Клаузен стал упираться, отказываясь уезжать из Китая без Анны^[23]. Берзин неохотно согласился – доказательство, что найти замену специалистам, которые бы обладали компетенцией Клаузена и его опытом, было трудно. Но когда Клаузены вышли из Транссибирского экспресса в Москве в октябре 1933 года, их встретили с недоверием. В первую же ночь весь их багаж исчез – вместе с паспортами^[24]. Анна, выяснившая вскоре, что ее муж на самом деле является офицером Красной армии, не в последнюю очередь из-за его новой привычки выходить на их совместные прогулки по городу в военной форме, быстро пресытилась прелестью столицы социализма^[25].

Дела обстояли все хуже. После шестинедельного отпуска в санатории на Черном море в январе 1934 года Клаузена вызвали в 4-е управление и отчитали за якобы “неудовлетворительную” работу в Китае. Он должен был отбыть срок “исправления через труд” в колхозе в российской глубинке. До конца не ясно, зачем 4-му управлению понадобилось отзывать своего лучшего радиста с женой в Москву и отправлять их в эту унизительную ссылку. Как бы то ни было, Клаузены вскоре оказались в поезде, направлявшемся в Энгельс – бывший Покровск, – столицу Автономной Социалистической Советской Республики Немцев Поволжья. Это необычная община состояла из потомков саксонских немцев, расселенных в России при Екатерине II. В 1934 году здесь располагался автобусный завод “ЗиУ” и выпускались две муниципальные газеты на архаичном поволжском диалекте немецкого языка.

С вокзала в Энгельсе Клаузенов повезли по унылым приволжским степям на 120 километров на восток, в Красный Кут, небольшое поселение на реке Еруслан. К востоку отсюда, за обширными степями лежал Казахстан, к югу – Сталинград. У супругов, наверное, возникло впечатление, словно они оказались на краю света. Макса направили работать на местную машинно-тракторную станцию, входившую в состав новой распространившейся по всей России системы аренды новых тракторов советского производства местным колхозам^[26]. Клаузен обустроил там систему радиосвязи между разбросанными по обширной местности колхозами – явное понижение по службе по сравнению с его прежними обязанностями по настройке международных подпольных радиопередатчиков. Макс также обустроил переносные радиостанции, транслировавшие для крестьян “Московское радио” и другие появляющиеся каналы. Анна временно устроилась работать учительницей^[27].

Супруги вскоре привыкли к тяжким условиям новой жизни, проявив характер и стоицизм, незаменимые качества для шпионской работы. К февралю 1935 года Клаузен столь прочно здесь обосновался, что решил проигнорировать телеграмму от 4-го управления с приказом вернуться в Москву. Он даже не представлял себе, что его наконец вызывает его бывший начальник Зорге. О чем бы ни говорилось в сообщении от Москвы, Макс, очевидно, предпочитал оставаться в неведении. Через месяц Берзин направил ему уже более настойчивое приглашение, которое Клаузен снова из гордости оставил без ответа. В марте руководитель рескома партии лично привез из Энгельса в Красный Кут третью телеграмму, на этот раз подписанную самим наркомом обороны Климентом Ворошиловым^[28]. Партийный чиновник вручил Клаузену послание со словами: “Что ж… Макс, вы должны возвращаться в Москву”^[29]. Оставив Анну в Красном Куте, Макс отправился в двухдневную дорогу в Центр.

Берзин, человек, не привыкший встречать сопротивление подчиненных, был с Клаузеном неприветлив. (Клаузен не знал, что Берзин разбирает завалы после копенгагенского скандала и находится на грани отставки.) Берзин потребовал от Клаузена ответа, почему он дважды проигнорировал приказы. “Я не исполнил их, так как у меня образовалось надежное положение и жизнь в Поволжье налаживалась, – смело сообщил Клаузен своему начальнику. – Поэтому я не хотел возвращаться в Москву”^[30]. Эта встреча должна была стать “перепутьем: смогу ли я начать честную рабочую жизнь, или меня отправят за границу как международного разведчика”, – писал Клаузен в своих послевоенных мемуарах. На самом деле как у действующего офицера формально у него не было выбора. Берзин приказал ему вернуться в радиошколу в Подмосковье, где он встретился со своим старым товарищем Вейнгартеном, изучавшим внутреннее устройство и возможности американских передатчиков и – разумеется, это был ключ к планам 4-го управления – японских коротковолновых приемников.

Через месяц, к удивлению Клаузена, в Москве появился его старый начальник Зорге. Храня верность шанхайским привычкам, он решил провести собеседование с двумя радистами в баре у радиошколы. К концу встречи было ясно, что в роли радиста в Токио Зорге хочет видеть Клаузена^[31]. Клаузен, всегда питавший к Зорге симпатию и уважение, согласился. Это будет самое важная – и последняя – миссия Клаузена.

Как Зорге и обещал, они с Катей отправились в небольшой отпуск на Черное море в Гагры. По словам ее сестры Марии, Зорге сказал Кате, что забыл, на каком языке должен говорить, проснувшись в гостинице в чужом городе. “Он, конечно, вспомнил, но осталась досада, что нервы сдают”, – писала ее сестра. В то же время Катя делилась с Марией, что в целом считает мужа “спокойным, уравновешенным человеком”^[32].

Тем летом Зорге часто виделся со старыми товарищами. В их числе был и Игнатий Рейсс, урожденный Натан Маркович Порецкий, один из создателей 4-го управления и величайших советских нелегалов, со своей женой Елизаветой^[33]. Рейсс работал вместе с Зорге в Москве в 1933 году, и вполне возможно, они знали друг друга еще в Берлине в конце 1920-х годов. Зорге также встречался со своим бывшим покровителем в Коминтерне Отто Куусиненом и Григорием Смолянским, бывшим секретарем ВЦИК. Ни один из руководителей Коминтерна не выражал оптимизма относительно будущего. Партия оказалась в единоличном распоряжении Сталина, всегда с недоверием относившегося к Коминтерну. В то же время и сам Коминтерн давал крен, как потом скажут, “правый уклон”, выражая еретическую готовность перед лицом растущей фашистской угрозы заключать соглашения с левыми партиями, неподвластными Советам. Григорий Зиновьев уже стал жертвой чистки, в то время как бывший глава Коминтерна Николай Бухарин был отстранен от политики и на тот момент руководил “Известиями”. Нескрываемое недоверие распространялось на всех иностранцев, даже лояльных коммунистов.

К середине июля гостиница “Люкс” приютила делегатов со всего мира, приехавших в Москву на 7-й конгресс Коминтерна. 4-е управление дало Зорге указание не принимать в нем участие. Его новая миссия в Японии была слишком важна, и он не мог разоблачить себя даже среди лояльных членов партии лишь ради того, чтобы, выражаясь словами отчета о копенгагенском провале, “поболтать со старыми друзьями”. Даже вербовщик Зорге в ОМС, Мануильский, согласился с этой мерой, запретив ему посещать конгресс. Новое ценное прикрытие Зорге в Японии охранялось столь рьяно, что его имя удалили из всех, кроме самых секретных, списков членов КПСС.

Возможно, Урицкий ограждал Зорге, держа его на отдалении от рушившегося Коминтерна. На том конгрессе, не считаясь со сталинским курсом, руководитель болгарской коммунистической партии Георгий Димитров и его итальянский коллега Пальмиро Тольятти настойчиво выступали за новую политику формирования “народных фронтов” с левыми единомышленниками, противопоставляя ее “Единому рабочему фронту”, подразумевавшему объединение лишь с теми партиями трудящихся, которые были одобрены Советами. В этом политическом самоубийстве их поддержал Мануильский. Схему, которую сталинисты воспринимали как ересь, поддержало подавляющее большинство делегатов. Идея объединения социалистических сил действительно была весьма разумной. Вскоре она принесет результаты в Европе, приведя в 1936 году к избранию во Франции левого премьер-министра Леона Блюма и к победе левого “Народного фронта” в Испании. Но Сталин карал за любые действия, выходившие за пределы его непосредственного контроля. Поддержав народные фронты, Коминтерн подписал собственный смертный приговор. У Сталина уже был план по уничтожению его руководства. 7-й конгресс Коминтерна станет последним.

В августе 1935 года, как раз когда конгресс подходил к концу, Зорге пошел на риск, чтобы встретиться с финским коммунистом Ниило Виртаненом, своим старым приятелем из секретариата ИККИ. Из рассказа об этой встрече – пусть и из третьих рук, – со слов бывшей жены Отто Куусинена, Айно, следует, что Зорге был далеко не рад необходимости возвращения в Японию и начал серьезно сомневаться в своих отношениях с Советским Союзом. Друзья встретились в “Большой Московской гостинице” и много выпили. Виртанен признался, что его угнетало разрушение Коминтерна и разочарование Сталиным; Зорге – что он устал от шпионской работы. Как Виртанен потом рассказывал Айно, Зорге сетовал, что хочет уйти из советских спецслужб, но не может этого сделать. Он понимал, что в Советском Союзе он в опасности, но не мог бежать в Германию. Советские жизнеописания изображают Зорге человеком со стальной волей, целеустремленным и суровым профессионалом, неутомимым пауком, плетущим свою паутину обмана. На самом же деле Зорге сам застрял в собственной паутине так же, как и все агенты, которых он очаровывал и соблазнял. Готовясь к отъезду в Токио, Зорге понял, что просто не может отказаться от продолжения миссии, несмотря на личные опасения^[34].

Когда Зорге сообщил Кате о своем отъезде, она позвонила своей подруге Вере, чтобы та ее поддержала. “Приходи, – попросила Катя в слезах. – Рихард уезжает, я остаюсь”^[35]. Быть может, Зорге обещал Кате, что она сможет приехать к нему в Японию, как жены Вукелича и Вендта? Если да, то это было невозможно. Центр никогда бы не позволил своему лучшему агенту находиться в командировке с женой. Идя навстречу Зорге, Урицкий пообещал ему, что миссия продлится не более двух лет. Они также договорились, что личные письма Зорге к Кате будут передаваться с регулярными курьерами, чтобы супруги могли поддерживать более тесную связь. Урицкий также подтвердил, что Зорге и его команда будут подотчетны исключительно 4-му управлению “и не должны получать никаких указаний из любых других организаций… даже если это будет приказ самого Сталина”^[36].

В конце августа Зорге пришлось уехать в Японию. По словам Катиной сестры Марии, перед отъездом Зорге попросил жену вшить в подкладку пальто большую пачку денег. “«Вот какие большие деньги тебе доверяют», – заметила Катя. «Мне доверяют гораздо больше, чем деньги», – не без гордости сказал Рихард”^[37].

Из их дальнейших писем мы знаем, что Зорге переживал расставание с Катей. “Вот уже год как мы не виделись, в последний раз я уезжал от тебя ранним утром, – писал он жене в августе 1936 года. – И если все будет хорошо, то остался еще год. Все это наводит на размышления, и поэтому пишу тебе об этом, хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и более чем когда-либо хочу вернуться домой, к тебе. Но не это руководит нашей жизнью, и личные желания отходят на задний план”^[38]. Зорге недоставало лицемерия, чтобы писать о долге, коммунизме и защите Родины, хотя и он и Катя знали, что их переписку будет читать 4-е управление, через чью специальную почтовую службу проходили их письма. Зорге признался Виртанену, что его словно загнали в ловушку; Кате он говорил, что мечтает обосноваться в Москве и заниматься там научной работой. Вероятнее всего, Зорге считал, что эта командировка станет для него последней и что скоро он вернется. Всего два года, и он сможет передать резидентуру другому человеку. Выполнив свой долг коммуниста и интернационалиста после почти двадцати лет службы в интересах партии, Зорге мог рассчитывать на достойную отставку. Что еще более важно, возможно, Зорге надеялся, что этих двух лет будет достаточно для избавления от его демонов – жажды риска, тяги к выпивке, пивным и борделям – и наркотического опьянения, которое он испытывал оттого, что бесконечно предавал окружавших его людей.

Зорге провел несколько дней в Берлине, где повидался с матерью и сестрой. В Амстердаме он уничтожил – или, быть может, вернул – свой австрийский паспорт и под собственным именем сел на пароход в Америку^[39]. Зайдя к нью-йоркскому портному за новым костюмом, он забыл, что заказывал его под вымышленным именем. Портной, похоже, отреагировал на это совершенно невозмутимо. “В Соединенных Штатах людям не кажется странным, если один человек использует два разных имени”, – сухо отметил Зорге в своих воспоминаниях^[40].

Зорге позвонил Геде Массинг, своей давней подруге с берлинских времен, работавшей теперь под прикрытием в Нью-Йорке. “Как ты меня нашел?” – воскликнула она, услышав знакомый голос. В ответ Зорге просто рассмеялся. Они встретились в “Кафе Бревоорт” на углу 8-й и $-й Восточных улиц в Манхэттене. Массинг заметила, что ее товарищ очень изменился. “Он превратился во вздорного беспробудного пьяницу, – писала она позднее. – Обаяния романтического ученого-идеалиста в нем почти не осталось, хотя внешне он все еще был удивительно привлекателен. В его слегка косивших холодных голубых глазах под густыми бровями сохранилась все та же искра спонтанной заинтересованности. У него до сих пор были густые каштановые волосы, но щеки и большой чувственный рот впали”^[41]. Они договорились снова встретиться в Нью-Йорке перед его отъездом, но Зорге так и не появился. Больше они никогда не увидятся.

Глава 10

Ханако и Клаузен

Жизнерадостный, развратный авантюрист с выдающимся умом и непоколебимым самомнением^[1]. Ганс-Отто Мейснер о Зорге
Пока Зорге был в России, Одзаки и Мияги занимались укреплением собственной агентуры. Одзаки пригласил Каваи на конспиративный ужин в ресторане “Сакаи” недалеко от пруда Уэно, где представил журналисту Мияги как “художника из Франции”^[2].

Изрядно выпив, все трое отправились ъматиай — нечто вроде бара с сомнительной репутацией, – где воспользовались услугами развлекавших посетителей гейш. Мияги попросил подобрать ему пухленькую девушку^[3]. На следующий день, после того как их товарищеский сговор был скреплен ночными наслаждениями, они встретились снова. Каваи посвятили в методы работы растущей команды информаторов Мияги, оговорив, что как японцам им не требовалось при встречах такой конспирации, как с Зорге. Каваи должен был заходить в мастерскую Мияги, когда у него появлялась какая-то информация, а Мияги – записывать ее на обрывках бумаги, которые он собирался прятать среди кистей и красок^[4].

Мияги также выполнял приказ Зорге, собирая “информацию о японской армии на основе документов и брошюр”^[5]. Оказалось, что в публичном доступе – как известно любому иностранному корреспонденту – можно найти удивительное множество стратегически важных разведданных, особенно если знать, где искать. В специальной книжной лавке в Канде Мияги покупал журналы, военные и технические брошюры, пестревшие статьями “японских военных о внедрении советского оружия, внутреннем устройстве Красной армии и новом оружии Франции, Германии и Англии”. Важные отрывки Мияги отдавал Акияме, чтобы тот перевел их на английский язык для шефа^[6].

Одзаки также восстановил старое знакомство с Синоцукой Торао, владельцем небольшого завода, производившего военное оборудование в промышленном пригороде Токио Кансай. Прикрываясь тем, что техническая информация ему требуется для исследований в Ассоциации, Одзаки обратился к Синоцуке за помощью и представил ему Мияги как студента, изучающего военные вопросы и “помогающего ему по работе”^[7]. Ничего не подозревавший новый информатор только радовался возможности выполнить свой патриотический долг и оказался настоящей находкой. За ужином в Гиндзе Синоцука рассказывал Мияги все о новейших японских самолетах, “Кавасаки-88” и “Мицубиси-92”, сообщал ему точные данные о численности, экипировке и потенциале флота бомбардировщиков, подробностях пополнения военно-морского флота “самолетами-разведчиками, штурмовиками, истребителями и торпедоносцами”. На другой встрече разговорчивый владелец завода поведал Мияги подробности размещения военно-воздушных и военно-морских баз в Йокосуке, Касумигауре, Сасэбо и Омуре. Он болтал и о новых авианосцах флота “Акаги” и “Кага” – которые через шесть лет разгромят Перл-Харбор^[8].

Получив столь ценный источник сведений, Мияги вынужден был остаться в Токио, отложив запланированные поездки по Японии для сбора военной информации. Он пытался уговорить Каваи поехать вместо него, выдавая себя за книжного коммивояжера, но Каваи с самого начала не разделял ни рабочей этики своего друга, ни его преданности партии. “Каваи не был убежденным коммунистом, и его частная жизнь тоже была далека от идеала, – рассказывал Мияги следователям. – Поэтому, с точки зрения разведдеятельности, ему нельзя было доверять”^[9]. Он не представлял себе, сколько мучений перенесет Каваи в результате пыток в полиции, чтобы не раскрыть ни своих тайн, ни секретов Зорге.

Зорге вернулся в Токио в начале сентября 1935 года. В новом костюме американского кроя он казался прежним лихим холостяком. В разговорах со своими немецкими товарищами он нахваливал американок, шутя, что “девочки там уже совсем взрослые!”. Выйти на связь с московским Центром – и с Катей – Зорге не мог до запланированного в том же году приезда Клаузена.

Вечером 4 октября Зорге отпраздновал свой сороковой день рождения в пивной “Золото Рейна” в пятом квартале западной Гиндзы. Он сидел с владельцем заведения, “Папашей” Кейтелем, который как раз недавно оформил зал в духе нового времени: позади барной стойки висел огромный флаг со свастикой, обрамленные фотографии Адольфа Гитлера украшали кабинки бара, где ностальгирующие немцы и любопытствующие японские посетители потягивали пиво, закусывая сосисками^[10]. В ту ночь Зорге обслуживала официантка в баварской юбке и корсаже, ее звали Ханако Мияке^[11]. Она была хороша собой, изящна, на круглом лице было две родинки – на носу и на веке. “Папаша” называл ее немецким именем Агнес. При росте 5 футов и 5 дюймов для японки Ханако считалась высокой и переживала из-за своего роста. Первым делом она обратила внимание на широкие плечи и растрепанные волосы Зорге. Симпатичный иностранец выглядел “немцем до мозга костей”, вспоминала Ханако в интервью в 1965 году^[12]. Зорге заказал шампанского. Кейтель передал заказ официантке. “Агнес, – произнес он, – сегодня этому мужчине исполнилось сорок. У него день рождения”. Зорге кивнул, широко улыбнулся и сказал: “So des, so des” (Все так, все так). Ханако поинтересовалась у другой официантки: “Что это за иностранец, с которым говорит «Папаша»? Он здесь впервые?” Ее коллега “Берта” ответила, что “он часто раньше бывал здесь, но в последнее время его не было видно. Он очень приятный человек… По-японски не говорит, но очень щедр”^[13].

Ханако принесла в кабинку Зорге шампанское, придвинула небольшой складной стул от одного из соседнего столиков и подсела к мужчинам. Бутылку открыли и выпили за здоровье Зорге. Ханако будет потом вспоминать их первую встречу с Зорге во всех подробностях:

“Вас зовут Агнес?” – спросил Зорге.

“Да”, – ответила она.

“А меня – Зорге”, – произнес он, пожимая ей руку. Ее японскому уху его голос показался грубоватым и немузыкальным, рассказывала Ханако журналисту, бравшему у нее интервью, но говорил он доброжелательно, и “все его поведение выдавало в нем человека хорошего воспитания”^[14].

“Сколько вам лет, Агнес?” – спросил Зорге по-английски.

“Мне двадцать три года”, – ответила Ханако, пользуясь немногими словами, известными ей по-немецки (на самом деле ей было двадцать пять, но “Папаша” дал “девочкам” указание приуменьшать свой возраст)^[15]. Зорге улыбнулся ее акценту и стал болтать с хорошенькой официанткой, не осознавая, что по-немецки Ханако поняла лишь две фразы: “Я очень счастлив сегодня” и “Агнес, что вы хотите? Я хочу сделать вам подарок”.

“Пожалуйста, подарите мне пластинку”, – сказала она.

“Тогда давайте заглянем завтра в магазин”.

