтобы наполнить бункеры, поскольку нечего было и думать запастись топливом в Гренландии.

Хотя переход выдался не слишком тяжелым, морская болезнь измучила большинство пассажиров. Поэтому некоторые из них отказались от дальнейшего пребывания на борту «Мозика». Человек шесть сошли в Бостоне на берег. Можно не сомневаться, что среди них не оказалось ни мистера Дина Форсайта, ни доктора Хадлсона. Да разве могли они отказаться от продолжения путешествия в Гренландию? Пусть под ударами бортовой и килевой качки им придется испустить последний вздох, но они сделают это, глядя на воздушный, а теперь ставший земным метеор.

После высадки менее стойких или менее увлеченных пассажиров на «Мозике» освободилось несколько кают. Их, однако, не замедлили занять те, кто воспользовался случаем, чтобы отправиться в путешествие из Бостона.

Среди новых пассажиров выделялся статный джентльмен, пришедший в числе первых, чтобы занять одну из свободных кают, которую не собирался уступать никому. Джентльмен этот, не скрывавший своего удовлетворения оттого, что сумел попасть на пароход, был не кем иным, как мистером Сетом Стенфортом, разведенным супругом мисс Аркадии Уокер, тем самым, что сочетался с ней браком при уже известных обстоятельствах в присутствии судьи Прота из Уэйстона.

После развода, состоявшегося более двух месяцев назад, мистер Сет Стенфорт вернулся в Бостон. По-прежнему питая пристрастие к путешествиям, он посетил главные города Канады: Квебек, Торонто, Монреаль, Оттаву. Вряд ли он стремился забыть бывшую жену и вряд ли из его памяти исчезли все воспоминания о миссис Аркадии Стенфорт. Супруги сначала понравились друг другу, потом разонравились. Развод, такой же оригинальный, как и бракосочетание, разлучил их. Несомненно, они больше не увидятся, а если и увидятся, то, вероятно, даже не узнают друг друга.

А произошло следующее. Едва мистер Сет Стенфорт приехал в Торонто, современную столицу Доминиона,[151] как узнал о телеграммах, в которых сообщалось о болиде. Но даже если падение должно было бы произойти на расстоянии в несколько тысяч километров, в самых отдаленных районах Азии или Африки, он, безусловно, совершил бы невозможное, лишь бы добраться туда. Впрочем, само по себе это астрономическое явление его вовсе не интересовало. Но присутствовать при зрелище, на которое соберется ничтожное число зрителей, увидеть то, чего не увидят многие миллионы людей, — вот что манило отважного джентльмена, большого любителя путешествий, которому состояние позволяло совершать самые невероятные странствия.

Однако на этот раз речь шла не о посещении противоположного края света. Театр астрономической феерии находился у самого порога Канады. Конечно, присутствовать при развязке метеоро-фантастической истории соберется целая толпа. И мистер Сет Стенфорт будет лишь одной из частичек этой толпы… Тем не менее это в принципе довольно любопытное явление, вероятно, больше не повторится, по крайней мере, в обозримом будущем, так что следовало непременно оказаться в числе тех, кто отправится в Гренландию.

Итак, мистер Сет Стенфорт сел на первый же поезд, отправлявшийся в Квебек, затем пересел на тот, что шел по равнинам Доминиона и Новой Англии в Бостон. Но по прибытии в Бостон выяснилось, что нет ни одного парохода, стоявшего под парами. Последний корабль с многочисленными пассажирами вышел в море два дня тому назад.

Мистеру Сету Стенфорту пришлось ждать. Из морских бюллетеней он узнал, что «Мозик», отплывший из Чарлстона, должен сделать в Бостоне остановку, и, возможно, ему удастся сесть на него. На самом деле времени оставалось в обрез. По данным обсерватории, падение должно было произойти между 7 и 15 августа. Сейчас уже наступило 11 июля, а от столицы Массачусетса до столипы Гренландии пароходу предстояло преодолеть не менее 1800 миль по морям, часто против встречных течений, бравших начало у Северного полюса.