Ханако любила музыку. Как и Зорге. Он вынул блокнот и записал время их свидания, запланированного на следующий день в его любимом музыкальном магазине. В конце этого вечера он оставил незабываемо значительные чаевые, которыми Ханако поделилась с Бертой^[16]. Тревожась, что Зорге часто приударивает за официантками, Ханако стала расспрашивать Берту, “есть ли у этого иностранца кто-то, кому он отдает в баре предпочтение?.. Имеется ли у него фаворитка?”

“Иногда, когда он здесь бывал, его обслуживала Дора, – ответила Берта. – Но вряд ли у него есть фаворитка, раз он не настаивал ни на ком конкретно”^[17].

Когда появилась Ханако, Зорге уже был в музыкальном магазине и слушал пластинки. Он рассказал ей, что она может выбрать все, что пожелает, и она выбрала три пластинки с ариями в исполнении одного из своих любимых теноров, Беньямино Джильи. Зорге добавил к ним что-то из любимых сонат для фортепьяно и скрипки. “Я очень люблю Моцарта, – сказал он ей. – Пожалуйста, примите их от меня”^[18].

Зорге предложил ей поужинать, и “Агнес” согласилась. Они отправились в “Ломейер”, немецкий ресторан, где Зорге часто бывал с Веннекером и Оттом. Ханако смущалась, тем более что японка, идущая в сопровождении европейца, привлекала любопытные и осуждающие взгляды. Кроме того, учитывая, что Ханако с запинками говорила по-английски и по-немецки, а Зорге знал лишь азы японского, им трудно было найти общий язык. Тем не менее Зорге пригласил ее на второе свидание, и она согласилась. После ужина с характерным для Зорге пренебрежением к буржуазным любезностям он сообщил ей, что ему нужно зайти в редакцию японского информационного агентства “Домэй”, поэтому до дома он ее проводить не может.

Они стали видеться регулярно, и при этом Зорге несколько месяцев воздерживался от каких-либо сексуальных посягательств на застенчивую молодую женщину. Перевернув всю ее жизнь, эти отношения станут для Ханако роковыми, но не для Зорге. На первых свиданиях он называл ее “Агнес”. Когда же Ханако назвала ему свое настоящее имя, Зорге по ошибке решил, что Мияке – это имя, и стал называть ее “Мияко” даже после того, как она его поправила. Она не возражала, признавшись, что Ханако – в переводе “цветочек”, – на ее взгляд, “детское имя”^[19].



В сентябре Клаузен отправился в Японию через Шанхай. Хотя он “очень гордился”, что его назначили радистом такой важной миссии, но из-за отъезда из России испытывал смешанные чувства^[20]. 4-е управление запретило ему брать с собой Анну, фактически взяв ее в заложницы его хорошего поведения. Еще большую бесчувственность Урицкий проявил, беспечно предложив Клаузену развестись с нынешней женой и жениться “на немке… Если хотите, у меня есть одна на примете”^[21]. Клаузен наотрез отказался и вместо этого договорился встретить Анну в Шанхае в ноябре, где они официально поженятся, подальше от раздражающе пристального внимания Урицкого.

4-е управление снабдило Клаузена двумя подлинными паспортами – австрийским и канадским, – в которые была вклеена его фотография. Они также выдали ему 1800 американских долларов. Никаких радиодеталей он с собой не взял, планируя самостоятельно собрать передатчик из деталей, которые сохранились у Вендта в Иокогаме. Как и Зорге, Клаузен ехал через Нью-Йорк, где с ним связался советский агент по имени Джонс, предложивший передать ему еще денег. Клаузен опрометчиво отказался. После того как американская таможня в Сан-Франциско оштрафовала его на 300 долларов 14 ноября – так и не ясно, за что, – он понял, что теперь ему не хватает денег, чтобы перевезти Анну из Шанхая в Токио и обосноваться с ней в Японии^[22]. На самом деле Клаузену не стоило волноваться. Когда лайнер “Тацута Мару” причалил в Шанхае, Анны нигде не было видно. Лишь весной 1936 года советские власти нехотя – после настояний Зорге – выдадут ей визу. В Японию Клаузен поехал один.

Так как связи с Центром до приезда радиста у Зорге не было, они с Клаузеном заранее условились, что каждый вторник Зорге будет ждать его в баре “Синяя лента” на улице Сукиябаси^[23]. Клаузен приехал в конце ноября, и до встречи у него оставалось еще несколько свободных дней. Он решил зайти на вечеринку в Немецкий клуб, куда его позвал один немец-попутчик. Там Клаузен неожиданно столкнулся со своим бывшим и будущим начальником, вырядившимся в костюм берлинского торговца сосисками: с него свисали гирлянды картонных сарделек, а сам он был в крайне приподнятом настроении. Мужчины сделали вид, что не знают друга, пока их не познакомил директор клуба, и эта публичная встреча удачно избавила их от необходимости скрывать факт своего знакомства.

Сняв номера в “Апартаментах Бунка”, Клаузен взялся собирать самодельный передатчик. Несмотря на разлуку с “Анни”, “технический гений и энтузиазм Клаузена к работе не знал никаких границ”, – писал Зорге^[24]. Пусть радиоаппарат, который он смастерил, и выглядел как причудливое устройство Хита Робинсона, зато он был на удивление эффективен. Для приемника Клаузен разобрал обычный радиоприемник японского производства: избавившись от корпуса и динамика, он достал наушники и добавил три американские радиолампы, которые он нашел в магазине радио-деталей, чтобы наладить его для приема коротковолновых сигналов. Передатчик представлял собой бакелитовую панель, прилаженную к деревянному ящику с легко снимающимися лампами и катушками. Настроечную катушку он изготовил из автомобильной медной трубки для бензина, приобретенной в скобяной лавке на Киобасику. Весь прибор умещался в чемодане^[25]. Когда он в конце концов попал в руки японской полиции, официальный радиоспециалист назвал его “одним из самых странных нагромождений несовместимых частей, который он когда-либо видел, – удивительная подборка вещей, где в том числе была одна или две бутылки из-под пива и всяческие другие предметы”^[26].

Пока Клаузен собирал передатчик, который будет играть ключевую роль в операциях агентуры, в Маньчжурии был арестован рядовой информатор Коминтерна, запустив цепочку событий, чреватую тюрьмой для всей группы Зорге. Еще в 1933 году, задолго до начала работы на Зорге, Одзаки и Смедли направили Каваи в северный Китай и Маньчжурию для сбора разведданных. В ту поездку Каваи завербовал себе в помощники некоего Тацуоки Соэдзиму. Два года спустя, осенью 1935 года, полиция Маньчжоу-го схватила Соэдзиму в Синьцзине по подозрению в передаче Коминтерну секретной военной информации. Во время жестокого допроса напуганный Соэдзима упомянул о своем давнем знакомстве с Каваи. После чего из японского консульства с Синьцзине в полицию Токио было направлено официальное требование доставить Каваи для допроса^[27].

На рассвете 21 января 1936 года восемь полицейских ворвались в квартиру Каваи на Сугинами-ку и вытащили его из постели. После пары дней в полицейском участке Сугинами его этапировали в Маньчжурию окольными маршрутами: через две недели он прибыл в тюрьму Синьцзиня в Маньчжоу-го, чтобы ответить на 37 обвинений в шпионаже^[28]. Пока двое полицейских избивали Каваи прутом железа, следователь выкрикивал вопросы. Даже в мучениях Каваи понимал, что допрашивавшие его следователи ничего не подозревают о его нынешней разведработе на Зорге в Токио. Он отрицал, что знает что-либо о деятельности Коминтерна в Китае. Чтобы сбить с толку своих тюремщиков, он заявил, будто является членом “Синаронин”, одного из тайных патриотических объединений правого толка, пользовавшихся зловещей репутацией и находившихся под полуофициальной защитой Квантунской армии. После часа пыток Каваи потерял сознание. Так и не проговорившись о Зорге. Из всех членов его агентуры, подвергшихся в конце концов допросу, Каваи был единственным, кто ничего не сказал.

Арест Каваи и его дальнейшее исчезновение в маньчжурской тюремной системе, очевидно, представляло для Зорге смертельную угрозу, но на тот момент возможный исход был неизвестен. В ожидании новостей о том, предал их Каваи или нет, Зорге попытался решить непростую задачу и найти безопасное место, откуда Клаузен мог передавать донесения. Любой коротковолновый приемник мог засечь сигнал Клаузена, что позволило бы определить приблизительное направление на его источник. Точное определение месторасположения источника было уже более трудной задачей и требовало фиксирования сигнала по меньшей мере тремя приемниками и пеленгации исходной точки. Чтобы усложнить работу полиции, отправитель, следовательно, должен находиться в густонаселенном районе города. Сигнал должен исходить из деревянного, а не железобетонного строения. Передача должна происходить из, как минимум, двухэтажного дома, потому что магнитное поле земли будет подавлять сигнал при выходе в эфир с первого этажа^[29]. Зорге и Клаузен некоторое время рассматривали вариант использования собственного дома Зорге в качестве опорного пункта, но вскоре отбросили эту мысль из-за высокой вероятности нежданных визитов немецких собутыльников Зорге из посольства и прессы, а также из-за опасной близости полицейского участка Ториидзака.

Зорге решил обратиться к Гюнтеру Штайну, коллеге-журналисту, за разрешением использовать для радиопередач его квартиру на Мотомати-Тё в АдзабуКу. Это был взвешенный риск. Штайн был немецким писателем, симпатизировавшим левым, и “давно” был знаком с Зорге, как тот впоследствии признавался японцам. Штайн был корреспондентом Berliner Tageblatt в Москве, но, будучи наполовину евреем и социалистом, после прихода Гитлера к власти был уволен. Благоразумно эвакуировавшись в Лондон, он устроился в редакцию London News Chronicle, направившую его весной 1935 года на работу в Токио. Зорге столкнулся со Штайном на пресс-конференции министерства иностранных дел – что было “крайне удачным обстоятельством” для обоих, по крайней мере по словам Зорге. Резидент признался своему старому знакомому, что “занимается не только журналистикой”. Позже он рассказывал Штайну, что “работает на московские власти”. Зорге докладывал в Центр, что Штайн – “полезный человек”, которого он “постепенно… подталкивает к участию в нашей работе”^[30]. Он просил разрешения завербовать Штайна в качестве полноценного участника агентуры – в этой просьбе Центр ему отказал без объяснения причин.

Вопреки этому решению Зорге, никогда не принимавший отказов, начал использовать Штайна как сотрудника и помощника по совместительству – пусть тот и сопротивлялся. Вряд ли можно удивляться осторожности Штайна, учитывая чрезвычайный риск, на который ему пришлось бы пойти. Просьба Зорге установить передатчик в доме Штайна “явно его встревожила”, но он тем не менее согласился. “Мы обсудили со Штайном передатчик, и он нарисовал карту, чтобы показать, где живет, – рассказывал потом Клаузен. – Через несколько дней я зашел к нему домой… осмотрелся, чтобы понять, можно ли там установить радиооборудование, и решил – с его согласия – использовать две комнаты на втором этаже”^[31].

К испытаниям своего оборудования Клаузен приступил в феврале 1936-го. Не имея – по вполне очевидным причинам – возможности использования внешней антенны, радист протянул под потолком в доме Штайна два семиметровых луженых медных провода. И хотя передатчик был переносной, необходимый для него электрический трансформатор был стационарным. Поэтому Клаузен сконструировал постоянный трансформатор в мансарде Штайна, как будет делать в каждом новом месте, откуда ему придется выходить на связь. Если не считать размеров трансформатора, установка Клаузена сама по себе была на удивление компактна. Клаузену достаточно было десяти минут, чтобы привести ее в действие, и пяти – чтобы разобрать^[32].

За неделю с начала экспериментов Клаузен впервые установил связь с “Висбаденом”, советским военным передатчиком во Владивостоке, с которым он связывался из Шанхая^[33]. У его устройства не было инструмента для измерения длины волны, поэтому для передачи сообщений Клаузену пришлось импровизировать с волной в 37–39 метров, а для приема использовать волну в 45–48 метров, и, как оказалось, он попал в точку.

Клаузен установил связь как нельзя вовремя: Зорге как раз нужно было срочно передать сообщение. 26 февраля 1936 года группа радикальных националистов в японской армии попыталась совершить очередной кровавый переворот. Офицеры Первой дивизии, получившие приказ отбыть в Маньчжурию, собрали около 1400 солдат, задумав организовать убийство ключевых членов правительства. В их черном списке были премьер-министр адмирал Кэйсукэ Окада, министр финансов, а также министр императорского двора, министр – хранитель императорской печати и другие умеренные придворные, имевшие влияние на императора^[34]. Макото Сайто, министр – хранитель императорской печати, только что вернулся после ужина и просмотра фильма в американском посольстве, когда убийцы застрелили его и ранили его жену при попытке закрыть мужа от пуль своим телом. Премьер-министр избежал плачевной участи, спрятавшись в туалете. Убийцы по ошибке застрелили его зятя. Его семья сделала вид, будто убийцы добились своей цели, и переодетый Окада следовал за катафалком на похоронах своего родственника. Близкому другу императора графу Нобуаки Макино тоже удалось избежать гибели в засаде, устроенной в загородной гостинице: они с внучкой, получив ранения при обстреле, спрятались у подножия холма и притворились мертвыми.

Мятежники, несмотря на неудачу при покушении на своих главных жертв, опубликовали угрожающее заявление. “Настало время увеличить могущество и престиж Японии, – гласило оно. – В последнее время основной целью жизни многих людей стало накопление богатства, не считаясь с общим благом и процветанием народа, что привело к ослаблению величия Империи… Ответственность за это лежит на высшем руководстве государства, финансовых магнатах, правительственных чиновниках и политических партиях”. Провозгласив своим “долгом совершение необходимых шагов для защиты отчизны путем уничтожения виновных”, повстанцы заявили, что выполнили свой “долг как подданные его величества императора”^[35].

Неужели наступил поворотный момент захвата власти японскими милитаристами, которого так давно боялись? Посольство Германии решило не рисковать. На случай масштабных столкновений провизию и мебель спрятали в погребе, папки с конфиденциальными материалами снесли в котельную, приготовившись их сжигать. Ойгену Отту пришлось провожать посла Дирксена к посольству закоулками, минуя блокпосты военных лоялистов, охранявших находившееся рядом министерство обороны^[36].

Когда Зорге прибыл в посольство на следующий день, Отт был ошарашен попыткой переворота и не мог понять, почему ни правительству, ни высшему военному руководству не удалось взять его под свой контроль^[37]. Над оккупированной резиденцией премьер-министра повстанцы водрузили знамя восстания (в действительности это была купленная за loo иен белая скатерть из “Клуба пэров”)^[38].

Заговор быстро был раскрыт. Подозреваемых офицеров задержали в провинциях, пока они не успели собрать войска. Позиции мятежников в Токио были окружены лояльной артиллерией. Продержавшись четыре дня, путч провалился, а мятежники по японской традиции получили шанс сохранить достоинство: в случае добровольного признания поражения они могли быть помилованы императором. После официального объявления капитуляции последовала чинная двухчасовая пауза, полагавшаяся повстанцам для совершения ритуального самоубийства^[39]. На этот шаг решились только двое из них. Пятнадцать зачинщиков были казнены – по обвинению “в использовании армии без санкции императора”, – но в заявлении военного министерства об окончании путча не сообщалось ни слова ни о расследовании в отношении путчистов, ни об их осуждении^[40].

Несмотря на видимость стабильности, все изменилось. Попытка путча – ставшая известна под эвфемизмом “инцидент 26 февраля” – стала свидетельством того, что в соотношении сил Японской империи преимущество было теперь не у правительства, а у армии^[41]. В период, последовавший за неудавшимся путчем, Зорге с трудом старался передать смысл произошедшего своим кураторам в Москве – и оценить, каким образом новый порядок скажется на безопасности Советского Союза.

Мияги, художник и балагур, поднаторел в сборе важнейших разведданных на основе слухов, распространявшихся в солдатской среде. Он поделился с Зорге соображением, что мятеж, на его взгляд, с самого начала был обречен, потому что у молодых офицеров в распоряжении было только стрелковое оружие против танков, артиллерии и авиации лоялистов. Одзаки, недавно вернувшийся в свой исследовательский центр после командировки в Маньчжурию, смог составить исключительно полную картину произошедшего в ходе бесед с представителями высшего руководства империи.

Одзаки представил Зорге пространный отчет с полученными сведениями. Он писал, что зачинщиками мятежа были офицеры, происходившие из сельских областей и под влиянием “революционной идеологии” писателя-ультранационалиста и пропагандиста Кадзуки Киты питавшие глубокую ненависть к капитализму^[42]. Более ценными с практической стороны были прогнозы Одзаки, что захват власти офицерами-националистами был лишь вопросом времени. И действительно, 18 мая 1936 года, после связанной с восстанием отставки кабинета министров, армия выдвинула требования, чтобы впредь на любые министерские должности в армии и флоте в будущем правительстве назначались исключительно служащие офицеры. А раз эти министры по закону обладали правом выбирать своих преемников, это освобождало армию от контроля гражданского правительства. В японской политике ответа требовал только один вопрос: какая группировка контролирует армию? Радикальные молодые сторонники активных действий, принадлежащие к фракции “Кодоха”, настаивавшие на немедленной войне с Советским Союзом, или более осторожные сторонники “Фракции контроля” (Тосэйха)? ^[43] Мияги считал, что власть останется в руках вторых, приоритетом для которых станет экспансия в Китай, а не немедленное нападение на СССР^[44].

В дополнение к подробному, проницательному анализу Одзаки и Мияги Отт предъявил Зорге экземпляр внутреннего секретного рапорта Генштаба Императорской армии Японии об инциденте 26 февраля. С помощью специального миниатюрного фотоаппарата Зорге сфотографировал этот рапорт в кабинете Отта – это был первый, но далеко не последний раз, когда он фотографировал сверхсекретные документы немцев и японцев для Кремля. Отт также показал Зорге “очень подробные отчеты о количестве вооруженных сил, которые Япония могла бы использовать в войне против России”: из них следовало, что восемь или девять японских дивизий в Маньчжурии и даже всей армии Японии, насчитывавшей около шестнадцати дивизий, было недостаточно для нападения на СССР – по крайней мере на тот момент^[45].

Отчет, подготовленный Зорге для посольства Германии, заслужил одобрение Дирксена, Отта и Веннекера, назвавших его грандиозным достижением в области анализа информации. “Таким образом, – писал Зорге, – я убил двух зайцев одним выстрелом: завоевал доверие немцев за счет исследовательской работы и отчетов… получив в то же время доступ к ценным материалам”^[46]. Один экземпляр отчета был направлен в Берлин генералу Томасу, который официально потребовал продолжать это блестящее начинание. Покровительство Томаса давало Зорге железное основание для ознакомления с документами посольства, сведениями из которых он потом делился с Одзаки и, разумеется, с Москвой. Вдобавок ко всему Зорге также написал большую статью на тему “Военный мятеж в Токио”, опубликованную в майском номере Zeitschrift für Geopolitik Хаусхофера, а также ряд статей для Frankfurter Zeitung, закрепив свой статус компетентного корреспондента самой авторитетной газеты Германии^[47].

У Зорге в руках были все элементы, благодаря которым его агентура могла стать лучшей агентурой века: связи Одзаки с японской элитой, доступ Зорге к японским секретным военным документам, которыми он делился с Оттом, и основательные наработки Мияги. Что впечатляет еще больше, вся информация, передававшаяся по этой цепочке, сопутствовала поддержанию репутаций Отта, Зорге и Одзаки в глазах их начальников. Информация давала преимущество не только властям, но и всем основным участникам агентуры, как задействованным в ней по собственному желанию, так и ничего об этом не подозревающим.

После событий 26 февраля Отт проникся к Зорге столь глубоким доверием и восхищением, что именно с ним, а не с кем-либо из коллег по посольству поделился удивительными слухами, о которых ему стало известно в ходе визита в Генштаб Японии. Ворвавшись в кабинет, специально выделенный Дирксеном для Зорге в посольстве, Отт с воодушевлением поделился с другом свежими слухами о секретных переговорах между генерал-майором Осимой Хироси – пронацистским военным атташе в посольстве Японии в Берлине – и будущим министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом. Переговоры проводились за спиной Дирксена и, по словам Отта, были организованы руководителем военной разведки Германии адмиралом Вильгельмом Канарисом. Как ни трудно в это поверить, но Отт обратился к Зорге за помощью в составлении шифрованной телеграммы в Берлин, чтобы выяснить, что происходит, взяв со своего друга клятву “никому больше ничего об этом не рассказывать”^[48].

Это обещание Зорге, мягко говоря, не сдержал.

Известия о секретных переговорах между Германией и Японией стали первой настоящей шпионской сенсацией в карьере Зорге. “Я постоянно передавал сведения о развитии этих переговоров по радио, – признавался он впоследствии. – Поскольку в то время никто в мире не знал об этих переговорах за исключением ограниченного числа вовлеченных в них людей, тот рапорт не мог не стать сенсацией в Москве”^[49].

На вопросы Отта о переговорах между Риббентропом и Осимой Берлин отвечал подозрительно уклончиво. Однако в ходе дальнейших расспросов среди друзей в Императорском генштабе Японии Отт выяснил, что между Германией и Японией, без ведома министерств иностранных дел обеих стран, ведутся переговоры о формировании политического и военного альянса. Очевидно встревожившись последствиями такого союза для безопасности СССР, Зорге решил убедить Дирксена и Отта, что этот пакт нежелателен и опасен^[50]. “Разумным ходом для Германии было бы заключение союза с Россией, чтобы справиться с Британией и Францией”, – утверждал Зорге, уточняя, что после восстания 26 февраля японская армия нестабильна и “не заслуживает доверия”. Вдобавок он раскритиковал переговоры как “авантюрную попытку… Осимы и Риббентропа добиться повышения”^[51].

Возможно, слова Зорге не сыграли решающей роли. Тем не менее посол поддержал его, высказавшись “категорически против соглашения с Японией”, как вспоминал Дирксен в своих мемуарах. 9 апреля 1936 года посол отправился в Ванкувер на пароходе “Императрица Канады”, чтобы уточнить эти слухи у своего руководства в Берлине и, пока не поздно, попытаться воспрепятствовать этому альянсу^[52]. Посол, как и министерство иностранных дел Германии и Генштаб, считали прояпонскую позицию Гитлера неразумной, выступая за сближение с Чан Кайши^[53].

Когда Риббентроп направил в Японию своего неофициального агента доктора Фридриха Вильгельма Гака, чтобы тот прозондировал почву для возможного альянса, Зорге быстро вычислил его, задавшись целью убедить в безрассудности подобного соглашения. Гак, официально работавший на авиастроительную компанию “Хейнкель”, уже давно выполнял в Японии функции посредника. После того как его интернировали вместе с “Папашей” Кейтелем и остальным немецким гарнизоном в Циндао, захваченным японцами в плен в 1915 году, Гак часто приезжал в Японию и начиная с 1921 года сыграл важную роль в успехе переговоров о поставках японской армии и флоту немецкого вооружения^[54]. После заверений Отта, что Зорге можно доверять, Гак признался разведчику, что в Берлине за домами Осимы, Риббентропа и Канариса следят советские агенты, которые “даже делали снимки во время секретных переговоров по Антикоминтерновскому пакту”. Гак был назначен посредником, как он сказал Зорге, чтобы “переговоры могли продолжаться дальше без утечек к русским”^[55]. Большую опрометчивость при выборе доверенного лица трудно себе представить.



Не совсем ясно, когда Зорге получил известие, что он станет отцом. Зато нам точно известно, что он написал Кате письмо, сфотографированное на микропленку, 9 апреля 1936 года, где он говорил, как он этому рад. “Если родится девочка, она должна носить твое имя… Сегодня я займусь вещами и посылочкой для ребенка… ” К этому моменту Катя должна была быть уже по меньшей мере на девятом месяце. “Это грустно и, может быть, жестоко, как вообще наша разлука… – писал он. – Но я знаю, что существуешь ты, что есть человек, которого я очень люблю и о ком я здесь, вдали, могу думать, когда мои дела идут хорошо или плохо. И скоро будет кто-то еще, который будет принадлежать нам обоим… Я очень озабочен тем, как всё это ты выдержишь… Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки получил известие”. Зорге надеялся, что Катина семья не сердится на него за то, что он оставил ее одну. “Потом, – писал он, – я постараюсь все это исправить моей большой любовью и нежностью к тебе”^[56].

Несмотря на меланхолию – а может, как раз из-за нее, – Зорге решил отметить известие о Катиной беременности, удвоив усилия по соблазнению Ханако Мияке. После очередного романтического ужина в “Ломейере” и вручения новых пластинок Зорге предложил девушке заглянуть к нему домой. Под предлогом, что ему нужно “кое-что ей показать”. Ханако согласилась. Зайдя по пути в немецкую пекарню за коробкой шоколадных конфет, они поймали такси до маленького домика на улице Нагасаки. Ханако вспоминала, что ее поразила эксцентричная смесь японского и западного декора. Дом был завален книгами, бумагами, на стенах висели карты. В расположенной в кабинете токонаме — нише, традиционно используемой для предметов украшения, – была не только привычная икэбана и свиток, а еще портативный патефон Зорге, часы и фотоаппарат^[57].

Пока Зорге варил кофе на спиртовке, Ханако сидела на диване и ела шоколад. Играла пластинка с немецкими классиками. Чтобы как-то позабавить взволнованную гостью, Зорге схватил самурайский меч и стал размахивать им над головой, разыгрывая пародию на традиционные танцы с мечами, потом внезапно прижал Ханако к спинке дивана и попытался поцеловать ее. “Дамэ-о, дамэ-о!” (“Так нельзя, так нельзя!”) – вскрикнула, оскорбившись, Ханако и расплакалась. Она сказала Зорге, что хочет домой, он проводил ее до магистрали, посадил в такси и дал деньги, чтобы она смогла расплатиться. “У него было очень грустное лицо”, – вспоминала Ханако. Несмотря на пережитое потрясение, она согласилась на новую встречу с ним.

Через несколько дней Зорге действовал несколько деликатнее. На этот раз не было никаких танцев с мечом. Он снова пригласил Ханако к себе домой, уговорив попробовать турецкую сигарету. Он завоевывал ее расположение, рассказывая о своем увлечении древнеяпонской литературой и особенно “Повестью о Гэндзи”, его любимой истории о куртуазной любви и искусстве соблазнения. “Это был необыкновенный разговор!” – вспоминала Ханако ночь, когда они стали любовниками.

Для Ханако Зорге станет любовью всей жизни. К сожалению для нее, это чувство не было взаимно. Как раз ко времени начала его романа с Ханако выяснилось, что в Зорге влюбилась еще одна молодая женщина, официантка по имени Кэйко (на этот раз не из “Золота Рейна”, а из “Фледермауса”). Не ясно, были ли они уже в любовных отношениях, но, увидев своего возлюбленного в их баре в сопровождении красивой европейской дамы – возможно, с подругой Гельмы Отт Анитой Мор, – Кэйко пришла в отчаяние и решила покончить с собой. Оставив на пороге дома Зорге прощальную записку и цветы, она села на пароход до Осимы, где планировала броситься в вулкан. Немец-хозяин бара “Фледермаус”, угадав ее намерения, вызвал полицию, которая выследила Кэйко и вернула домой. Позже она оправилась от любовного разочарования и даже подсаживалась к Зорге, когда он бывал в баре, и наудачу сплевывала в его стаканчик для игры в кости^[58].



В конце весны Катя сообщила, что потеряла ребенка – возможно, на очень позднем этапе беременности, хотя из-за неожиданного перерыва в несколько месяцев в их отснятой на микропленку переписке трудно указать более точные сроки. “Все обернулось совсем не так, как я надеялся, – писал Зорге в безрадостном письме, уделяя больше внимания собственному отчаянию, чем Катиным чувствам. – Меня терзает мысль, что я старею. Меня охватывает желание немедленно вернуться домой, но пока это все мечты… здесь трудно, по-настоящему трудно”^[59].

“Что делаю я? Описать трудно, – писал он Кате в письме, которое, вероятно, сам Зорге передал курьеру в Шанхае летом 1936 года. – Жара здесь невыносимая, собственно, не так жарко, как душно вследствие влажного воздуха. Как будто ты сидишь в теплице и обливаешься потом. Я живу в небольшом домике, построенном по здешнему типу – совсем легком, состоящем главным образом из раздвигаемых окон, на полу плетеные коврики. Дом совсем новый… и довольно уютен. Одна пожилая женщина готовит мне по утрам все нужное: варит обед, если я обедаю дома, – сообщал он. – У меня, конечно, снова накопилась куча книг, и ты с удовольствием, вероятно, порылась бы в них. Надеюсь, что наступит время, когда это будет возможно. Иногда я очень беспокоюсь о тебе. Не потому, что с тобой может что-либо случиться, а потому, что ты одна и так далеко. Я постоянно спрашиваю себя… не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать”. Он пытался как можно мягче сообщить, что вернется не скоро. “Я сейчас на месте и знаю, что так должно продолжаться еще некоторое время. Я не представляю, кто бы мог у меня принять дела здесь по продолжению важной работы. Ну, милая, будь здорова! Пиши и ты мне чаще и подробней”^[60].

На людях, несмотря на внутреннее беспокойство, Зорге сохранял образ неунывающего циника. На одном приеме в посольстве в сентябре 1936 года вновь прибывший третий секретарь докторр Ганс-Отто Мейснер застал Зорге в жизнерадостном расположении духа. “Так, значит, вы Мейснер. Говорят, вы только что прибыли, – сказал Зорге, опрокидывая бокал в полунасмешливом, полусерьезном приветствии. – Добро пожаловать в наш восточный рай!” Зорге не спешил представиться, полагая, что молодой дипломат уже знает, кто он такой. Мейснеру Зорге показался “веселым, распутным авантюристом с выдающимся умом и непоколебимым самомнением”^[61]. (Другой сотрудник стремительно разраставшегося штата посольства, пресс-секретарь граф Ладислаус фон Мирбах-Гельдерн, высокомерно раскритиковал Зорге как “самого невоспитанного типа в мире”^[62].) Но Мейснер заметил, что Зорге “принимали все и повсюду” и он явно пользовался доверием посольского руководства. В самом деле, Отт намекнул Мейснеру, что Зорге был своего рода немецким спецагентом. Молодой дипломат отмечал, что “трудно устоять” перед “жизнелюбием и беспечным пренебрежением Зорге к помпе и церемониям”^[63].

Хотя бы Макс Клаузен смог насладиться счастливой семейной жизнью. 4-е управление, едва Клаузену удалось наладить радиосвязь, решило дать Анне разрешение уехать к своему “гражданскому” мужу в Токио. Прожив всю зиму в Москве под пристальным наблюдением Центра, она невзлюбила этот город. При коммунизме “нет ни жизни, ни свободы, ни покоя”, мрачно отмечала она^[64]. Но однажды ранним утром в марте 1936 года немка, неусыпно следившая за Анной, ни с того ни с сего вручила ей билет на поезд до Владивостока, сообщив ей, чтобы она была готова к отъезду к десяти утра того же дня. При отправке Анны к Китай 4-е управление допустило ряд грубых промахов. Человек, который должен был передать ей деньги и фальшивый паспорт во Владивостоке, опоздал, поэтому она не успела на свой корабль в Китай, и ей пришлось прождать еще месяц. Когда она наконец добралась до Шанхая, на почте не могли обнаружить письмо Клаузена с его контактными данными.

В конце концов Клаузен разыскал Анну благодаря почтовому отделению до востребования компании “Томас Кук”. Когда он прибыл в Шанхай, с собой у него было от двадцати до тридцати микропленок, которые он не вынимал из карманов, готовясь сбросить их в море, едва что-то пойдет не так^[65]. Наконец-то им с Анной удалось получить легальное разрешение на брак от генерального консула Германии, что давало ей право получить собственный немецкий паспорт. К концу лета они уже обосновались в Токио как муж и жена в новом доме в Адзабуку^[66].

“Ты, как всегда, занимаешься секретной работой?” – спросила Анна вскоре после того, как они обустроились. “Разумеется, – ответил Клаузен. – Но только немного”. Клаузен заверил жену, что намерен заняться коммерцией. Утаив от нее лишь то, что стартовый капитал в $ 20 000 составляли деньги 4-го управления, отправленные по просьбе Зорге на обустройство бизнес-прикрытия Клаузену. Поначалу Клаузен экспериментировал с импортом иностранного оборудования, потом с мощными мотоциклами Ziindapp (один из которых он продал любителю быстрой езды Зорге, что вскоре обернулось для него роковыми последствиями). Успешным же в результате стал проект по производству и продаже светокопировального оборудования. В начале 1937 года очередное коммерческое прикрытие 4-го управления было по всем правилам зарегистрировано под названием М. Clausen, Shokai.

Тем временем Одзаки занимался все более глубоким внедрением в сердце японского истеблишмента. В августе он вместе с делегацией высокопоставленных лиц Японии отправился в Калифорнию на 6-ю ежегодную конференцию Института тихоокеанских отношений. Основанный в 1925 году американскими филантропами, этот институт стал региональным дискуссионным форумом в духе Лиги Наций, привлекавшим некоторых влиятельнейших лиц японской и американской дипломатии. Встреча 1936 года довольно предсказуемо для того беспокойного времени была посвящена отношениям между Японией и Китаем. Одзаки был приглашен в роли ведущего эксперта по Китаю.

Среди пассажиров на лайнере “Тайо Мару” были два старых знакомых Одзаки. Одним из них был выпускник Оксфорда принц Кинкадзу Сайондзи, приемный внук либерального конституционалиста принца Киммоти Сайондзи, одного из самых выдающихся государственных деятелей Японии^[67]. Младший Сайондзи впоследствии страстно увлечется социализмом. Но в 1936 году он был начинающим чиновником, пользовавшимся покровительством друзей деда – будущего премьер-министра принца Фумимаро Коноэ и Есукэ Мацуоки, который вскоре займет пост министра иностранных дел. Одзаки был немного знаком с Сайондзи по Ассоциации изучения восточноазиатских проблем. Оказавшись соседями по каюте, они близко подружились^[68].

Вторым другом Одзаки был его школьный и университетский приятель Усиба Томохико, работавший секретарем японского совета Института тихоокеанских отношений. Сама конференция, проводившаяся в Йосемитском национальном парке, оказалась “очень аристократичной и формальной, такому еретику, как я, там было не место”, – отмечал Одзаки. Он сам стал свидетелем японской “узколобости” и “привязанности к националистическому сознанию”, отмечая, что “британцы и американцы, не скрывая, демонстрировали свое высокомерие правителей мира”^[69]. Основной “прибылью” этой конференции, как без обиняков заявлял Одзаки, было “развитие личной дружбы с японскими делегатами”^[70]. После поездки Сайондзи будет ежедневно заходить в кабинет Одзаки, они будут регулярно ужинать друг у друга в гостях. “Сайондзи очень мне доверял, относился ко мне как к закадычному другу и без оглядки делился со мной многими тайнами. Так, по мере развития его политической карьеры, я мог получать от него важную информацию”^[71].

Одзаки написал для конференции доклад под названием “Последние тенденции в китайско-японских отношениях”. Он представлял собой апологию империалистических авантюр Японии в Китае, где подчеркивался великодержавный статус Японии и содержался призыв к Китаю о признании Маньчжоу-го. Этот доклад был также открытым заявлением о политической ортодоксальности Одзаки. Однако он не был проникнут исключительно духом цинизма и был не очень далек от продиктованной Москвой линии партии. СССР не был заинтересован в возрождении националистического Китая. И пока Япония потрошила своего соседа, у нее не было времени для нападения на Советский Союз. Поддержав экспансию Японии в южном направлении, в Китай, Одзаки (а потом и Зорге) отвлекал милитаристов от соблазна нанести удар по северу, по СССР.

В сентябре 1936 года, как раз во время возвращения Одзаки из Калифорнии, в Токио вновь появилась Айно Куусинен. В ноябре предыдущего года ее срочно отозвали в Москву – к несомненному облегчению Зорге, считавшего, что эта бесполезная “принцесса Коминтерна”, не имевшая никакого четкого задания, способна скомпрометировать работу его отлаженной агентуры. Встретившись после возвращения в Москву с комкором Урицким, Айно выяснила, что ее отозвали по ошибке и она должна в срочном порядке ехать обратно в Токио. Она отказалась. Айно могла позволить себе подобные капризы, по крайней мере пока ее бывший муж руководил Коминтерном. Вместо возвращения она села за книгу под названием “Улыбающаяся Япония”, банальный рассказ об истории и культуре страны, написанный с единственной целью – снискать расположение ее новых друзей в Токио.

В царившей в 4-м управлении обстановке всеобщего смятения до Айно доносилась тревожная критика в адрес новой резидентуры Зорге. Урицкий предупреждал Айно держаться от Зорге подальше и не скрывал раздражения, когда тот потребовал столько денег на открытие бизнеса Клаузена. “Эти мерзавцы только и делают, что пьют и тратят деньги, – говорил Урицкий Айно, что она передала Зорге, после того как соизволила вернуться в Японию. – Они ни копейки не получат”^[72].

Зорге ни словом не упомянул странной – и совершенно необъяснимой – неблагодарности Центра в своих признательных показаниях и тюремных записках. Но это обстоятельство не могло не ранить его. В Токио и Берлине Отт и генерал Томас ценили его как исключительно проницательного аналитика по японским вопросам. Москва же, получив совершенно секретные данные о готовящемся альянсе между Германией и Японией и – через Одзаки – доступ к высшим эшелонам японской политики, обдавала его холодом. Хуже того, Айно привезла известия о том, что многие их старые коминтерновские товарищи, в том числе и ее брат, оказались в тюрьме в ходе набиравшей обороты чистки иностранных кадров.

Айно – известная в 4-м управлении как агент Ингрид – была, по крайней мере, хорошо подготовлена к своей донкихотской миссии по внедрению в высшее общество Японии. Министерство иностранных дел заказало перевод “Улыбающейся Японии” на японский язык (со шведского оригинала), а посол Швеции пригласил ее в Императорский дворец на прием под открытым небом, где она познакомилась с императором Хирохито. У Айно также завязалась нежная дружба с принцем Титибу, братом императора, поразившим ее своими либеральными взглядами.

Рассказ Айно о происходящем в Москве был не единственной зловещей новостью для Зорге в тот сезон дождей, уже третий за его командировку в Токио. В сентябре 1936 года в Нюрнберге Гитлер выступил перед партийным съездом Рабочего фронта с “ужасающе сильной обличительной речью против большевизма”, которая, по словам Дирксена, служила тревожным знаком его неутихающей ненависти к советской России^[73].

Но худшее было впереди. 25 ноября 1936 года Япония и Германия официально объявили об окончании переговоров по Антикоминтерновскому пакту, слухи о которых долетали до Зорге еще в марте^[74]. На первый взгляд пятилетний пакт был относительно безобиден, обязывая стороны обмениваться информацией о деятельности Коминтерна и “предпринимать решительные действия в рамках существующего закона в отношении людей, которые на родине или за границей прямо или косвенно работают на Коммунистический интернационал или поддерживают его подрывную деятельность”^[75].

Опасность крылась в секретных приложениях к пакту – их Дирксен (уже вернувшийся из Берлина) отправил Отту, а тот в свою очередь поделился ими с Зорге. В случае “неспровоцированной агрессии или неспровоцированной угрозы агрессии” со стороны Советского Союза каждая сторона должна принять меры “по охране общих интересов”. Это не был полноценный военный союз, и в своем официальном донесении в Берлин – который Зорге сфотографировал – Дирксен выражал мнение, что раскол в японском правительстве слишком глубок, чтобы страна могла предпринять решительные действия против Советского Союза. Тем не менее какое бы то ни было соглашение между двумя наиболее могущественными и непредсказуемыми врагами СССР на западе и на востоке было кульминацией всех опасений Москвы.

Полученная от Зорге информация вызвала переполох в Кремле и передавалась по всем руководящим инстанциям – вернувшись даже обратно в Токио, где посол СССР в Японии Константин Юренев рассказал своему американскому коллеге послу Грю, что “у его правительства появились весомые доказательства существования секретного военного пакта”^[76]. Теперь все дипломатические шаги России, начиная с 1936 года и почти до начала Второй мировой войны, были подчинены одной цели – избежать войны на два фронта с Германией и Японией.