Через двое суток после приезда мистера Сета Стенфорта в Бостон «Мозик» вошел в порт. Уже известно, при каких обстоятельствах удачливый джентльмен сумел завладеть освободившейся каютой.

Покинув Бостон, «Мозик», не теряя из виду землю, прошел вдали от Портсмута[152] и Портленда,[153] готовясь принять информацию о болиде, которую могли бы послать ему семафоры.[154] Когда небо прояснялось, пассажиры видели, как болид пролетал над их головой, однако были не в состоянии оценить степень уменьшения скорости, чтобы более точно установить дату и место его падения. Семафоры продолжали хранить молчание. Возможно, более разговорчивым окажется семафор Галифакса,[155] когда пароход будет находиться на траверсе этого крупного порта Новой Шотландии.

Ничуть не бывало. Как же пассажиры жалели, что залив Фанди,[156] между Новой Шотландией и Нью-Брансуиком,[157] не имел выхода на восток! Им бы не пришлось тогда терпеть неистовые выходки моря, набрасывавшегося на них до самого острова Кейп-Бретон. Несмотря на ободряющие советы Фрэнсиса Гордона, мистер Форсайт и мистер Хадлсон так и не приходили в себя. У мистера Форсайта, которому Омикрон помогал подняться на ноги, после того как внезапный крен повалил соперников рядом на палубу, даже вырвалось:

— А причиной всему ваш болид!

— Нет уж, ваш, будьте любезны! — отвечал доктор, принять вертикальное положение которому помогал Фрэнсис.

Да, они были больше не в состоянии биться за первенство. Однако до примирения оставалось еще далеко.

К счастью, капитану «Мозика», заметившему столько страдавших от качки пассажиров, пришла в голову превосходная мысль избавить их от штормов открытого моря. Он решил войти в залив Святого Лаврентия и под прикрытием побережья Ньюфаундленда[158] снова выйти в открытое море через пролив Бель-Иль, обеспечив тем самым пассажирам более спокойное плавание. Затем, после того как корабль пересечет Девисов пролив, он направится к западному побережью Гренландии.

Именно так и поступил капитан в следующие дни. Утром 21 июля показался мыс Фарвель, расположенный на оконечности гренландской земли. Как раз об этот мыс с яростью, о которой хорошо знают отважные рыбаки Ньюфаундлендской банки[159] и Исландии, разбиваются волны Северной Атлантики.

К счастью, даже не возникало вопроса о том, чтобы идти вдоль восточного побережья Гренландии, поскольку, по мнению астрономов, болид должен был упасть скорее по соседству с Девисовым проливом или морем Баффина, нежели вдали от американских берегов. К тому же это побережье практически неприступно, здесь нет ни единого порта, где бы корабли могли сделать остановку, а волны открытого океана набрасываются на них и как будто хлещут кнутом. В Девисовом проливе, напротив, укрытий хватает как в глубине фьордов, так и за островами. Плавание в здешних водах проходит в благоприятных условиях, если только не начинают дуть южные ветры.

Чуть севернее мыса Фарвель находится небольшой порт Лихтенау,[160] куда совсем недавно вошел английский быстроходный крейсер, прибывший с Ньюфаундленда, из Сент-Джонса. Крейсер привез весьма интересную новость для пассажиров, которых непомерное любопытство привело в эти заполярные арктические края.

Недавние наблюдения, проведенные в Бостонской обсерватории, позволили астрономам более точно рассчитать, в какой части Гренландии упадет метеор. Это произойдет в окрестностях Упернавика, на территории, протяженность которой не превышает пяти-шести лье. Вот какие радостные сведения передал семафор «Мозику», когда тот проходил мимо Лихтенау. Отныне не следовало опасаться, что золотой шар потеряется в морских глубинах. Не возникнет необходимости подвергать себя риску, пробираясь среди жуткого безмолвия необитаемых районов, простирающихся на севере Гренландии. Место падения ограничивалось какими-то 20–30 квадратными милями. Полученное известие доставило огромную радость пассажирам, которые, с трудом поборов усталость при путешествии в один конец, не хотели даже думать об испытаниях обратного пути. В салоне «Мозика» мистер Дин Форсайт и доктор Хадлсон не были последними из отвечавших на тосты, которые щедрый Сет Стенфорт, угощая своих спутников шампанским, произносил в честь болида.

Разумеется, не только пассажиры парохода, но и весь мир, если можно так выразиться, испытали бы более полное удовлетворение, если бы дата великого события была определена точнее, пусть не до одного часа, но хотя бы до одного дня. Однако расчеты пока еще не установили ее, и падение по-прежнему ожидалось во второй неделе августа.

Плавание продолжалось, причем пассажирам не на что было жаловаться. Теперь ветер — сильный бриз[161] — дул с северо-востока и поэтому, должно быть, волны с грозным неистовством обрушивались на противоположное побережье Гренландии. Путь «Мозика» пролегал через Девисов пролив — исключительная удача, хотя кораблю предстояло плыть и дальше, до лежащих под высокими широтами берегов моря Баффина.

Часть гренландского побережья от мыса Фарвель до острова Диско[162] представляет собой гряду первозданных скал и утесов, достигающих значительной высоты. Эта преграда останавливает ветра, дующие с открытого моря, и у кораблей возникает лишь трудность выбора среди многочисленных рейдов, бухт и гаваней, где можно надежно укрыться. Даже зимой это побережье не так сильно загромождено льдами, которые полярные течения приносят из Северного Ледовитого океана. Правда, горы внутренних районов покрыты вечными снегами, и поэтому было бы очень трудно отыскать болид, упади он среди этого лабиринта.

Вот в каких условиях «Мозик» вспенивал своим быстрым винтом воды бухты Гилберта. На несколько часов он остановился в Готхобе, где судовой кок сумел в огромном количестве раздобыть свежую рыбу. А разве не море поставляет населению Гренландии его основную пищу? Затем пароход миновал порты Хольстейнсборга и Кристиансхоба, настолько плотно окруженные стенами из скал, что невозможно даже заподозрить их существование. Они служат желанным убежищем для многочисленных рыбаков Девисова пролива. В зимний период жизнь в этих поселках не замирает. Многие суда ведут здесь охоту на китов, нарвалов, моржей и тюленей, доходя порой до северных границ моря Баффина, сообщающегося через пролив Смит с арктическими морями.

Остров Диско, к которому пароход подошел днем 22 июля, является самым крупным из всех, что цепью рассыпались вдоль гренландского побережья. У Диско, острова с базальтовыми скалами, есть столица, Годхавн, построенная на южном берегу. Этот датский поселок состоит не из каменных, а из деревянных домов со стенами из едва отесанных бревен, покрытых толстым слоем дегтя, который препятствует проникновению воздуха. На Фрэнсиса Гордона как на пассажира, не загипнотизированного метеором, вид мрачного поселка, лишь изредка оживленного красными пятнами крыш и окон, произвел сильное впечатление. Он спрашивал себя, какой же должна быть жизнь зимой в этом климате, и очень бы удивился, узнав, что она мало чем отличается от жизни семей в Копенгагене. В некоторых домах, хотя и скудно обставленных, но не лишенных уюта, имелись гостиная, столовая и даже библиотека, поскольку «высшее общество», если можно так выразиться, составляли датчане по происхождению. Власть представлял инспектор, каждый год приезжавший в расположенный на севере город Упернавик, подлинную столицу Гренландии.

Оставив позади остров Диско, «Мозик» пересек пролив Вайгат, отделяющий остров от Американского материка,[163] и около 6 часов вечера 25 июля бросил якорь в порту Упернавика.