У Зорге были все основания быть довольным своей работой. “Надеюсь, что скоро ты будешь иметь возможность порадоваться за меня и даже погордиться и убедиться, что «твой» является вполне полезным парнем”, – писал он Кате^[77]. Но Зорге глубоко заблуждался, если считал, что его выдающуюся работу в Токио принимают в Москве с благодарностью. В конце ноября он попросил Айно срочно встретиться с ним. “Нам всем, и мне в том числе, приказано вернуться в Москву, – сообщил он Айно. – Немедленно, через Владивосток”. К тому моменту Зорге уже принял решение ослушаться приказа Урицкого. “Расскажи нашему начальству о том, какие у нас образовались превосходные связи. Я вернусь не раньше апреля”.

У Айно, несмотря на дурные предчувствия из-за причин, побудивших Центр внезапно отозвать всех своих агентов, подобного оправдания не было, и она согласилась вернуться. Чтобы избежать гнева 4-го управления, она попыталась уговорить Зорге подчиниться приказу. И он снова отказался. “Я лучше знаю, что мне делать”, – сказал он^[78].

Глава 11

Кровавая баня в Москве

В раю атеистов души таких людей, как Зорге, могут покоиться с миром. Джон Ле Карре^[1]
Зорге был прав: его решение пойти наперекор Центру, вероятно, спасло ему жизнь. Вернувшись, Айно в тот же год оказалась в ГУЛАГе наряду с тысячами других лояльных товарищей по Коминтерну. Сталин наконец запустил машину террора, которую создавал уже много лет. К концу 1938 года советская тайная полиция (к 1937 году известная как НКВД, или Народный комиссариат внутренних дел) методично рапортовала об арестах 1548366 граждан – многие из которых были членами партии – по обвинению в контрреволюционной деятельности и саботаже. 681692 из них были расстреляны^[2]. В результате сталинского Большого террора партийные ряды будут разгромлены, а аппарат 4-го управления окажется почти полностью ликвидирован. Из 492 сотрудников Коминтерна 133 оказались за решеткой или были расстреляны. Арестованы были трое из пяти советских маршалов, 90 % всех командармов и комкоров РККА, 80 % полковников РККА и 30000 менее высокопоставленных офицеров^[3].

Что именно спасло Зорге жизнь – здравомыслие, на которое он так беспечно сослался, интуиция или же его невероятное дьявольское везение? К моменту их разговора с Айно в Токио в ноябре 1936 года уже были очевидные свидетельства масштабной расправы – чистки, о которой Виртанен предупреждал Зорге, когда они выпивали за ужином в “Большой московской гостинице” в Москве. В августе 1936 года состоялся публичный процесс над Григорием Зиновьевым и Львом Каменевым, двумя самыми видными бывшими членами партийного руководства, выступавшими против расширения влияния Сталина, которых судили вместе с четырнадцатью другими старыми большевиками. После признания в заговоре с целью убийства Сергея Кирова и самого Сталина все подсудимые были немедленно расстреляны^[4]. К 11 октября, когда Политбюро проголосовало за назначение верного лакея Сталина Николая Ежова на место наркома НКВД вместо Генриха Ягоды, Большой террор вот-вот готов был перекинуться на уровень ниже – на рядовых членов партии.

Ежов сделал себе имя, лично руководя показным процессом над Каменевым и Зиновьевым – “работал без остановки, без отпуска и, похоже, даже не болел”, вспоминал Ягода, еще находившийся в должности его начальника. Учинив эту кровавую расправу, амбициозный Ежов взялся за “реструктуризацию работы самого НКВД”, где, как он полагал, “в руководстве царят настроения самодовольства, спокойствия и хвастовства… теперь они мечтают лишь о наградах”^[5]. Едва Ежова наградили за проявленное рвение руководящим постом в НКВД, он принялся за масштабную чистку партийных и армейских рядов и аппарата внешней разведки от шпионов и предателей.

Ежов пришел к власти с подробным планом по устранению “агентов служб внешней разведки, замаскированных под политических эмигрантов и членов близких партий”, якобы проникших в ВКП(б). Доклад Ежова “О мерах по защите СССР от проникновения шпионских, террористических и подрывных элементов” был получен ЦК в феврале 1936 года. Он учредил комиссию во главе с новым руководителем ОМС Коминтерна Михаилом Москвиным, которая составила подробные списки подозрительных иностранцев, связанных с Коминтерном, МОПРом и Профинтерном. Москвин был не тем, кем казался. Его настоящее имя было Михаил Трилиссер, а настоящая должность – руководитель Иностранного отдела НКВД. В Коминтерн он был направлен под новым именем в августе 1935 года специально для того, чтобы вычислить предателей.

Трилиссер не мелочился. К 23 августа он представил НКВД список из 3000 товарищей, подозревавшихся “в саботаже, шпионаже, провокациях и т. д.”. Несколько сотен немцев-коммунистов, бежавших из нацистской Германии или специально, как Зорге, приглашенных в СССР на работу в Москве, были ликвидированы. Более тысячи были переданы нацистским властям в Германии^[6]. Казнены были руководители индийской, корейской, иранской, монгольской и турецкой компартий – в том числе и бывший любовник Агнес Смедли Вирендранат Чатопадайя^[7].

Старый товарищ Зорге по Коминтерну Леопольд Треп-пер вспоминал ужасные ночи в ожидании ареста. “В нашем общежитии, где были партийные активисты из всех стран, не спали до трех ночи… Ровно в три свет автомобильных фар пронзал тьму… мы стояли у окна и ждали, где остановится машина”^[8].

РККА – в параноидальном представлении Сталина и Ежова – была глубоко скомпрометирована заключенным более десяти лет назад секретным соглашением о сотрудничестве с Германией. В период с 1924 по 1933 год значительная часть высшего офицерского состава Красной армии тесно взаимодействовала со своими немецкими коллегами, в том числе с Ойгеном Оттом, когда он играл роль посредника Sondergruppe R. Сотни людей принимали участие в военном обмене. Многих даже принимали на старшие курсы Германской военной академии в Берлине, где немецкие и советские офицеры занимались совместной разработкой замысловатых оперативных тактик сокрушения обороны общего врага, Польши. Да и само понятие блицкрига, молниеносной войны, было сформировано в ходе секретных маневров германской армии на белорусских равнинах при содействии Советского Союза^[9].

Почти все советские офицеры, когда-либо бывавшие в Германии или сотрудничавшие с рейхсвером, были убиты в ходе чисток. В их числе был и маршал Михаил Тухачевский, арестованный в мае 1937 года по обвинению в создании “антисоветской троцкистской” военной организации и шпионаже на нацистскую Германию. Немцы с радостью приложили руку к уничтожению своих бывших коллег. Стряпая доказательства заговора Тухачевского и других советских высокопоставленных военных против Сталина, НКВД запросил о них более полную информацию у Рейнхарда Гейдриха, главы Службы безопасности рейхсфюрера (Sicherheitsdienst, или СД)^[10]. Гейдрих, увидев исключительную возможность подыграть Сталину, подтолкнув его к устранению его лучших генералов, сфальсифицировал документы, касавшиеся Тухачевского и других командиров РККА, и передал их Советскому Союзу через президента Чехословакии Эдварда Бенеша. В своем стремлении уничтожить всех своих потенциальных врагов и соперников в Генштабе СССР Сталин готов был обратиться за помощью даже к нацистам, которые с радостью ухватились за возможность содействовать ему в уничтожении лучшего офицерского состава СССР.

Точно так же Сталин был убежден, что советская разведка насквозь пронизана “вредителями, подрывниками, фашистско-троцкистскими шпионами и убийцами, внедрившимися в наши эшелоны власти”. Лично посетив штаб-квартиру 4-го управления в мае 1937 года, Сталин заявил, что “все руководство оказалось в руках Германии”^[11].

Рихард Зорге, знал он об этом или нет, оказался в опаснейшем положении. Он был немцем в составе советской разведки. Он когда-то был членом Коминтерна и тесно общался со многими высокопоставленными лицами, оказавшимися под арестом или под подозрением. Он был офицером Красной армии, значительная часть руководства которой была запятнана связями с Германией. Он был агентом разведки, много лет прожившим без всякого надзора за границей.

Очевидно, что Зорге почуял опасность, когда в ноябре 1936 года Ежов приказал отозвать всех агентов 4-го управления из всех стран мира. Однако есть вероятность, что, когда Зорге пообещал вернуться в Москву к апрелю 1937 года, он имел в виду именно это. Его единственным личным контактом с Е1, ентром были агенты 4-го управления, например Айно Куусинен. В Токио он избегал контактов с любыми русскими, особенно с советскими дипломатами, которые в любом случае не знали, кем он был на самом деле. Новости о чистках косвенно просачивались в сообщениях западных корреспондентов, например Уолтера Дюранти (который в своем знаменитом репортаже о массовом голоде 1931–1932 годов, удостоенном Пулитцеровской премии, написал: “Не разбив яиц, омлета не приготовишь”). Радиограммы Е(ентра содержали лишь сухое перечисление перестановок, произошедших в штаб-квартире 4-го управления, никак не отражая панических настроений, нараставших по мере того, как НКВД громил военную разведку.

В каком-то отношении незнание и изоляция служили для Зорге некоторой защитой. Другие агенты в Европе, более непосредственно осознававшие нависшую над ними смертельную угрозу, пытались спасаться бегством. “Революционеры, самоотверженно работавшие на партию всю свою жизнь, ни с того ни с сего побежали, словно кролики из нор, а [НКВД] наступал им на пятки”, – вспоминал американский шпион-коммунист Уиттакер Чемберс в своих мемуарах 1952 года. Опытный агент Александр Бармин бежал из советского посольства в Афинах, Федор Раскольников – из посольства СССР в Софии, Вальтер Кривицкий – из Амстердама, Игнатий Рейсс – также известный как Игнатий Порецкий, старый знакомый Зорге из Москвы, – направил возмущенное письмо лично Сталину. “Убийца из кремлевских подвалов! С этого момента я возвращаю свои награды и возвращаюсь к свободе”, – писал он перед тем, как скрыться в глухой деревушке в Швейцарии^[12].

Почти всех перебежчиков выследили и уничтожили ликвидаторы из НКВД, некоторых – много лет спустя. Ежов потратит свыше 300 000 французских франков на эти “мокрые дела”, как на жаргоне называли в НКВД убийства^[13]. Уйти от преследования НКВД смог лишь Бармин, бежав в Соединенные Штаты и поступив на службу в Управление стратегических служб США, на основе которого будет впоследствии создано ЦРУ^[14].

Шпионы, подчинившиеся приказу Урицкого, тоже были обречены. Теодор Малли, бывший священник, завербовавший в начале 1930-х годов Кима Филби и остальных шпионов Кембриджской пятерки, когда они были еще юными студентами-идеалистами, тоже оказался в числе вернувшихся и расстрелянных лучших агентов 4-го управления. Зорге спасло жизнь то, что он и не вернулся в Москву, и не бежал из Токио. Но точно так же, как он не осознавал, насколько близко подошел к пропасти, точно так же он не мог знать, что его отказ вернуться в Москву в 1937 году навсегда запятнал его репутацию в 4-м управлении.

Полковник Борис Игнатьевич Гудзь работал в японском отделе 4-го управления, когда разразились чистки. “Мы занимались конкретными делами, связанными с безопасностью нашей страны, а в соседнем здании [НКВД] дела фабриковали, – рассказал Гудзь российскому телевидению в 1999 году. – Мы называли их липовыми, а они несли эту чушь к своему руководству, чтобы похвастаться успехами… Были люди в руководстве, которые выступали против, в том числе и мой начальник, глава контрразведки Ольский. Но его быстро уволили и назначили управляющим московскими ресторанами. Впоследствии их всех расстреляли”^[15].

Гудзь, этнический немец, родившийся в Уфе в 1902 году, проработал в 1934–1936 годах в Токио в собственной резидентуре НКВД под официальным прикрытием в качестве третьего секретаря советского посольства. Несмотря на то что они жили в одном городе, Гудзь даже не подозревал о существовании Зорге, отчасти из-за конкуренции (продолжающейся до сих пор) между российскими службами гражданской и военной разведки, но, главным образом, из-за того, что 4-е управление тщательно оберегало информацию о Зорге. Вернувшись летом 1936 года в Москву, Гудзь увидел, что его руководство больше обеспокоено преследованием предателей, нежели его донесениями из Токио. “Встретили меня прохладно. Начались годы репрессий, началась охота на врагов народа, – вспоминал Гудзь. – Мой начальник не захотел даже выслушать мой доклад о командировке и отправил меня в отпуск”^[16].

И только после перевода Гудзя во Второй (Дальневосточный) департамент 4-го управления в 1937 году, он начал читать телеграммы Зорге. “Едва я увидел его досье и донесения, я понял невероятную ценность этого разведчика, – рассказывал Гудзь. – У него все было на высшем уровне. Он был прекрасным общительным журналистом, опытным политологом и – что очень важно для разведчика – превосходным актером. И это несмотря на отсутствие у него какой-либо специальной разведподготовки. У Зорге был доступ к уникальной информации. Наша работа состояла в том, чтобы обеспечить Зорге информацией и указаниями, основанными на доскональном, подробном изучении его операций… Но Зорге по большей части действовал по собственной инициативе и часто шел на огромный риск”^[17].

Но, несмотря на очевидно безупречную работу Зорге, его положение было шатким. По словам Гудзя, он был “невозвращенцем”, а это означало, что ему нельзя было доверять. “Зорге был великим разведчиком”, – вспоминал Гудзь. Но после 1937 года агенту Рамзаю больше никогда не будут полностью доверять.

“Сталин не доверял не только ему. Как-то раз я зашел в кабинет Урицкого, когда он читал донесение о подготовке к войне в Берлине. [Урицкий] несколько раз повторял: «Как я зайду и сообщу это [Сталину], если он ничему не верит?»”^[18]

Гудзь и сам сыграет одиозную роль в Большом терроре. В конце 1936 года он написал тайный донос на мужа своей сестры Галины, журналиста и писателя Варлама Шаламова за якобы антисоветские настроения^[19]. Шаламов уже ранее сидел за выступление против Сталина в 1929 году – и со своей будущей женой познакомился в Вишерском лагере на Северном Урале. В ночь на 12 января 1937 года за Шаламовым в коммунальную квартиру в Чистом переулке, 8, где жил и Гудзь, пришли сотрудники НКВД. Его душераздирающие воспоминания о лагерях, “Колымские рассказы”, издание которых началось на Западе в 1966 году, стали классикой литературы о ГУЛАГе. Однако этот донос не спас ни самого Гудзя, ни его семью. В мае 1937 года арестовали вторую сестру Гудзя Александру (она умрет в 1945 году, по жестокой иронии, в ГУЛАГе на Колыме, рядом с находящимся в заключении зятем). Самого Гудзя немедленно уволили из 4-го управления, и он устроился водителем автобуса. Ему повезло. Его коллегу по командировке в Токио арестовали, тот признался, что работал японским шпионом, и назвал Гудзя своим сообщником. “Каждую ночь я ждал ареста”, – вспоминал Гудзь. Но Большой террор действовал по законам своей недоступной для понимания логике. Никто за ним не приходил, и он так и жил в квартире в Чистом переулке, этажом ниже автора этой книги, до самой смерти в 2006 году в возрасте 104 лет.

В Токио Зорге, решив немного отвлечься от работы – и тревожных сообщений из Москвы, – отправился с Ханако в небольшой отпуск. Специально по случаю он купил ей новый чемодан. Они поехали на горячие источники в Атами в восьмидесяти километрах к юго-западу от Токио в отель в западном стиле, “славившийся своими бифштексами и гейшами”^[20]. Их поезд петлял по крутой безжизненной равнине, минуя Хаконэ на пути к горе Фудзи. Стоял декабрь, и природные горячие источники наполняли холодный воздух паром. “Зорге очень долго принимал ванну, – вспоминала Ханако. – Мы поужинали в номере, выпили горячего саке и легли спать. Он был очень страстен, но нежен, не как готовящийся к нападению дикий зверь. Это было непохоже на Зорге”^[21].

На следующий день зарядил дождь. Большую часть дня Зорге провел за своей портативной печатной машинкой, а Ханако “наблюдала, как дождь стучит по карнизу”^[22]. Вскоре ей это наскучило, и она села писать стихи. Зорге прилег рядом с ней. “Мияго, ты хочешь учиться? – спросил он по-японски, назвав ее ласковым прозвищем, появившимся когда-то по ошибке. – Зорге поможет тебе с учебой”. Она ответила, что хочет учиться оперному пению и мечтает стать профессиональной певицей. “Зорге знает одного преподавателя музыки из Германии… Я немедленно тебя к нему отведу. Ты этому рада?” Сдержав слово, как только они вернулись в город, Зорге договорился об уроках фортепиано для Ханако со своим другом доктором Августом Юнкером, преподававшим в музыкальном училище Мусасино. “Какой у него был прекрасный характер, – рассказывала Ханако в интервью в 1980-х годах. – Когда Зорге что-то обещал, он всегда держал слово!”^[23]

Катя, разумеется, не могла назвать мужа человеком слова. Зорге продолжал заверять жену, что скоро вернется, и на тот момент почти безусловно в это верил. “Надеюсь, что [этот год] будет последним годом нашей разлуки. Очень рассчитываю на то, что следующий Новый год мы будем встречать уже вместе, забыв о нашей длительной разлуке, – писал он Кате 1 января 1937 года. – …У нас здесь сейчас до 20 градусов тепла, а у вас теперь приблизительно столько же градусов мороза. Тем не менее я предпочитал бы быть в холоде с тобой, чем в этой влажной жаре”^[24]. Он подтвердил, что получил от Кати (и от ее подруги Веры) только письма, написанные в августе и октябре, – это отставание в пять месяцев объясняет, почему он так поздно узнал как о беременности Кати, так и о ее печальном окончании.

В начале 1937 года Катя выехала из своего подвала в Нижнем Кисловском переулке в просторную комнату на четвертом этаже дома на Софийской набережной^[25] рядом с посольством Британии и ровно напротив Кремля. Вид из окна “такой большой! И в год, чай, не обойдешь…” – передавала Катя восторженные слова своей подопечной девушки Марфуши. Она заверяла Зорге, что перевезла весь его книжный шкаф с немецкими книгами. “Очень часто я стараюсь представить ее себе, – писал Зорге о квартире, которая должна была стать в будущем их семейным домом. – Но у меня это плохо получается”^[26].

Нежность, которую она не могла излить на своего мужа, Катя обратила на новую коллегу, Марфу Ивановну Лежнину-Соколову. Девушка родом из вятской деревни оказалась в ее бригаде. Городская жизнь была Марфе настолько в новинку, что она говорила спасибо даже автомату в метро, сообщавшему точное время^[27]. Взяв новенькую под свое крыло, Катя начала обучать ее чтению и письму. Вскоре Марфа поселилась в Катиной квартире.

Катя рассказывала, что рядом с девушкой чувствует себя “моложе, счастливее”. Они ходили вместе в кинотеатр на Пятницкой улице, а когда наступило лето, ездили по воскресеньям на пляж в Серебряный бор. Когда Марфа залюбовалась плюшевым тигром, подарком Кате от Зорге, та немедленно ей его подарила. Марфа вспоминала, как по утрам они читали вместе книги и так увлекались, что опаздывали на работу и бежали на трамвайную остановку через мост, а порой брали такси. В машине Катя давала своей юной подопечной печенье и бутерброды вместо пропущенного завтрака. Катя Максимова “сделала меня человеком, – говорила Марфа в интервью в 1965 году. – И специальность помогла приобрести, и к книгам пристрастила на всю жизнь. Всю душу мне отдавала… ”^[28]

Зорге обещал Урицкому вернуться в Москву к апрелю 1937 года. Но к тому времени даже до далекого Токио дошли подробности о лавинообразном терроре. Весной Зорге написал Кате, что ему придется снова отложить свой отъезд из-за нездоровой атмосферы в Москве. Второй показательный процесс в январе 1937 года прошел над другим основателем Коминтерна, Карлом Радеком, ставшим священной жертвой наряду с семнадцатью другими чиновниками. Произнося публичное признание со скамьи подсудимых, Радек зловеще говорил о секретной “третьей фашистско-троцкистской организации” огромных размеров, занимавшейся созданием “фронды [вооруженного восстания] против партии”^[29]. Охота на участников этой таинственной секретной группы заговорщиков даст Ежову карт-бланш на дальнейшее расширение масштабов террора.