Глава пятнадцатая,

^{в которой в ожидании встречи чудесного болида с земным шаром пассажир с «Мозика» встречает пассажирку с «Орегона»}

Гренландия значит «Зеленая Земля». Несомненно, такое название ей дали по иронии, поскольку более подходящим было бы «Белая Земля». Правда, ироническое прозвище присвоил ей некий Эрик Рыжий,[164] моряк 10-го столетия, который, вероятно, был таким же рыжим, как Гренландия — зеленой.[165] А возможно, сей норвежец надеялся уговорить своих соотечественников или кого-либо еще поселиться в этом бескрайнем гиперборейском краю. Так или иначе, у него ничего не вышло. Поселенцы не позволили соблазнить себя манящим названием, и в наши дни население Гренландии, включая коренных обитателей, не превышает десяти тысяч человек.[166]

Следует признать, что нет страны, более неподходящей для того, чтобы на нее свалился болид стоимостью в четыре тысячи миллиардов. Вероятно, именно такая мысль пришла в голову пассажирам, которых любопытство привело в порт Упернавика. Не проще ли было болиду упасть на несколько сотен лье южнее, на широкие равнины Доминиона или Соединенных Штатов, где найти его не составило бы труда? Здесь же был труднодоступный край, ощетинившийся горами, загроможденный ледниками, испещренный пропастями, с почти непроходимыми местностями, которым суждено было превратиться в театр достопамятного события. А если метеор упадет в центральные районы или на восточное побережье, то каким образом можно будет отправиться на его поиски? Кто осмелится повторить то, что проделали Уимпер[167] в 1867-м, Норденшельд[168] в 1870-м, Йенсен[169] в 1878-м, Нансен в 1888 году? Кто бросится наперекор многочисленным препятствиям, преодоление коих требует одновременно мужества, ловкости, исключительной физической выносливости? Кто станет подвергать себя опасности среди горного лабиринта, покорять вершины высотой от двух до трех тысяч метров в снежный буран, гуляющий по стране, где зимние морозы колеблются от 40 до 60 градусов ниже нуля по Цельсию?

Впрочем, можно вспомнить и о прецедентах. Да, именно о прецедентах. Разве прежде болиды не выбирали Гренландию местом своего приземления? Разве на острове Диско, в Овифаке, Норденшельд не нашел три железные глыбы весом 80 тонн каждая, представлявшие собой, судя по всему, метеориты, которые ныне хранятся в стокгольмском музее?

К счастью — если только астрономы не допустили ошибку, — болид должен был упасть в более доступные районы и к тому же летом, в августе месяце, когда температура поднимается выше нуля. Она даже держится на постоянной отметке, поскольку Гольфстрим, устремляясь через Девисов пролив в море Баффина, пролив Смит, пролив Кеннеди, пролив Робсон, в Палеокристический океан Нерса,[170] согревает западное побережье Гренландии,[171] где температура порой поднимается до 18 градусов выше нуля. Вот почему в этом краю главные станции находятся в Юлианехобе, Якобсхавне, Годхобе, административном центре Северной Гренландии Годховне, что на острове Диско, административном центре Южной Гренландии, который является самым посещаемым портом здешних мест. В некоторых районах почва может оправдать название «Зеленая Земля», данное этой части Нового Света. Там растут некоторые овощные культуры и злаки, но вдали от моря ботаник встретит лишь мхи и явнобрачные растения.[172] После таяния снегов на побережье появляются пастбища, что позволяет держать скот. Разумеется, ни быков, ни коров здесь не считают сотнями. Однако часто встречаются отличающиеся изрядной выносливостью козы, прекрасно приспособившиеся к новым условиям куры, разгуливающие по холодным птичьим дворам, не говоря о северных оленях и собаках, которых на протяжении вот уже двадцати лет насчитывается не менее 1800.

После двух или, самое большее, трех летних месяцев возвращается зима со своими нескончаемыми ночами, суровыми ветрами, рвущимися из полярных районов, ужасными буранами, заметающими открытое пространство снегом. По панцирю, покрывающему землю, кружит что-то вроде серой пыли, называемой ледяной пылью, — криоконит, полный микроскопических растений, первые образцы которых собрал Норденшельд. По мнению некоторых ученых, эти растения могли быть занесены сюда метеорами, бороздящими атмосферу нашей планеты.

И поэтому разве нельзя сделать вывод, что астероиды, блуждающие звезды — а, повторяем, через земную атмосферу их пролетает не менее одного миллиарда в сутки, — «любят»[173] эту часть нашей планеты, что и могло бы объяснить, почему именно сюда должен упасть болид Форсайта-Хадлсона?