В это время Айно Куусинен начала понимать всю серьезность ошибки, которую она допустила, выполнив приказ Урицкого. Директор был все в том же раздражительном настроении, что и в прошлом году во время ее отъезда. Комкор снова ругался из-за “неприемлемой” работы Зорге и его растрат денег 4-го управления. Больше всего его выводило из себя неповиновение. Урицкий несколько раз пытался заставить Айно написать Зорге письмо с просьбой вернуться, утверждая, что Зорге ослушался приказов и что сам Сталин лично приказал ему вернуться в СССР. Айно вполне логично отвечала, что если Зорге не послушался Сталина, то к ней он тем более вряд ли прислушается.

Давление прекратилось лишь в июле 1937 года после отставки Урицкого. Его место занял его бывший начальник Ян Берзин, только что вернувшийся из командировки, где занимался организацией советской помощи в Гражданской войне в Испании. Через месяц Берзина сняли, назначив на его место другого руководителя, продержавшегося всего две недели. К концу года и Урицкого, и Берзина арестуют, осудят за шпионаж в пользу Германии и Японии, а потом расстреляют. В общей сложности в советской военной разведке в период с 1937 по 1939 год сменилось шесть начальников, пятеро из которых были расстреляны^[30]. Айно была арестована в начале 1938 года и провела пятнадцать лет в ГУЛАГе и в ссылке.

Зорге оставался в неведении, что неизбывное раздражение Урицкого из-за расходов токийской резидентуры и отказа резидента вернуться в Москву после отданного ему приказа послужило поводом направить паранойю террора на агента Рамзая и всю его работу. Японский отдел 4-го управления раскололся на две группировки: тех, кто доверял, и тех, кто не доверял Зорге. Комдив Александр Никонов, начальник 4-го управления, чье руководство продлилось всего две недели в августе 1937 года, поручил подготовить доклад о возможности ликвидации всей группы Рамзая целиком.

Однако обстоятельства сложились так, что преемник Никонова старший майор госбезопасности Семен Гендин, десантированный из НКВД, чтобы взять на себя управление руинами 4-го управления, счел донесения Зорге весьма ценными и даже говорил о необходимости продолжения его работы на месте. Но, спасая токийскую операцию, Гендин также поставил на Зорге и его команде роковую печать “политически неполноценной” и “вероятно вскрытой противником и работающей под его контролем”^[31]. Донесения из Токио, направлявшиеся Гендиным Сталину начиная с сентября 1937 года до самого его ареста 22 октября 1938 года, предварялись глубоко скептическими замечаниями. “ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ Сов. секретно, – начинается один из меморандумов Гендина. – Представляю донесение нашего источника, близкого к немецким кругам в Токио. Источник не пользуется полным нашим доверием, однако некоторые его данные заслуживают внимания”^[32]. Это клеймо на репутации Зорге серьезно скажется на его будущем.

Многие иностранные коммунисты, как и Зорге, тешившие себя идеалистическими надеждами, разочаровались в своих убеждениях в результате кровавой расправы 1937 года. “Миллионы были уничтожены, в том числе коммунисты, осуществившие революцию в России”, – писал советский шпион Уиттакер Чемберс, как и Зорге, ослушавшийся приказа вернуться в Москву. Испытывая отвращение к преступлениям Сталина, Чемберс отрекся от коммунизма в апреле 1938 года. Он перечислил причины своего глубокого разочарования: умышленное массовое уничтожение крестьян на Украине и Кубани в ходе коллективизации; умышленное предательство рабочего класса Германии коммунистами, по приказу Москвы отказавшимися сотрудничать с социал-демократами, чтобы помешать приходу к власти нацистов; и предательство республиканского правительства Испании Советским Союзом, чьи агенты были больше обеспокоены необходимостью уничтожения своих политических врагов, а не оказанием им политической помощи в борьбе с фашизмом. Он мог бы добавить еще один омерзительный факт – о котором, несомненно, знал Зорге: Сталин настолько ненавидел умеренных социалистов, что приказал КПГ голосовать за нацистов в рейхстаге, чтобы сокрушить социал-демократов. “Вскрылась огромная язва коррупции и обмана, – писал Чемберс. – Сталин консолидировал власть в своих руках, уничтожив тысячи лучших людей и умов в коммунистической партии по сфабрикованным обвинениям”^[33].

Переживал ли и Зорге подобный кризис веры? Вероятно, да. Зорге уже признавался в 1935 году Ниило Виртанену в своих разочарованиях. Но, оказавшись в ловушке в Токио, он не мог ни с кем поделиться своими сомнениями. Японские члены агентуры относились к Зорге как к начальнику, столпу спокойствия и источнику непоколебимой решительности. Клаузен, вероятно самый близкий кандидат в поверенные Зорге в Токио, тоже нуждался в его руководстве и поощрении. Ханако вообще не знала, что он коммунист. А в его признательных показаниях и тюремных записках заявлять о сомнениях было неуместно, ведь Зорге до последнего надеялся, что Советский Союз спасет его.

Есть очевидные признаки, что из-за постоянного напряжения у Зорге начались срывы. Он всегда много пил. Но в 1937 году – и чем дальше, тем чаще – его собутыльники Веннекер и принц Урах стали отмечать, что и без того умопомрачительное количество алкоголя, которое он выпивал, значительно увеличилось. В ходе дебоширских прогулок по барам и танцзалам Гиндзы Зорге впадал то “в экзальтацию, то в слезливую тоску, то в агрессию, то в паранойю, то в манию величия, то в ступор и мрачное похмельное одиночество, облегчить которое способна была лишь новая порция алкоголя”, – вспоминал Урах^[34]. Когда Вайзе из Германского информационного бюро попросил Зорге подменить его на время отпуска, вернувшись, он обнаружил, что почти все свое дежурство Зорге был пьян^[35].

Тем временем Одзаки и Мияги продолжали кропотливую работу, очевидно ничего не подозревая ни о разворачивающихся в Москве драматических событиях, ни о переживаниях своего начальника. Всегда готовый прийти на помощь, владелец инженерной фирмы Синоцука передал Одзаки список всех крупнейших производителей оружия в Токио и его окрестностях, а также экземпляр последней брошюры о “Принципах национальной обороны”. Мияги занимался вербовкой все новых помощников – преимущественно из рядов известных лиц, сочувствующих коммунизму. Одной из них была Кудзуми Фусако, бывшая жена министра-христианина, отсидевшая пять лет в тюрьме за коммунистические взгляды после массовых арестов в 1929 году. Мияги завербовал Кудзуми из-за ее обширных связей в левых кругах. Еще одним завербованным Мияги помощником стал его собственный врач Ясуда Токутаро. У доктора Ясуды была модная медицинская практика и множество знаменитых пациентов, а как уважаемый антрополог и историк, он имел прекрасные связи еще и в интеллектуальных кругах Токио. Мияги полагал, что доктор может помочь “подорвать планы по уничтожению СССР и предотвратить войну между Японией и Советским Союзом”. Ясуда с радостью согласился передавать любые сплетни на высшем уровне, которые ему доводилось слышать в клинике^[36].

Паутина Мияги быстро росла за счет весьма ненадежной сети тюремных единомышленников-социалистов госпожи Кудзуми. Ямана Масадзано, необразованный 34-летний романтик, недавно освободился из тюрьмы, где сидел за связи с коммунистами. Мияги завербовал его и отправил на север, на Хоккайдо, посчитать количество военных лагерей и отметить передвижение войск у японско-советской границы на Южном Сахалине (который японцы называют Карафуто). Бывший университетский профессор Угенда Тагути, тоже отсидевший срок за свои левые взгляды, согласился помогать Мияги с экономической информацией по Хоккайдо и Маньчжурии. Еще одним помощником стал Такаси Хасимото, опять же приверженец левых взглядов, недавно вернувшийся из Маньчжурии, который сообщил Мияги, что японская армия тайно направляет военных под видом строителей на север, на Карафуто, где они разбивают военные лагеря.

На всякий случай Мияги вербовал также и сторонников правых, намекая им – как после своего ареста сделал Каваи, до сих пор отбывавший срок, – будто он связан с подпольными тайными ультранационалистическими обществами. Таким образом Мияги удалось заполучить в качестве информаторов двух правых журналистов, с которыми он общался ради прикрытия, – Масахико Сано и Хатиро Кикути. Но самым важным из новых контактов Мияги стал Ябэ Су, втайне придерживавшийся левых взглядов приближенный секретарь генерала Угаки Кадзусигэ, бывшего министра армии, непродолжительное время занимавшего пост премьер-министра в начале 1937 года^[37].

Не прошло и двух лет после приезда Мияги в Токио, как этот растрепанный художник с располагающей улыбкой и обезоруживающей манерой общения, стал исключительно талантливым вербовщиком и руководителем агентов – пусть здравомыслия ему хватало не всегда. К середине 1937 года Мияги контролировал сеть из друзей, наемных агентов, сотрудников и ни о чем не подозревающих простофиль, раскинувшуюся от его родной Окинавы на юге до Хоккайдо на севере. В отличие от неотразимого Зорге, чье подогретое алкоголем обаяние сбивало людей с ног, вынуждая их либо любить его, либо ненавидеть, Мияги обладал умением вливаться в любую компанию, от владелиц великосветских салонов, с которыми он знакомился в художественных галереях Гиндзы, до полуобразованных рыбаков из Хоккайдо. Он мог торчать в дешевых барах, легко вовлекая в беседу незнакомых людей. Мияги даже жаловался начальнику, как много времени ему приходится проводить, выпивая со случайными знакомыми, – самого Зорге эта часть работы не тревожила^[38]. Зорге описывал Мияги как “очень простого, добродушного человека”, казавшегося “очень наивным и добрым”^[39].

Наивность Мияги, возможно, и была секретом его обаяния. Но связываться с бывшими коммунистами было также невероятно опасно, не говоря уже о том, чтобы вербовать в их рядах такое количество агентов. Нет никаких доказательств, что Зорге высказывался против сотрудничества Мияги с известными коммунистами – но Гудзь, его московский куратор, безусловно, был против. По его словам, он считал, что, командировав Мияги на работу с Зорге, генерал Берзин совершил “большую ошибку… Как можно было работать с коммунистами? За ними же повсюду за границей была установлена слежка”, – рассказывал Гудзь российскому телевидению в 1999 году. “Это Берзин решил взять японского художника из нормальной среды в Соединенных Штатах и направить его к Зорге. Но Зорге не понимал, что он не должен так часто и открыто взаимодействовать с коммунистами”^[40]. Но опять же нет никаких доказательств, что Гудзь или кто-либо еще в 4-м управлении предупреждал Зорге и Мияги, чтобы те искали информаторов в менее опасной среде.



Пока Мияги набирал агентов в свою сеть, Одзаки благодаря новому кризису в Китае окажется еще ближе к высшим руководящим кругам Японии. 12 декабря 1936 года генералиссимус Чан Кайши, руководитель партии Гоминьдан и лидер националистического Китая, был арестован своим союзником и подчиненным маршалом Чжаном Сюэляном. “Молодого маршала” Сюэляна – бывшего военачальника Маньчжурии, командовавшего теперь Северо-восточной армией, – вывел из себя отказ Чан Кайши воевать с японцами. Вместо того чтобы противостоять экспансии Японии в Маньчжурию и Внутреннюю Монголию, Чан Кайши продолжал терять людей и ресурсы в борьбе с китайскими коммунистами, руководствуясь принципом, что японцы – это заболевание кожное, а коммунисты – сердечное. Сюэляну, попытавшемуся оказать японцам сопротивление, было приказано отступать^[41].

Теперь настала пора для мести. В течение двух недель Сюэлян держал Чан Кайши и его окружение в заключении в штаб-квартире военного командования в Сиане. К 25 декабря генералиссимус поддался на уговоры и был вынужден подписать соглашение о перемирии с коммунистами, дававшее возможность создания объединенного фронта в борьбе с японцами. Отказ Чан Кайши от политики компромисса с японскими захватчиками создал предпосылки к полномасштабной войне между Китаем и Японией^[42].

Советский Союз сыграл весьма противоречивую роль в сианьском инциденте (что станет впоследствии главным камнем преткновения между победившими в итоге китайскими коммунистами и Москвой). Фактически, по мере того как Япония и Германия проводили перевооружение, занимая все более агрессивную позицию, Сталин пытался улучшить отношения со всеми странами, которым потенциально угрожало их растущее влияние. Главными потенциальными союзниками Советского Союза, следуя этой логике, были Соединенные Штаты и националистический Китай. В 1933 году Москва нормализовала отношения с Вашингтоном, а в том же году сталинский народный комиссар по иностранным делам Максим Литвинов старался убедить Америку поддержать соглашение о ненападении между США, СССР, Японией и Китаем.

Сталин также четко осознавал – отчасти благодаря стараниям Зорге и шанхайской резидентуры, – что нацистская Германия делала Чан Кайши значительные авансы, предлагая ему закупки военной техники и услуги военных консультантов. Пронацистский Китай развязал бы Японии руки для нападения на СССР. Поэтому начиная с середины 1930-х годов Сталин поддерживал идею создания единого фронта с Чан Кайши против Японии.

В случае образования альянса с китайскими националистами китайские коммунисты, идеологические союзники СССР, оказались бы в затруднительном положении. Сталин решил эту проблему в свойственной ему манере – ведя двойную игру. СССР пообещал лидеру КПК Мао Цзэдуну оружие и убеждал его сформировать собственное советское государство в провинции Шаньси, способное в какой-то мере смягчить удар в случае японской агрессии. Но параллельно Сталин вел переговоры и с Чан Кайши, подбивая его к войне с Японией – но без вмешательства СССР. Одновременно с этим Коминтерн уговаривал маршала Сюэляна забыть о вражде с Мао, направив группу высокопоставленных китайских товарищей, прошедших московскую подготовку (одним из них был Ван Биннань), для переговоров с маршалом и столкнуть его с ярым сторонником умиротворяющей политики в отношении Японии, Чан Кайши.

Сианьский инцидент во многих отношениях завершился триумфом сталинской дипломатии. Советники Чан Кайши, разумеется, на тот момент винили Коминтерн в мятеже Сюэляна и временном заточении генералиссимуса^[43]. Сталин вынудил китайских националистов и коммунистов забыть об их расхождениях, объединившись против общего врага – Японии. Чтобы сосредоточиться на борьбе против японцев, Чан Кайши тем не менее требовались гарантии от его советских друзей, что коммунисты Мао не нанесут ему удара в спину – Сталин с огромным удовольствием принял эти условия от лица Мао. СССР быстро отказался от своей двойной политики, внезапно приказав Мао забыть о создании отдельного коммунистического государства и сотрудничать с националистами. Свидетелем ярости Мао из-за этого предательства стал американский журналист Эдгар Сноу, часто сопровождавший “Председателя” в этот период^[44]. Но важность объединения Китая против Японии превышала, с точки зрения Сталина, и амбиции Мао, и даже вопрос о победе коммунизма на Дальнем Востоке.

В Токио Одзаки написал еще одну важную статью об этом инциденте – “Значение государственного переворота Сюэляна”, где он верно прогнозировал, что коммунисты заключат с националистами соглашение о перемирии, направленное против японцев. Материал настолько впечатлил редактора Одзаки, что он выдвинул его кандидатуру в новый аналитический центр – “Сёва кэнкюкай” (Общество изучения Сёва), – который станет своеобразным кулуарным кабинетом будущего премьер-министра, принца Фумимаро Коноэ^[45]. Коноэ был безупречно образованным аристократом, пользовавшимся уважением как среди умеренных гражданских чиновников, так и среди военных – во многом из-за того, что он не осудил несанкционированные вылазки армии в Маньчжурии. Британский посол в Японии, сэр Роберт Крейги, отмечал, что, о чем бы ни шла речь, от Коноэ невыносимо трудно было добиться вразумительной позиции – именно эта уклончивость станет сильнейшим политическим активом будущего премьера. Крейги называл его “дилетантом Коноэ, окружившим себя молодыми людьми из своего «мозгового треста» и с удовольствием заигрывающим с опасными политическими экспериментами”, например идя навстречу радикальным националистам Японии^[46]. Соратниками Одзаки по мозговому тресту были такие видные люди, как главный редактор информационного агентства “Домэй”, ведущие эксперты по трудовому праву, политологи и экономисты.

В июне 1937 года принц Коноэ стал премьер-министром. Благодаря своему стратегическому положению в Обществе изучения Сёва Одзаки получил возможность доложить Зорге, что назначение Коноэ – “последний козырь руководящего класса Японии”, рассчитывавшего, что их ставленник сможет сдержать “политическое давление армии”. Сам Одзаки, однако, не питал на этот счет никаких иллюзий. Военные приветствовали Коноэ как полезную марионетку, дававшую им шанс “перейти к агрессивной национальной политике, к которой они всегда стремились”^[47].

Одзаки был прав. В июле 1937 года японская армия вступила в столкновение с китайскими войсками в пригороде Пекина на мосту Марко Поло. Поводом послужил ничтожный инцидент. После необъявленных ночных маневров японской армии один солдат – рядовой Симура Кикудзиро – не вернулся на свой пост. Чтобы разыскать пропавшего, его командиры потребовали разрешения войти в город Ваньпин. Получив отказ от местного китайского командира, японцы приступили к обстрелу города.

В Токио Коноэ понимал, что ему ничего не остается, как направить три дивизии на защиту чести страны. Япония не претендует ни на какие территории Китая, сообщил он в парламенте 27 июля, она просит лишь “о сотрудничестве и взаимопомощи, которые станут вкладом Китая в культуру и процветание Дальнего Востока”. Коноэ также предостерегал военных, чтобы они не доводили этот конфликт до эскалации. Его пожелание откровенно проигнорировали. К середине августа Генштаб империи – уже без какого бы то ни было гражданского надзора – приступил к общему штурму, в результате которого к декабрю 1937 года японцы подойдут к столице националистического Китая Нанкину^[48]. И хотя ни один из руководителей еще не осознавал этого, стычка у моста Марко Поло ознаменует начало Второй мировой войны в Азии.

Глава 12

Люшков

У обоих [Кима Филби и Рихарда Зорге], по-видимому, сработал один и тот же механизм: сначала оказалось, что алкоголь мгновенно располагает к дружбе, а бар – идеальное место для выуживания информации; а потом – почувствовав, как это бывало со многими пьяницами, что выпивка дарует избавление от гнетущего страха, – оба шпиона стали вести себя вызывающе, полагая, будто никто не догадается, что показная бравада – это своего рода маскировка^[1]. Мюррей Сейл
В субботу 14 мая 1938 года в два часа ночи “Папаша” Кейтель закрыл бар “Золото Рейна”, выставив за дверь Зорге и его друга принца Ураха. Принц остановился в отеле “Империал”. Он был настолько пьян, что принял чудовищное предложение Зорге подвезти его до гостиницы. Советский шпион и немецкий принц сели на мощный черный мотоцикл Зорге и понеслись по городу. Бар в “Империале” был уже закрыт, но один австрийский бизнесмен, знакомый Зорге, разрешал ему пользоваться личным баром в его номере, вне зависимости от того, там он или нет. Урах, устояв перед уговорами друга присоединиться к нему, отправился спать, предоставив Зорге в одиночестве копаться в номере австрийца. Единолично опорожнив бутылку виски, Зорге вернулся в номер Ураха, пытаясь уговорить его отправиться к нему на улицу Нагасаки и продолжить возлияния там. И снова Урах благоразумно отказался.

Зорге всегда гонял на умопомрачительной скорости, даже когда был трезв – что подтверждала и завороженная Смедли, и насмерть напуганный Клаузен. Его мотоцикл был одной из самых тяжелых и мощных моделей, существовавших на тот момент, – двухцилиндровый К-500 Zimdapp 1934 года, который Зорге купил два года назад у Клаузена. Этот зверь с двигателем 498 см^[3] весил 180 килограммов и разгонялся до 120 км/ч. Пьяный и предоставленный самому себе, Зорге помчался на своем ревущем мотоцикле к Тораномону и свернул налево на узкую грунтовую дорожку у посольства США. Проехав мимо него, он потерял управление и с разгона врезался в каменную стену^[2]. Услышав грохот, дежуривший у ворот полицейский поспешил на помощь. “Сюда, сюда!” – позвал Зорге. Несмотря на сломанную челюсть, он как-то умудрился попросить полицейского позвонить Ураху в “Империал”^[3].

Урах вскоре приехал на место происшествия. Зорге первым делом попросил его: “Скажи Клаузену, чтобы он немедленно приехал!”^[4] Ураху не могло не показаться странным, что Зорге просил позвонить не своей подруге и не кому-то в посольстве Германии, а просто знакомому, но просьбу выполнил. К тому моменту как Клаузен и его жена Анна приехали в американскую больницу святого Луки, Зорге был едва в сознании. Его левая рука была вывихнута, зубы выбиты ударом ручки мотоцикла, сломавшим ему челюсть и повредившим череп. Зорге прошептал Клаузену, чтобы он выставил в коридор всех врачей и медсестер, и, едва они остались наедине, из последних сил произнес: “Забери все из моих карманов!” – и потерял сознание.

В перепачканной кровью куртке Зорге Клаузен обнаружил документы, которые могли стоить жизни им обоим. Это было несколько незашифрованных разведдонесений, составленных по-английски и готовых к шифрованию, а также увесистая пачка американских долларов. Схватив компрометирующий материал и ключи от дома Зорге, Клаузен поспешил на улицу Нагасаки и лихорадочно бросился убирать все подозрительные бумаги, в том числе и дневник начальника. Спустя несколько минут после ухода Клаузена в больницу приехал Вайзе из информационного агентства DNB – вероятно, ему позвонил Урах, – чтобы спрятать вещи Зорге от полиции, на случай если она не устоит перед искушением обыскать его жилище и обнаружить там секретную информацию из посольства. Клаузен провел остаток ночи в ужасе, что полиция вот-вот нагрянет в его дом, где хранилось все его оборудование, а в стену была встроена антенна, и станет требовать объяснений, почему Зорге вызвал его в столь срочном порядке^[5].

Безответственное поведение Зорге граничило с сумасбродством. Документы, находившиеся при нем, когда он в предрассветные часы пьяный разъезжал по улицам Токио, не только стоили бы ему карьеры разведчика и жизни, но спровоцировали бы и масштабную облаву, в ходе которой в руки полиции попали бы все его известные коллеги – в том числе его лучший агент Одзаки. Кроме того, разоблачение коммунистической агентуры, внедрившейся в посольство Германии и подобравшейся так близко к центру японского правительства, безусловно, укрепило бы позиции милитаристов в армии, отстаивавших необходимость нападения на СССР. Алкоголизм Зорге и его пагубная тяга к риску едва не подорвали безопасность Советского Союза, который он, по его словам, пытался защищать.

Риск был тем более безрассудным, учитывая, какого беспрецедентного доверия Зорге добился в посольстве Германии. После инцидента у моста Марко Поло посол Дирксен создал “исследовательскую группу”, состоявшую из Отта, Зорге и заместителя военного атташе майора Эрвина Шолля, для анализа эскалации войны в Китае. Группа занималась поиском информации о вооруженных силах Японии и их расположении. Официальное присутствие Зорге в круге избранных лиц посольства – имевшем дело с новейшей секретной информацией – вывело отношения резидента с Германией на новый уровень. Своему другу, журналисту Зорге, Отт мог передавать любые секретные данные за завтраком или за аперитивом, но его появление на формальных секретных встречах давало ему статус едва ли не официального члена руководства разведки Германии.

Очевидно, Отт доверял Зорге и полагался на предоставляемую политическую информацию о Японии, которую тот получал из чрезвычайно надежных источников. Но для того чтобы убедить Дирксена в необходимости включить Зорге в состав исследовательской группы, одного доверия Отта было мало. По-видимому, Дирксен уже принял как данность, что Зорге является тайным агентом Германии (этого же мнения придерживался и третий секретарь посольства Мейснер). Вероятно, этот статус закрепился за Зорге из-за секретных отчетов, которые он стал регулярно направлять в Берлин генералу Томасу.

Вскоре Зорге окажется еще более непосредственно вовлечен в официальную орбиту разведки Германии. Наглядное свидетельство высокой оценки Берлином его работы появилось в 2015 году: один из сотрудников букинистической лавки “Тамура Сотэн” в токийском районе Дзинботё обнаружил личное письмо, адресованное Зорге недавно назначенным министром иностранных дел нацистской Германии Иоахимом фон Риббентропом. В письме, датированном маем 1938 года, содержалось поздравление Зорге с его 42-летием (с некоторым опозданием) и похвалы за его “выдающийся вклад” в работу посольства в Токио. В письмо была вложена фотография Риббентропа с его подписью. В то время как относительно преданности агента Зорге Советскому Союзу никогда не возникало никаких вопросов, с 1937 года для немцев он фактически стал едва ли не столь же ценным офицером разведки, как и для русских.

Исследовательская группа посольства Германии регулярно получала отчеты военно-морского атташе капитана Веннекера и военно-воздушного атташе подполковника Немиза обо всем, что им удавалось узнать от своих японских коллег. В результате у Зорге появился доступ к подробным материалам относительно планов мобилизации Японии, ее техническому оснащению и военным объектам, расположению войск в Маньчжурии и Китае, боевым тактикам в Китае, передвижениям, авиации, механизации, офицерской подготовке, военным потерям и военной экономике страны. “Кроме того, когда в Китае происходило особенно важное сражение, в связи с этим проводилось подробное расследование, инцидент изучался, и отчет о нем отправлялся в Германию”, а Зорге отправлял свой – в Москву^[6].

После полученных в аварии травм и без того потрепанный Зорге, как писал он сам Кате, стал походить “на избитого рыцаря-разбойника”. Как и во время госпитализации в Первую мировую войну в Кенигсберге, Зорге очаровал санитарок американского госпиталя. Во время незначительного землетрясения в ходе визита Мейснера три медсестры бросились укрывать Зорге от осыпавшейся штукатурки^[7]. В результате инфекции у него выпали почти все зубы, а протезы вызывали дискомфорт. Врачи в больнице святого Луки попытались сделать ему пластическую операцию. Но лицо Зорге стало “похожим на… маску”, придававшую “его лицу почти демоническое выражение”, отмечал его друг Зибург^[8]. Авария оставила неизгладимый след и на психологическом состоянии Зорге. Он “был подвержен нервным срывам, проявившимся как последствия травмы черепа в аварии”, докладывал Отт в 1941 году^[9].

Семья Отта заботливо приютила Зорге после выписки из госпиталя. Гельма Отт, дважды отверженная как жена и любовница, выхаживала его в резиденции посла. По-видимому, она также попыталась воскресить роман с Зорге, пока муж находился в Берлине на аудиенции с самим фюрером. “Что она умеет – так это обрушить на человека ненужные ласки!” – нелюбезно сетовал Зорге Ханако^[10]. Этот капризный недееспособный пациент еще лежал в гостевой комнате в доме Отта, когда в его шпионской карьере возникла самая серьезная – на тот момент – проблема, причем с той стороны, откуда ее никто не ждал.



Около половины шестого утра 13 июня 1938 года двое патрульных в Маньчжоу-го заметили подозрительного человека, притаившегося в предрассветном тумане на пограничной полосе, разделявшей СССР и Маньчжурию в районе высот Чанлинцу, примерно в 120 километрах к юго-западу от Владивостока. Мужчина был одет в гражданский макинтош и твидовую кепку и вооружен двумя пистолетами. Когда японская полиция остановила его, он бросил оружие, поднял руки вверх и начал быстро говорить что-то по-русски. Мужчина был “ярко выраженной еврейской наружности, тучный, черноволосый, черноглазый, с усами, как у Чарли Чаплина”^[11]. Он, казалось, был только рад оказаться на заставе японских пограничников, много говорил и был в бодром расположении духа. Под макинтошем на мужчине была полная форма и медали советского офицера высшего звена, сапоги и кавалерийские галифе с красными лампасами. Однако перебежчик был не солдатом. В документах он значился как Генрих Самойлович Люшков, комиссар государственной безопасности 3-го ранга^[12], начальник НКВД всего советского Дальневосточного региона^[13].

Из личных вещей у Люшкова были часы Longines, советские папиросы, пара солнцезащитных очков, 4153 иены мелкими купюрами, выпущенными банками Японии, Кореи и Маньчжоу-го, 160 советских рублей, орден Ленина, два ордена Красного Знамени и фотография его жены Нины. Что гораздо важнее, при нем был футляр от печатной машинки с пачкой секретных военных документов, где в том числе содержались подробные сведения о воинских частях, аэродромах, погранзаставах и военных заводах по всей территории Дальнего Востока. С соблюдением максимально возможных мер безопасности высокопоставленный перебежчик был срочно направлен в Службу безопасности Маньчжоу-го в Синьцзине, потом в Сеул и, наконец, после препирательств между Квантунской армией и Имперским Генштабом – в Токио^[14].

Зорге узнал о высокопоставленном перебежчике – генерале НКВД от чиновников посольства Германии, навещавших его в резиденции посла. Полученные известия наверняка привели его в ужас. Если в Москве НКВД сжимало в своих тисках все 4-е управление, допрашивая его высшее руководство и проверяя все досье, мог ли Люшков быть в курсе агентуры РККА, проникшей в высшие круги Токио? Спешная эвакуация после полученных травм была невозможна. Зорге ничего не оставалось, как лгать, выжидая и расспрашивая коллег, чтобы получить как можно более подробную информацию.

Из всех перебежчиков из сталинской России Люшков был самым высокопоставленным офицером НКВД. Перед своим побегом он сделал молниеносную карьеру в тайной полиции. Родившийся в Одессе в 1900 году в семье еврея-портного, Люшков прославился своей жестокостью, сражаясь в большевистском подполье в Крыму во время Гражданской войны. В 20 лет он был уже начальником политотдела бригады. Вступив в 1920 году в ряды формирующейся тайной полиции Дзержинского, он некоторое время проработал под прикрытием в Германии. К 1934 году Люшков стал заместителем руководителя секретно-политического отдела НКВД в Ленинграде, где он лично вел расследование убийства Сергея Кирова, старого большевика, смерть которого в Смольном послужила предлогом для начала Большого террора. Люшков подтвердил японским следователям, что обвинения в отношении Каменева, Зиновьева и десятков других деятелей в связи с убийством Кирова были сфабрикованы – по большей части им самим^[15].

Ежов сам выделил Люшкова как одного из своих самых надежных карателей. Другой офицер НКВД рассказывал о визите Люшкова к коллеге в штаб-квартире НКВД в Ростове-на-Дону в 1937 году^[16]. “Со всем высокомерием московского начальника [Люшков] зашел в кабинет моего друга и заорал, обвиняя его в бездействии и слабости: «Марш, сукин сын, за дело, немедленно, а то я тебя арестую!»” Обложив всех сотрудников, Люшков указал на горстку “предателей”, которые были немедленно арестованы, а потом расстреляны^[17].

Люшков рассказал японским следователям, что терзался сомнениями относительно “отклонений” Советского Союза от “истинного ленинизма” при расследовании убийства Кирова. Но настоящей причиной побега Люшкова в 1938 году, очевидно, послужили долетевшие до него слухи, что конвейер Большого террора скоро не пощадит и его. В этом была невероятная ирония судьбы, потому что Люшков, по собственному признанию, был направлен во Владивосток лично Сталиным и должен был возглавить чистку в рядах партийного и военного руководства Дальневосточного военного округа. Он лично руководил казнью свыше пяти тысяч якобы врагов народа, пока не понял, что скоро настанет его черед.

Один из самых невероятных эпизодов в признаниях Люшкова японцам – его рассказ о личной аудиенции у Сталина в Кремле весной 1938 года – позволяет глубже проанализировать настроение диктатора в этот предвоенный период. По словам Люшкова, Сталин допускал, что война с Японией неизбежна и Дальний Восток, несомненно, превратится в театр военных действий. Перед Люшковым была поставлена задача очистить ряды Дальневосточной армии от всех шпионов и прояпонских элементов, в частности связанных с недавно расстрелянным маршалом Тухачевским. Сталин считал, что группа диверсантов под началом руководителя УНКВД на Дальнем Востоке Терентия Дерибаса и его заместителей планирует спровоцировать столкновение с Японией и, по договоренности с Токио, повернуть войска против Сталина. “[Советский] Дальний Восток не принадлежит Советам, – сообщил Сталин Люшкову. – Там правят японцы”^[18].

Сталин также дал Люшкову указание не спускать глаз с верховного главнокомандующего на Дальнем Востоке маршала Василия Блюхера^[19] – героя Гражданской войны и одного из генералов, помогавших диктатору сфабриковать дело против своего коллеги, маршала Тухачевского. Никаких объективных доказательств описанных Сталиным прояпонских симпатий Блюхера, не говоря уже о заговоре, так и не было выявлено. Из свидетельств Люшкова скорее вырисовывается портрет Сталина как правителя, оторванного от реалий международной политики и, подобно мафиозному боссу, склонного избавляться от подчиненных, которых он презирал или опасался. На вопрос японцев, испытывал ли он когда-либо угрызения совести из-за приказов, Люшков ответил, что “эмоции и человеческие чувства были невозможны при работе со Сталиным. Диктатор был чрезвычайно подозрительным человеком”^[20].

Приехав во Владивосток в начале 1938 года, Люшков немедленно приступил к работе: по его приказу были произведены десятки арестов, а набранные им 200 человек “проверенных экспертов” на основе добытых под пытками признаний арестованных конструировали запутанную паутину заговора. Люшков также отдал распоряжение о депортации 165 000 этнических корейцев и 8000 китайцев из приграничных районов под предлогом, что они занимают прояпонскую позицию. На тех же основаниях он арестовал 11 000 китайцев, а также 4200 офицеров и политработников, в том числе десятки представителей старшего командного состава, – как “антисоветских элементов”.

Но до маршала Блюхера Люшкову добраться никак не удавалось. Блюхер, которого прозвали “сибирским императором”, оказался слишком умен, обладал слишком хорошими связями в Москве и был слишком осторожен, чтобы попасться в сети Люшкова. Оба шли на все, чтобы спасти свою жизнь, и Люшков проиграл. В мае 1938 года он получил телеграмму с приказом вернуться в Москву, чтобы получить “новое задание” – кому, как не ему, было знать, что под этим эвфемизмом подразумевался расстрел. Он начал готовиться к бегству, отправив жену и дочь в столицу и дав им указание как можно скорее бежать в Польшу. Условным знаком, что семья благополучно покинула СССР, должна была стать адресованная “папе” во Владивосток телеграмма “с сердечным приветом”^[21]. Отправив семью в Москву, Люшков тут же отправился инспектировать редко патрулировавшуюся границу, облачился в гражданское и оторвался от сопровождавших его коллег и водителя под предлогом, что пешком дойдет до места встречи с засекреченным японским агентом. Границу Маньчжурии Люшков пересек ночью, под бушующим дождем, сжимая в руках набитый украденными тайнами футляр от печатной машинки.

В дальнейшем Люшков будет утверждать, что, скрывшись с пачкой секретных документов, действовал исключительно против Сталина лично, но не против родины. Перебежчик хотел “спасти свою любимую отчизну от рук безумца Сталина, освободить 180 миллионов человек от ужаса кровавой расправы и лживой политики”, как писали в появившейся в августе 1938 года статье токийской газеты Nichi Nichi Shimbun, основанной на интервью с переводчиком, которому было поручено жить с Лютиковым. “Он хотел принести народу счастье”^[22].

Как и многие другие попытки Люшкова оправдаться, эти слова были полной чушью. Секретные документы, хранившиеся в футляре от печатной машинки и в его памяти, служили страховкой, гарантировавшей сохранность жизни комиссара государственной безопасности 3-го ранга. С первой же встречи с японским следователем и до самого своего убийства японцами в 1945 году Люшков выкладывал все как на духу, лишь бы спасти свою жизнь.

Бегство Люшкова, принесшее такую радость немцам и японцам, вызвало равный ужас в Кремле. Глава военной разведки Германии адмирал Канарис счел переданную информацию столь важной, что направил в Токио агента специально, чтобы тот допросил советского генерала. Прикованный к постели Зорге, фактически находившийся в заточении в посольской резиденции, не имел никакой возможности дать Клаузену указание связаться с 4-м управлением и узнать, представляет ли Люшков смертельную опасность. Самостоятельно Клаузен сделать этого не мог, так как Зорге был единственным членом агентуры, знавшим советские коды шифрования, необходимые для связи с “Висбаденом”.

Единственное, что Зорге мог сделать на тот момент, – это преуменьшить значимость откровений Люшкова о предполагаемой слабости СССР в беседах с навещавшими его немцами. “Люшков – фигура не крупного масштаба и ненадежный человек, – подчеркивал Зорге в разговорах с Оттом и Шоллем. – Очень опасно судить о внутреннем состоянии России, веря такому человеку на слово. Когда нацисты пришли к власти в Германии, многие немцы бежали за границу, и, читая их книги, многим казалось, что со дня на день власти нацистов придет конец. Но этого не произошло, и с Лютиковым дело обстоит так же”^[23].

Двадцатого июня 1938 года Люшкова поместили в тщательно охранявшуюся, но роскошно обустроенную военную часть в Кудане, пригороде Токио. С ним обращались как с почетным гостем (японские следователи сухо отмечали, что, несмотря на генеральский чин, у Люшкова были ужасные манеры за столом и, несмотря на то что он был русским, к выпивке он был равнодушен, но, пригубив спиртного, становился весел). Через десять дней японские власти предали побег Люшкова огласке. Японские газеты выпустили специальные номера, посвященные сенсационным сведениям, полученным от советского перебежчика. Внимание прессы было приковано к желчной критике Люшкова в адрес Сталина и кровавого террора, писали о якобы растущем в СССР недовольстве, фиаско коммунизма и опасности войны за рубежом, которую диктатор может разжечь, чтобы отвлечь внимание народа. Советские же газеты хранили мрачное молчание.

Вскоре Люшков уже лично присутствовал на тщательно подготовленной пресс-конференции в отеле “Санно”^[24]. Он появился в новеньком, сшитом на заказ летнем костюме, потягивая через длинный мундштук слоновой кости сигареты Cherry. К уже сделанным ранее признаниям он добавил, что Сталин проводит в Китае испытания советских боеприпасов и направил множество советских офицеров на помощь Гоминьдану с целью обеспечить полевую подготовку советских командиров в предстоящей войне с Японией.

Для японцев – как и для Зорге и Центра – первостепенную роль играли переданные Люшковым военные тайны. Японская и международная пресса писала, что советская Дальневосточная армия вместе с Забайкальским военным округом и силами УНКВД насчитывала около 25 стрелковых дивизий, то есть 400 000 военных, а также 2000 военных самолетов и 90 крупных и малых подводных лодок, базирующихся во Владивостоке и Находке. На территории всей страны, по словам Люшкова, в распоряжении РККА было свыше ста дивизий, или около двух миллионов человек.

Эти цифры стали серьезным потрясением для японцев – и немцев, значительно недооценивавших скорость наращивания военной мощи СССР. Гитлера, возможно, несколько утешали слова Люшкова, сказанные им в интервью Ивару Лисснеру из нацистской газеты Der Angriff, что революция в СССР “неизбежна” и народ утратил веру в Сталина. Люшков уточнял, что советская армия была серьезно ослаблена в результате чисток. “Бесконечные аресты командиров и политработников РККА скомпрометировали остальных офицеров в глазах народа… повсеместное недоверие отравляет сознание людей”. Люшков также предвещал, что “в случае нападения японской армии РККА будет моментально разгромлена”^[25]. Эти слова перебежчика вскоре приведут к войне.