Но из того, что метеору предстояло упасть не в глубине огромной территории Гренландии, не следовало, что он станет собственностью заинтересованных сторон; в отличие от Дании, это никому гарантировано не было. Во время путешествия датский представитель мистер Шакк не раз беседовал на эту тему с Фрэнсисом Гордоном. Как известно, они частенько разговаривали. Фрэнсис Гордон поведал датчанину о том, какие отношения сложились между соперниками. Мистер Шакк не скрывал своей симпатии к молодому человеку. Возможно, он сумеет вмешаться и убедить датское правительство выделить как мистеру Дину Форсайту, так и доктору Хадлсону определенную часть от небесных триллионов.

— Но, — добавлял он, — по-моему, нам вряд ли удастся заполучить сокровище.

— Тем не менее, — отвечал Фрэнсис Гордон, — если расчеты астрономов верны…

— Несомненно, — заявил мистер Шакк. — Я охотно допускаю, что они точны, но примерно до одной-двух миль. Однако здесь земля простирается не слишком далеко и весьма вероятно, что болид устремится туда, откуда его никто не сумеет вытащить.

— Да! — воскликнул Фрэнсис Гордон. — Пусть он затеряется в самых глубоководных пучинах, если его утрата помирит доктора и моего дядю! Тогда им нечего будет требовать от этого проклятого метеора, даже права присвоить ему свое имя.

— Ну же, мистер Гордон! — в свою очередь вскричал представитель Дании. — Давайте будем все-таки дорожить нашим метеором! В конце концов, он заслуживает, чтобы его пожалели. Но, признаюсь вам, меня гложет беспокойство, и я опасаюсь, как бы оно не оправдалось.

Действительно, географическое положение Упернавика не могло не внушать тревоги мистеру Шакку. Поселок не только находился на берегу моря, но и со всех сторон омывался им. Упернавик представлял собой остров среди многочисленных островков, разбросанных вдоль гренландского побережья. Остров не имеет и десяти лье в окружности и — понятно — представляет собой слишком маленькую мишень для воздушного ядра. Если ядро не попадет в мишень с поразительной точностью, если промахнется мимо цели, то воды моря Баффина примут его в свои объятия и навсегда сомкнутся над ним. А в этих гиперборейских краях воды очень глубоки. Лот[174] нужно опустить на тысячу и даже две тысячи метров, чтобы достать до морского дна. Попробуйте-ка выловить в такой бездне массу, весящую 1260 тысяч тонн! Уж было бы гораздо лучше, если бы метеор полетел на бескрайние внутренние просторы, где все-таки можно его найти. А еще лучше, если бы он упал на побережье на несколько градусов южнее, например в Якобсхавне, морском порту, который миновал «Мозик» на пути к Упернавику и который находится за Северным полярным кругом на широте 67°15′.[175]

К северу, югу и востоку от этого порта простирались бескрайние гренландские равнины. Здесь мог встать на якорную стоянку целый флот, а китобойные суда, ведущие промысел в море Баффина и Девисовом проливе, на протяжении шести месяцев были надежно защищены от непогоды, бушевавшей в открытом море. Здесь в летний период, каким бы коротким он ни был, из-под растаявших зимних снегов пробивалась зеленая трава. Наконец, Якобсхавн представлял собой самую крупную станцию Северного инспектората. Это был скорее хутор, поселок, похожий на Годховн острова Диско. В теплую погоду здесь отнюдь не ощущалось недостатка в провизии. Правда, корабли, прибывшие в Упернавик и доставившие сюда несколько тысяч любопытных пассажиров, запаслись продуктами на период, который, безусловно, не должен был продлиться более двух недель. Вполне вероятно, что пассажиры покинут борт лишь в тот день, когда в каком-либо уголке острова будет замечен болид.

Итак, «Мозик» и десяток других американских, английских, французских, немецких, русских, норвежских, датских пароходов находились в Упернавике, стоя на рейде в непосредственной близости от гренландского побережья. В нескольких милях от поселка, на востоке, выделялись высокие горные вершины внутренних районов. Впереди, там, где заканчивались вулканические земли Гренландии, возвышались обрывистые гребни утесов.