После неоднократных приказов из Центра, полученных в июле и августе 1938 года, перед Зорге стояла задача в точности узнать, какие оперативные данные Люшков передал японской армии и имена названных им советских офицеров, якобы задумавших мятеж. Эта задача выходила далеко за пределы досягаемости японской агентуры Зорге. Несмотря на прекрасные связи в гражданских властных кругах, к внутренней кухне разведки Императорской армии у Одзаки был только опосредованный доступ. Мияги мог доложить лишь, что к Люшкову “хорошо относились”. И с этим трудно поспорить. Чтобы отвлечь Люшкова от беспокойства о семье, кураторы водили его за обновками в престижный магазин “Мацуйя”, баловали блюдами в ресторане “Тэнкин” в Гиндзе и даже сопровождали – при щедром бюджете в 300 иен – в бордель в Маруко Синти, где почетному гостю не посчастливилось подхватить гонорею^[26].

Ситуация кардинально изменилась с появлением агента, лично направленного адмиралом Канарисом, полковника военной разведки и специалиста по России, прибывшего в Токио в октябре и несколько недель лично допрашивавшего Люшкова. Зорге несколько раз встречался с полковником в посольстве (хотя потом не мог вспомнить его имени) и получил от него ряд точных сведений. Но ему они не потребовались. Майор Шолль показал Зорге полный отчет агента разведки, насчитывавший несколько сотен страниц, едва он был завершен. Уже восстановивший здоровье Зорге тайно сфотографировал половину этого документа – опустив тирады Люшкова о Сталине и его анализ политической ситуации в Москве – и отправил его с курьером в Москву.

Предоставленная Люшковым информация была очень подробной и конкретной – начиная с дислокации, внутреннего устройства и оснащения каждой дивизии РККА на востоке до списков имен прояпонских элементов в армии. Зорге смог сообщить в Москву, что Люшков раскрыл советские военные шифры, и они были немедленно изменены. Перебежчик также рассказал японцам, что Москва знает о построенном японцами недалеко от Харбина секретном институте бактериологического оружия. Самое главное, как считал Зорге, ему удалось подтвердить, что Люшкову ничего не было известно о действующей в Токио агентуре. Сотрудник НКВД рассказал японцам, что средоточием российской разведдеятельности в Маньчжоу-го и Японии было, соответственно, советское генконсульство в Харбине и советское посольство в Токио.

Люшков также назвал конкретные слабости советской армии, о чем рассказывал прессе лишь в общих чертах. Система оповещения из 1000 российских воздушных наблюдательных и сигнальных пунктов находилась в плачевном состоянии, в результате чего возникали задержки до трех часов между сигналом тревоги и собственно вылетом самолетов, рассказал японцам Люшков. Советские самолеты производились некачественно, летчики были плохо обучены, и порой до половины машин бывало выведено из строя. Многие артиллерийские части РККА были оснащены боеприпасами неподходящего калибра; цепи снабжения были не функциональны; горючего отчаянно не хватало; командиры и рядовые впадали в уныние из-за отсутствия жилья и ужасного питания. То же самое можно было наблюдать и в советском флоте: нехватка транспорта, убогое оснащение ремонтных мастерских, выходящие из строя подводные лодки. В российских железных дорогах тоже царил хаос из-за разваливающегося полотна, плохого угля и нехватки локомотивов – а также из-за того, что многие опытные управляющие были арестованы. Во всех вооруженных силах наблюдалась катастрофическая нехватка людей, главным образом из-за того, что Ежов отправил около 470 000 политзаключенных со всего СССР в спешно возводившиеся лагеря на Дальнем Востоке – там тоже требовались охрана и снабжение.

Наконец, нельзя сказать, что антисоветские настроения, за которые Люшков, будучи ежовским карателем, подвергал людей столь жестокому преследованию, были откровенным вымыслом. Тысячи солдат крестьянского происхождения видели, как у их семей отбирали имущество, обрекая их на голод во время недавно завершенной коллективизации и чистки более зажиточного крестьянства. Многие командиры сами опасались стать жертвами – особенно из числа разных этнических меньшинств – поляков, немцев, латышей и прочих. Одним словом, Люшков рассказал своим тюремщикам, что советские силы на Дальнем Востоке не готовы к активным операциям, потому что им не хватало старшего командного состава (во многом из-за чисток, организованных самим Люшковым), необходимой подготовки, системы логистики и пригодной артиллерии и авиации. К наиболее роковым последствиям привело другое заявление Люшкова. По его словам, высшее командование советского Дальнего Востока – в том числе и сам Блюхер – считало, что, пока Япония настолько пристально сосредоточена на Китае, пришло время положить конец непрекращающимся чисткам и ослабить позиции Сталина, нанеся упреждающий удар по Японии.

Обрисованная Люшковым картина таила опасный соблазн для японцев: в ней временная слабость Советов сочеталась с очевидной уверенностью в наращивании военной мощи или даже неминуемом нападении СССР в будущем. Все, что генерал-перебежчик рассказал японцам, указывало на уместность немедленного наступления на советский Дальний Восток, пока он находится в уязвимом положении.

Поэтому у японцев были все основания развязать войну против СССР. Но из советских военных архивов в Москве следует, что на самом деле первое военное столкновение между РККА и японскими войсками в Маньчжурии спровоцировали не японцы, а СССР^[27]. 6 июля 1938 года Квантунская армия расшифровала сообщение, отправленное советским командиром из Посьета в штаб в Хабаровске, в котором он рекомендовал оккупировать и укрепить ряд стратегических высот на плохо демаркированном участке советско-маньчжурской границы. Несколько тысяч советских военных, подойдя к высотам Чжангуфэн (в российской историографии – сопка Заозерная. – Прим, перев.), начали рыть траншеи и устанавливать ограждения из колючей проволоки^[28]. Японский военный атташе в Москве потребовал вывода советских сил. После отказа русских 1500 японских военных совершили внезапную ночную вылазку по захвату высот, убив 45 советских солдат и выведя из строя несколько танков. Это была уже вторая Русско-японская война в эту половину столетия.

Нарком обороны Климент Ворошилов приказал Приморской группе войск и Тихоокеанскому флоту быть в боевой готовности. Маршал Блюхер изначально выступал против сражения с японцами, но бодрящий звонок Сталина вскоре заставил его выполнять приказ. “Скажите, товарищ Блюхер, честно, – кричал Сталин в трубку 1 августа, – есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами??”^[29] Блюхер, как и подобало, взял на себя командование масштабным контрнаступлением^[30]. Советские войска за один день использовали больше снарядов, чем японцы были способны применить за неделю, тем не менее в этой операции Блюхер лишился по меньшей мере двух тысяч человек^[31]. Вскоре стало ясно, что без масштабной переброски войск с китайского фронта японцы не смогут удержать высоты, даже несмотря на личные советы неизменно любезного Люшкова японскому верховному командованию во время кампании. и августа японцы, не решившись доводить этот инцидент до полномасштабной войны, уступили высоты Чжангуфэн одержавшим победу Советам^[32].

Инцидент у высот Чжангуфэн (в российской историографии – бои на озере Хасан. – Прим, перев.) преподал обеим сторонам важные уроки, и ошибались, как выяснилось, все. Советская сторона сделала ошибочный вывод, что японцам недостает воли и умения, чтобы справиться с советскими войсками в Маньчжурии. Японцы же сделали вывод, что русские патологически агрессивны и нацелены на уничтожение формирующейся японской азиатской империи. Кроме того, военные стратеги Токио заключили, что остановить советскую экспансию будет возможно лишь масштабным упреждающим ударом, время и место для которого предстоит выбрать Японии^[33].

Именно благодаря полученным от Зорге сведениям РККА смогла заполнить выявленные Люшковым стратегические лакуны (которыми японцы попытаются воспользоваться). Но сначала Сталин взялся за самое важное – вычистил в дальневосточном высшем командовании предателей из списка Люшкова. Первая гильотина ждала Блюхера. Несмотря на его эффективность в Чжангуфэне, герой Гражданской войны был вызван в сентябре 1938 года в Москву, выслушал критику Сталина за неэффективное руководство, после чего его отправили в отставку, арестовали и подвергли жестоким пыткам^[34].[9] Вину он признавать отказался и умер в результате травм, полученных в ходе допроса на Лубянке в ноябре 1938 года^[35].

Предательство Люшкова также способствовало отставке его бывшего начальника, главы НКВД Николая Ежова. 23 ноября 1938 года Ежов написал Сталину письмо с просьбой освободить его от исполняемых обязанностей – так он пытался предотвратить арест и казнь, ту судьбу, которую он уготовил когда-то своему предшественнику. Ежов признавал, что не справился с задачей управления “огромным и ответственным комиссариатом”, а в числе своих ошибок указывал, что рекомендовал к повышению людей, оказавшихся шпионами. Попытка Ежова спасти свою шкуру вполне предсказуемо провалилась. Его арестовали, он признался в ряде антисоветских деяний (как он потом утверждал на суде, признания из него вытянули под пытками) и последовал за сотнями тысяч своих жертв в расстрельные ямы НКВД.

Глава 13

Номонган

Если бы не одиночество, то все было бы совсем хорошо^[1]. Рихард Зорге, письмо Кате
Охватившее Москву безумие Большого террора, казалось, стихло – по крайней мере настолько, что Зорге мог, ничем не рискуя, попросить разрешение вернуться домой. В феврале 1938 года он написал Кате письмо, в котором просил прощения, что не смог навестить ее осенью, и обещал к лету приехать в Москву. В апреле Зорге обратился к своему начальнику старшему майору госбезопасности Семену Гендину с официальной просьбой завершить миссию в Японии. Сестра Кати Мария – Муся – вспоминала, что накануне праздника 1 мая 1938 года Катя даже попросила свою соседку Марфу переночевать не дома: она была уверена, что Рихард приедет к празднику^[2]. Однако Гендин отказал Зорге. Домой агент Рамзай больше никогда не вернется.

Зорге пал жертвой собственного невероятного успеха. В безумной атмосфере чисток Гендин публично озвучивал свои сомнения относительно политической надежности “невозвращенца” агента Рамзая. Но в то же время он сам выступил против предложения своего предшественника о расформировании токийской резидентуры. Вероятно, начальник понимал, что фантастические обвинения, повлекшие за собой смерти многих его коллег, зачастую были, по выражению Гудзя, “липой”, вымыслом. Гендин был вынужден подстраиваться под царившую атмосферу подозрений ради сохранения собственной жизни, но, как профессиональный агент разведки, он понимал уникальность связей агента Рамзая. Так сформировалась парадоксальная позиция 4-го управления по отношению к Зорге – одновременно как к ключевому источнику и потенциальному предателю. Продолжая фактически верно служить Советскому Союзу, Зорге делал столь успешную карьеру в посольстве Германии, что добился едва ли не высшего положения из всех агентов СССР в мире. Ни один новый посланец Москвы не мог рассчитывать на получение столь уникального уровня доступа. Одним словом, Зорге стал незаменим. И если на него можно было полагаться, то предоставленная им информация имела первостепенное значение для безопасности Советского Союза. Это “если” станет вопросом жизни и смерти не только для Зорге, но и для СССР.

В феврале 1938 года посол Дирксен оставил свой пост, замучившись астмой, обострившейся во влажном климате Токио. Его место предложили занять Отту. Не сообщив об этом даже жене, Отт обратился за советом к Зорге, стоит ли соглашаться на это предложение. Зорге настоятельно рекомендовал отказаться. Важно понимать вероятные причины, по которым Зорге не хотел, чтобы его ближайший друг и лучший источник стал самым высокопоставленным дипломатом Германии в Японии. Возможно, он волновался, что в своей новой роли Отт станет более осторожен и перестанет предоставлять ему доступ к секретным военным документам. Гораздо более вероятно все же другое предположение: Зорге – обоснованно – опасался, что повышение Отта снизит его собственные шансы получить разрешение вернуться в Советский Союз. На этот раз Отт пренебрег советом своего друга. Ясным весенним утром 28 апреля 1938 года Отт в полной парадной форме генерал-майора вермахта проехал в открытом экипаже мимо знаменитых цветущих сакур в садах Императорского дворца, чтобы вручить верительные грамоты императору Хирохито.

Вопреки своим опасениям, Зорге не просто не лишился доступа к секретной информации, а стал пользоваться еще большим доверием нового посла. Отт же, как представитель самого близкого союзника Японии и благодаря собственным усилиям, вскоре стал самым осведомленным дипломатом в Токио с беспрецедентными связями в высших кругах. “Из всех иностранных коллег только у Отта был реальный доступ к японской политике и представителям власти, – конфиденциально сообщал американский посол Джозеф Грю Яну Зибургу. – И связано это было в большей степени с личными качествами самого Отта, нежели с политикой Германии”^[3].

В апреле Зорге отправился в Гонконг по курьерскому поручению от посольства Германии – и, разумеется, московского Центра. Посол Отт передал ему секретные официальные депеши посольства, обеспечив ему дипломатический пропуск, избавлявший от лишних хлопот в поездке. На обратном пути Зорге заехал в Манилу, чтобы доставить другие документы – почти безусловно в их числе были последние дипломатические шифровальные книги – в посольство Германии на Филиппинах. Курьерская деятельность шпионской группы не только финансировалась Третьим рейхом, но и осуществлялась под защитой дипломатического ведомства Германии.

На отказ Гендина Зорге отреагировал стоически. “Дорогой товарищ, не беспокойтесь насчет нас, – писал он начальнику в октябре 1938 года, за считаные дни до ареста Гендина по обвинению в шпионаже, становившемуся уже традиционным окончанием карьер всех шефов 4-го управления. – Несмотря на усталость и напряжение, мы остаемся дисциплинированны, исполнительны и полны решимости выполнять задания ради нашего великого дела. Пламенный привет вам и вашим друзьям. Будьте так любезны, передайте моей жене прилагаемое письмо и наилучшие пожелания. Пожалуйста, присматривайте за ней время от времени”^[4].

Кате он писал: “Не забывай меня… Я и без того в печали”. Он жаловался на изнуряющий зной Токио – “очень тяжело переносится, особенно когда работа требует постоянного напряжения”, – и переживал, что жену утомит “это постоянное ожидание”. Он надеялся, что еще остается “небольшой шанс осуществить нашу мечту пятилетней давности о совместной жизни”^[5].

Новую попытку вернуться домой Зорге предпринял в начале 1939 года. Его старых друзей и собутыльников, майора Шолля и капитана Веннекера, военного и военно-морского атташе, перевели из Токио, а это означало, что Зорге лишался прежнего повседневного доступа к разведданным. Зорге также сообщал в Москву, будто у Отта, после того как он стал послом, больше нет на него времени – что было откровенной ложью. Быть может, наступило время назначить нового человека из 4-го управления, чтобы он наладил новые контакты? – предполагал Зорге. “Пожалуйста, передайте Кате мои наилучшие пожелания, – писал он в конце телеграммы. – Ей невыносимо так долго ждать моего возвращения домой”^[6].

Но к этому времени Зорге почти безусловно знал, что ему снова откажут в его просьбе. Японские военные уже продемонстрировали свои агрессивные намерения в Китае, захватив столицу националистического Китая, Нанкин, и уничтожив при этом свыше 250 000 мирных жителей. В Европе Гитлер аннексировал Австрию, Судетскую область, а вслед за этим и всю Чехословакию. Приближалась масштабная война в Европе, и Кремль разрывался между двумя первоочередными задачами: убедиться, что Гитлер нападет на любое государство, кроме Советского Союза, и помешать формированию альянса Германии и Японии, который бы представлял угрозу для СССР одновременно с востока и с запада. Зорге стал необходим национальной безопасности СССР. Он знал, что застрянет в Токио до конца войны.



Летом 1938 года агентура Зорге добилась максимального охвата. Одзаки был официально назначен соку таку, “неформальным помощником”, кабинета премьер-министра принца Коноэ. Теперь к Одзаки и другим светлым умам нового мозгового треста прислушивались правители Японии – по крайней мере в тех вопросах, за которые до сих пор отвечало гражданское правительство страны. Одзаки уволился из “Асахи”, перебравшись в подвальное помещение в официальной резиденции премьер-министра, где у него был доступ ко всем правительственным документам, попадавшим на столы его коллег по секретариату кабинета министров. Личные секретари Коноэ – Усиба и Киси – стали собирать неофициальный кулуарный кабинет министров, экспертов и советников за традиционным японским завтраком, супом мисо, в связи с чем этот совет получил название Асамэси кай, или “Общество завтраков”^[7]. Заняв место во внутренних советах руководящих кругов империи, как разведчик Одзаки оказался в беспрецедентной близости к очагу политической кухни японского государства^[8].

Так, когда произошло противостояние у высот Чжангуфэн, у Одзаки был доступ к отделу информации кабинета министров, депешам от генерал-губернатора Кореи и официальным донесениям армии. Этот инцидент произошел не в результате умышленной провокации японского верховного командования, докладывал Одзаки шефу, поэтому японское правительство и Генштаб не были намерены идти на обострение этого конфликта. Информация Зорге имела тактическое значение для советского командования в Чжангуфэне, позволяя добиться нагнетания военного давления без риска разжигания полномасштабной войны. Но в сенсационных данных Одзаки звучала одна тревожная нотка. Вскоре после боев с советской армией в Маньчжурии “окончательно оборвалась связь между кабинетом министров и военными”^[9]. Иными словами, японский Генштаб становился государством в государстве, отдаляясь от гражданской власти настолько, что даже не удосуживался отчитываться перед своим номинальным руководством в кабинете министров.

Одзаки становился также знаменитым экспертом по Китаю. В 1937 году он написал две книги, пользовавшиеся благосклонностью читателей, – “Китай перед бурей: внешние связи, политика и экономика Китая на перепутье” и “Китай с точки зрения международных отношений”, и еще четырнадцать больших статей. Он также нашел время для перевода новой книги Агнес Смедли “Макао: жемчужина Востока”, вновь воспользовавшись своим писательским псевдонимом Дзиро Сиракава^[10]. Но главное, Одзаки был одним из авторов – наряду с коллегами по “Обществу завтраков” Роямой Масамити и Мики Киоси – дерзкого плана развития всей Азии, разумеется, под предводительством Японии. В труде “Великая восточноазиатская сфера сопроцветания”^[11] “на основе антика-питалистического, антиимпериалистического освобождения колонизированных народов Азии и создания паназиатской культуры выстраивался «новый порядок»”^[12]. “Сфера сопроцветания”, выстроенная Одзаки и его коллегами по социалистической канве, вскоре, по иронии судьбы, будет взята на вооружение в праворадикальных кругах и станет проектом и идеологическим фиговым листком для захвата Японией всей Юго-Восточной Азии.

Слава Одзаки как эксперта по Китаю открыла для него прямой путь к новой должности, благодаря которой он окажется в самом сердце логистических операций Квантунской армии. 1 июня 1939 года он поступил на работу в Отдел расследований Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, Mantetsu. Эта железная дорога была экономическим ресурсом Маньчжурии со времен ее строительства русскими в 1898–1903 годах. Квантунская армия действительно с самого начала была сформирована как дополнение ко всемогущей администрации железной дороги. А с момента захвата Маньчжурии японцами в 1931 году железная дорога стала также центральной военной артерией японской экспансии. Из своего кабинета на четвертом этаже здания Mantetsu в токийском районе Тораномон перед Одзаки открылись беспрецедентные возможности для ознакомления с мобилизацией японской армии в Китае. В, казалось бы, безобидный Отдел расследований железнодорожной компании входил Совет по оценке потенциала сопротивления Китая, докладывавший о передвижениях китайских войск; Совет по изучению международной ситуации, собиравший разведданные, касавшиеся китайской политики; и Отдел актуальных материалов, занимавшийся анализом китайской экономики^[13]. “Я смог получить множество данных и материалов о политике, экономике, внешней политике и т. д., – признается потом Одзаки японским следователям. – Кроме того, я смог отчасти ознакомиться с передвижениями Квантунской армии, а потом и с передвижениями японских военных”^[14]. Одним словом, более удобного наблюдательного пункта для изучения наступления Японии на СССР не было.

Активная, пусть и беспечная, вербовочная деятельность Мияги тоже привела к неожиданной ценной находке. 4-е управление потребовало, чтобы Зорге подыскал нескольких действующих японских офицеров для работы в агентуре, – “очень трудная задача”, заметил Зорге, когда Клаузен передал ему это послание^[15]. В армии процветала праворадикальная идеология, росли антикоммунистические настроения. Кроме того, военные недавно учредили собственную полицию, Кэмпэйтай, быстро становившуюся самой беспощадной организацией Японии по борьбе со шпионажем. Поэтому любые попытки завербовать сотрудников из офицерского состава были сопряжены с большим риском.