Надо сказать, что на этой широте солнце не встает и не заходит все двадцать четыре часа на протяжении суток. Поэтому метеор будет прекрасно виден во время своего визита, а если счастливый случай приведет его в окрестности станции, то он будет заметен издали по блеску ослепительных лучей.

На следующий день после прибытия разношерстная толпа разбрелась вокруг нескольких деревянных домиков Упернавика, над главным из которых развевался датский <бело-красный>[176] флаг. Никогда прежде гренландцы не видели, чтобы столько народу собиралось на их далеких берегах. Самоназвание местных племен — калалит или каралит. Принадлежат они к эскимосскому народу, численность которого оценивается в 20 тысяч человек. С тех пор как моравские братья[177] дали им религиозное образование, шесть тысяч аборигенов обратились в католичество.

Гренландцы, особенно на западном побережье, — весьма занятные типы. Мужчины, маленького или среднего роста, коренастые, сильные, коротконогие, с тонкими запястьями и лодыжками, беловато-желтой кожей, широким плоским лицом, практически безносые, с темными, немного раскосыми глазами, жесткими черными волосами, спадающими на лицо, немного напоминают тюленей, у которых заимствовали добродушную физиономию, защищенную, как и у этих животных, от холода слоем жира. Одеваются женщины и мужчины примерно одинаково: сапоги, брюки, «амаут», или капор. Правда, женщины, изящные и смешливые в юности, завязывают волосы в виде гребня, наряжаются в современные ткани и украшают себя разноцветными лентами. Ранее среди местных жителей была распространена мода на татуировки, но под влиянием миссионеров она исчезла. Представители обоих полов страстно любят пение и танцы. Коренные жители очень прожорливы. Они преспокойно могут съесть десять килограммов пищи в день, однако в рационе вынуждены ограничиваться мясом диких животных, тюленей, рыбой, съедобными морскими водорослями. Что касается напитков, то водки сюда привозят очень мало, и пьют ее только раз в год в день именин короля Кристиана IX.

Понятно, что приезд такого количества иностранцев на остров Упернавик привел в изумление несколько сотен аборигенов острова. Когда же они узнали о причине наплыва гостей, изумление их не только не уменьшилось, но даже возросло. Эти несчастные люди знали цену золоту. Однако счастье свалится с неба не для них. Если миллиарды и упадут на землю, они не наполнят карманы аборигенов, хотя карманов в их одежде, по понятным причинам вовсе не похожей на полинезийскую, и предостаточно. Тем не менее коренные жители проявили интерес к делу, которое привлекло на эту часть архипелага столько путешественников. Несколько эскимосских семей даже покинули Годховн, Якобсхавн и другие порты Девисова пролива и приехали в Упернавик. Кто знает, вдруг Дания, разбогатевшая на столько миллиардов, захочет одарить свое колониальное владение в Новом Свете такими же благами и преимуществами, какими будут пользоваться ее европейские подданные?

Впрочем, по всему было видно, что развязка истории не за горами.

Прежде всего, если сюда прибудут другие пароходы, порт Упернавика просто не сможет их вместить. Какое другое укрытие смогут они найти среди островов здешнего архипелага?

Во-вторых, через несколько дней наступит август, и кораблям нельзя будет долго задерживаться в этих широтах. Сентябрь — это уже зима, ведь он приносит льды из северных проливов и проходов, и море Баффина быстро станет непроходимым для судов. Надо бежать подальше от этих берегов, за мыс Фарвель, не то окажешься в ледяном плену на семь-восемь месяцев суровой зимы Северного Ледовитого океана.

Если же в первые две недели августа болид не соизволит упасть в окрестностях Упернавика, пароходам придется сняться с якоря, поскольку ни один пассажир и подумать не мог остаться на зимовку в подобных условиях.

Однако, кто знает, согласятся ли мистер Дин Форсайт с Омикроном и доктор Хадлсон уехать, не заупрямятся ли они, решив дождаться своего болида, удастся ли Фрэнсису Гордону их образумить? Если останется один, конечно же то же захочет сделать и другой.