Мияги справился с этой проблемой, завербовав не офицера, а капрала запаса, быстро проявившего себя одним из лучших информаторов агентуры. С Косиро Иосинобу – известным также по прозвищу Кодай – Мияги был давно знаком благодаря своему соотечественнику с Окинавы, социалисту, учившемуся с Кодаем в Университете Мэйдзи. В студенчестве Кодай заигрывал с коммунизмом, а в 1936 году был призван в японскую армию и отслужил два года в Маньчжурии и Корее. В марте 1939 года, когда Мияги стал рассматривать его кандидатуру, Кодай уже вернулся в Токио, дослужившись до звания капрала в запасе, и работал в писчебумажном магазине^[16]. “Если разразится война между Россией и Японией, это ляжет тяжким бременем не только на крестьян и трудящихся обеих стран, но и на весь японский народ, – сказал Мияги Кодаю во время их первой встречи. – Чтобы избежать подобной трагедии… я посылаю в Коминтерн различные сведения о ситуации в Японии”^[17]. Разоблачив себя как агента-коммуниста, он пошел на большой риск, но добился желаемого результата: Кодай согласился добывать военную информацию у своих друзей. Капрал-идеалист даже отказался получать за это деньги.

Зорге был настолько заинтригован этим новобранцем, что по меньшей мере дважды лично встречался с ним в ресторанах Токио. Он даже телеграфировал биографию Кодая в Москву, где его кандидатуру одобрили, присвоив ему кодовое имя “Мики”^[18]. Мияги настаивал, чтобы агент Мики вернулся к активной службе и получил место в мобилизационном отделе министерства обороны. Кодай вскоре стал ключевым источником информации в области организации и оснащения японской армии и предоставлял подробную информацию о переброске танков, самолетов и войск.

Анна Клаузен – пусть и нехотя – тоже заняла место в команде. Проведя несколько месяцев в ссылке в приволжских степях и в Москве под неприветливым надзором соглядатаев 4-го управления, Анна не была в восторге от Центра и его диктата. Тем не менее, по мере того как ее муж, Зорге и Вукелич были все более загружены разведработой и не могли сами выполнять курьерские функции, Центр предложил, чтобы Анна взяла на себя задачу по перевозке срочных микрофильмированных документов из Японии. Когда Клаузен сообщил Анне эту неприятное известие, она была категорически против. Шанхай после трех месяцев противостояния в 1937 году оказался в руках японцев, и вместо него Центр предлагал Анне ехать курьером в британскую колонию, Гонконг. Но Анна совсем не говорила по-английски и в знакомой обстановке Шанхая чувствовала себя в намного большей безопасности. “Я не люблю Гонконг, у меня там нет друзей, и там нечего покупать”, – сетовала Анна своему мужу^[19].

Анну все же удалось уговорить, и в ноябре 1938 года она отправилась в первую свою курьерскую поездку в Шанхай. Она везла в багаже $3000 наличными (услуга бизнес-партнеру Клаузена, которому нужно было отправить деньги в Швейцарию, а из Шанхая это было сделать проще, чем из Токио) и небольшой пакет с личными подарками от Зорге Кате. В спрятанном под грудью тряпичном свертке Анна везла 20–30 крошечных жестянок с микропленкой, содержавшей тайны допроса Люшкова. В Шанхай она добралась приблизительно 10 декабря, доставив содержимое бюстгальтера в целости и сохранности. Встреча была назначена в кафе “Палас-отеля” и в вестибюле гостиницы “Катай”. По указанию Центра Анна должна была прийти с желтой сумочкой и в белых перчатках – идиотская задумка, которая могла прийти в голову только мужчине, думала она: кто будет носить белые перчатки в разгар зимы?^[20]

Тем не менее она повиновалась, и в условленное время курьер из 4-го управления подошел к ней, чтобы забрать микропленки и передать посылку с $ 6000 в китайской и американской валюте, предназначавшимися главным образом для нужд резидентуры. Анна решила немедленно себя побаловать, потратив $ 700 на шубу, $ 500 она положила на частный счет своего мужа в Гамбурге, а еще $ 1000 – на свой личный счет в Банке Гонконга и Шанхая^[21]. Сделав еще ряд покупок для бизнеса мужа, она истратила почти все деньги – что, на ее взгляд, было только справедливо, ведь Зорге многие годы без всяких ограничений влезал в доходы бизнеса Макса, чтобы покрывать расходы агентуры. Анну вынудили работать курьером на Советы вопреки ее явно капиталистическим интересам. Большая часть денег 4-го управления оказалась в карманах Клаузенов, что неизбежно порождало вопрос: кто может распоряжаться прибылью компании, учрежденной на деньги Москвы, – Клаузен или Центр? Этот вопрос усугубляло еще одно обстоятельство: в начале 1939 года Зорге передал Клаузену бухгалтерию агентуры, а значит, он должен был сам покрывать собственные расходы и выплачивать жалованье себе, а также Бранко Вукеличу и его жене Эдит. Поскольку единственным источником финансирования из Москвы были нерегулярные курьерские поездки в голландские и американские банки в Гонконге и Шанхае, фактически деньги на всю операцию все чаще поступали из компании Clausen Shokai, Inc. В сущности, Макс Клаузен лично субсидировал самую успешную – и дорогостоящую – агентуру Советского Союза. Чем больше накалялась обстановка в последующие годы, тем чаще Анна задавалась вопросом, стоит ли того не только сам риск, но и получаемое ею и ее возлюбленным Максом вознаграждение^[22].

Обычно Зорге относился к финансовым делам агентуры с офицерской легкомысленной небрежностью. Его гораздо больше беспокоила растущая вероятность возникновения военного альянса между Германией и Японией, намного более масштабного, нежели уже существующий туманный Антикоминтерновский пакт. Заинтересованность Берлина в подобном альянсе была очевидна: возможность нападения Советского Союза на Германию будет существенно снижена, если Япония возьмет на себя обязательства нанести удар по восточному флангу СССР. Интерес Японии был менее очевиден. Японская армия нацелилась на завоевание не только значительных территорий Китая, но и советского Дальнего Востока. Самые активные офицеры – в том числе члены сформированного министром обороны Сэйсиро Итагаки праворадикального “Общества сакуры”, инициировавшего инцидент в Маньчжурии, – приветствовали экспансионизм Гитлера, им импонировало его восхваление нации, антикоммунистическая позиция и презрение к старому мировому порядку, в котором доминировали победители Первой мировой войны. Гитлер только что унизил британского премьер-министра Невилла Чемберлена, демонстративно проигнорировав обязательства, взятые на себя Германией годом ранее в Мюнхене после оккупации Судетов, и аннексировав 15 марта 1939 года всю Чехословакию. Воинственная группировка японской армии жаждала повторить этот опыт в Азии.

У императорского военно-морского флота Японии были те же экспансионистские амбиции, но иные цели. Японские адмиралы мечтали покорить соседние острова, от Филиппин до Малайи и далее, до богатой нефтью Голландской Ост-Индии – современной Индонезии. На их пути было два препятствия: Британский королевский флот, обладавший гораздо более могущественной силой по сравнению с японским благодаря, как казалось, неуязвимой базе в Сингапуре, и американский Тихоокеанский флот в Перл-Харборе, на Гавайях. Обладавший значительным влиянием министр ВМФ Японии адмирал Мицумаса Енай выступал категорически против любого альянса, обязывающего Японию идти вслед за Гитлером войной против Британии, Франции, Нидерландов и Советского Союза – в условиях непрекращающейся изнуряющей войны в Китае. Енай утверждал, что Япония находится в большой сырьевой зависимости от голландцев, британцев и американцев, а значит, в условиях полномасштабной войны они быстро удушат японскую экономику. Японский флот выступал за осуществление экспансии, если это будет возможно, с согласия США и Британии^[23].

Эти фундаментальные расхождения в позициях армии и флота в течение многих лет определяли внешнюю политику Японии и были преодолены лишь 7 декабря 1941 года неожиданным нападением флота на Перл-Харбор. Однако в отношении альянса с Германией у армии и флота Японии расхождения были менее определенными. Даже в ВМФ признавали, что Германия является ближайшим соратником Японии в мире, в то время как СССР – наиболее вероятным ее противником. В Токио новоиспеченный посол Германии Отт всячески старался убедить гражданское правительство и флот Японии подписать соглашение о более тесном взаимодействии с Берлином, несмотря на категорические заверения его друга Зорге, будто Япония ни за что не согласится стать марионеткой Гитлера в Азии, пока не увидит выгоды для себя.

За месяцы переговоров, которые вел в Берлине генерал Осима – бывший военный атташе, стоявший за созданием Антикоминтерновского пакта и теперь получивший повышение как посол Японии в Германии, – японская армия одержала верх. Осима настаивал на официальном трехстороннем военном альянсе против Советского Союза. Тем не менее Гитлер и Муссолини были больше сосредоточены на Британской империи и Франции, и в результате окончательный документ, пафосно окрещенный “Стальным пактом”, был подписан 22 мая 1939 года только Германией и Италией. Потребуется еще полтора года, чтобы Япония официально присоединилась к державам оси в сентябре 1940 года. Подписание соглашения сопровождалось массовыми торжествами в Берлине и Токио и демонстрацией скрещенных флагов Японии и Германии.

На самом деле Гитлер был недоволен. После всех проволочек с японской стороны он не верил, что японцы станут надежными союзниками в борьбе с русскими. Как Гитлер говорил позже в том же году своим генералам: “Император [Хирохито] напоминает последних царей. Слабый, трусливый, нерешительный, может стать жертвой революции. Мой союз с Японией никогда не пользовался широкой поддержкой… Мы будем действовать как хозяева, а эти люди – в лучшем случае ученые полуобезьяны, которым порой не хватает хлыста”^[24]. Недовольство Гитлера “Стальным пактом” послужило основой для формирования другого альянса, одновременно неожиданного и готовившегося в атмосфере полной секретности, – со Сталиным.

У Гитлера была еще одна причина полагать, что Токио не сможет стать надежным бастионом в борьбе с СССР. Японские войска снова вступили в схватку с Советами на безлюдном участке советско-монгольской границы – и проиграли. Номонганский инцидент, известный в России как бои на Халхин-Голе, – это странный непродолжительный конфликт, имевший в дальнейшем глубокие последствия для исхода Второй мировой войны.

Он начался и мая 1939 года, когда отряд кавалерии из просоветской Монгольской Народной Республики, насчитывавший от тридцати до девяноста всадников, вступил на территорию, права на которую заявила Япония. Кавалеристы были отброшены на исходные позиции кавалерией Квантунской армии. Два дня спустя монголы вернулись уже в значительно большем числе. И на этот раз их поддерживали советские войска, направленные туда по условиям соглашения о взаимопомощи, подписанного между Москвой и Улан-Батором в 1936 году и дававшего СССР право на защиту своего соседа от нападений – что расширяло оборонительную границу СССР до южного и восточного предела Монголии. Совместные монголо-советские силы разгромили разведывательный отряд 23-й пехотной дивизии Квантунской армии, посланный для их отражения. В результате этого столкновения японские силы потеряли убитыми 102 человека.

После этой небольшой завязки инцидент быстро набирал обороты, по мере того как Советы и Япония наращивали войска и авиацию в этом безлюдном регионе. К июню Квантунская армия развернула здесь около 30 000 человек, а советское Дальневосточное командование мобилизовало самого талантливого молодого командующего, комкора (генерал-лейтенанта) Георгия Жукова, и силы мотопехоты. Стороны готовились биться за кишевшие комарами зыбучие пески и овраги, окружавшие реку Халкин-Гол.

Особенно любопытно в истории с этим инцидентом, что после унизительного поражения на высоте Чжангуфэн годом ранее японское верховное командование выступало категорически против новой войны с СССР. В первые недели этого инцидента Токио находился на финальной стадии деликатных переговоров по поводу “Стального пакта” с нацистами. Японскому Генштабу было ясно, что Квантунской армии не хватает ресурсов для сражения с намного более сильной советской армией. Уже прошел год после бегства Люшкова, и оперативные и политические прорехи, разоблаченные генералом-перебежчиком, уже наверняка были залатаны. С начала этого конфликта генералы в Токио знали, что война против Советов, в то время как большая часть японской армии серьезно задействована в Китае, может закончиться не иначе как унизительным поражением.

Фактически бои на Халхин-Голе были автономной войной, развязанной “единолично” местным японским командующим, генерал-лейтенантом Мититаро Комацубарой (как утверждал один из его подчиненных). Поначалу Комацубара значительно преувеличивал состав монгольской кавалерии, первой пересекшей границу (по его заявлению, она насчитывала 700 человек), и лично приказал мобилизовать силы из Хайлара, “чтобы ликвидировать вражеские силы всей нашей мощью”, не получив одобрения из штаба Квантунской армии, не говоря уже о верховном командовании Империи^[25]. Что еще более удивительно, 23-я дивизия Комацубары не была подготовлена для наступления. Это подразделение было недавно сформировано для приграничной обороны и военной разведки. Оба – и Комацубара, и руководитель его штаба полковник Оути Цуному – большую часть своей карьеры были офицерами японской разведки. Иными словами, в боевом отношении дивизия Комацубары была самым слабым звеном Квантунской армии.

Верховное командование в Токио, узнав об этой нежелательной и заведомо проигранной войне, столкнулось с невыполнимой задачей – максимально, насколько это было возможно, локализовать конфликт, не допустив при этом катастрофического поражения. В результате был проведен ряд экстравагантных маневров: японские успехи умышленно не доводились до логического завершения во избежание обострения конфликта. Так, 27 июня 2-я бригада ВВС Японии нанесла авиаудар по советской авиабазе в монгольском Тамцак-Булаке, обеспечив себе значительное преимущество. Но Токио немедленно распорядился, чтобы ВВС страны не проводили больше никаких авианалетов на базы советской авиации^[26].

В Токио Зорге пытался разобраться в замысловатых военных целях Японии. Как рассказал ему полковник Герхард Мацки, новый военный атташе Германии, прибывший на смену Шолля, его источники в Генштабе Японии уклонялись от прямых ответов, но у него самого сложилось впечатление, что японцы готовы сделать все необходимое, чтобы избежать наступления всех сил Советского Союза на Квантунскую армию^[27]. Из “Общества завтраков” Одзаки принес утешительные новости, что японское правительство “выбрало политику локального решения проблемы без ее расширения. Оно не намерено разжигать полномасштабную войну с СССР. К тому же широкая общественность выступает против войны с Россией”^[28]. У Мияги тоже появились сведения от информаторов, капрала Косиро и производителя оружия Синоцуки: притом что силы ВВС и танки перебрасывались в Номонган, планов на более масштабную мобилизацию войск с японских островов не было.

СССР эскалация не пугала – все благодаря полученным от Зорге сведениям об опасениях японского военного руководства из-за расширения войны. Жуков мобилизовал лучшие танки и самолеты Советского Союза для полномасштабной наступательной операции в Номонгане. В его распоряжении был 21 ас, каждый – Герой Советского Союза, что вскоре обеспечило русским преимущество в воздухе. Жуков также собрал парк из 2600 грузовиков, обеспечивавших снабжение его войск с ближайшего терминала в Чите, в 748 километрах от места событий. Бранко Вукелич, побывавший на линии фронта в составе группы иностранных журналистов, для которых японская армия организовала ознакомительную поездку, докладывал Зорге, что российская армия проявляет себя гораздо лучше, чем об этом рассказывали газеты, что по сравнению с японцами у русских значительное преимущество в тяжелой артиллерии и что он видел “очень много грузовиков, двигавшихся за советскими границами”^[29].

Японский прорыв у горы Баин-Цаган 3–5 июля был остановлен, когда Жуков подготовил молниеносный контрудар с применением 450 танков и бронированных автомобилей. Комацубара распорядился об очередном наступлении в августе, прекрасно осознавая, что его дивизия не готова к масштабному удару. В результате произошло массовое побоище. К концу августа, когда Жуков одержал победу, из 15 000 человек 23-й дивизии Квантунской армии около 12 000 были убиты или ранены; потери составили 80 %. Решение Комацубары о начале необдуманного наступления было “худшим в истории”, по словам его подчиненного, майора Оги Хироси^[30].

Был ли Комацубара просто некомпетентен – или весь инцидент с боями на Халхин-Голе был организован советской разведкой? Существуют интригующие свидетельства – хотя и не слишком убедительные, – что Комацубара мог быть советским агентом. Значительная часть его карьеры была связана с Россией: в 1909 году он провел год в Санкт-Петербурге, изучая русский язык, в 1919 году вернулся в Москву в качестве помощника военного атташе, а потом с 1927 по 1930 год был главным военным атташе японского посольства^[31]. Комацубара был весьма неравнодушен к “пьянству, разврату и стяжательству”, рассказывал в 1983 году в беседе с советскими историками сотрудник советской контрразведки, следивший за японцем в Москве^[32]. По данным этого источника, тайная полиция ОГПУ запустила операцию, чтобы скомпрометировать Комацубару, направив к нему красивую сотрудницу, которая должна была соблазнить его во время поездки в Эстонию в 1927 году^[33]. Снова вернувшись в Москву, Комацубара и еще один его коллега из посольства столько выпили в компании этой любовницы, что он потерял ключи от сейфа в своем кабинете – или, что более вероятно, их выкрала коварная оперативница ОГПУ. Комацубара был “готов на все”, лишь бы избежать высылки в Токио за недостойное поведение^[34].

Эта история звучит правдоподобно не в последнюю очередь потому, что в то же время несколько японских дипломатов пали жертвами аналогичных компрометирующих операций ОГПУ. Коллегу Комацубары, атташе и капитана японского флота Кисабуро Коянаги, соблазнила очаровательная преподавательница русского языка, направленная к нему советским дипломатическим ведомством. 3 февраля 1929 года, согласно советской газете “Вечерняя Москва”, Коянаги устроил одну из якобы регулярных секс-оргий в своей квартире по адресу Новинский бульвар, 44. Вечеринка закончилась дракой, в ходе которой Коянаги, предположительно, ранил свою красавицу-учительницу столовым ножом, после чего гнался за ней по коридору, швырнул в нее стол и кидался посудой^[35]. Вскоре после публикации этой статьи – предположительно, после того как Коянаги не поддался на шантаж ОГПУ – злополучный атташе совершил ритуальное самоубийство в своем кабинете в посольстве, вспоров себе живот.

Ясно лишь, что после 1927 года, куда бы ни был направлен Комацубара, в Токио шел поток дезинформации, а в советскую разведку – утечек. Комацубара возглавлял особую миссию Японии в Харбине в 1932–1934 годах. В Центральном архиве Министерства обороны РФ в Подольске содержится подробная информация о Японии, Китае и Маньчжоу-го, точно совпадающая с работой Комацубары в Харбине, – при этом почти ничего нет ни до, ни после этого периода. В 1933 году в Москве появились конфиденциальные телеграммы, разоблачавшие намерение Японии захватить у Советского Союза Китайско-Восточную железную дорогу. А в секретных материалах анонимного агента представлен леденящий душу доклад, сделанный в Харбине в августе 1932 года главой российского департамента токийской штаб-квартиры Генерального штаба, о важности биологической войны как потенциального оружия против СССР. Этот доклад вызывал столь серьезное беспокойство, что с ним лично ознакомились маршал Тухачевский и Сталин.

Вполне вероятно, что Комацубара оказался “на крючке”, как говорят сотрудники советской разведки, еще в Москве и передавал информацию из Харбина. Тем не менее для полноценного обвинения Комацубары в шпионаже на СССР в Номонгане не хватает свидетельств о каких-либо документах в советских архивах, указывающих на наличие куратора или прямого контакта с советской разведкой во время службы на посту командующего 23-й дивизией в Маньчжурии. Отсутствуют также какие-либо свидетельства о том, что Кремль планировал спровоцировать японцев на нападение. Размышлять о том, что бои на Халхин-Голе были спланированы Сталиным и осуществлены высокопоставленным агентом в японской армии, безусловно, увлекательно. Маленькая победоносная война, спровоцированная Японией и решительно выигранная СССР, была ровно той мерой, которая требовалась Сталину, чтобы пресечь амбиции Японии по вторжению в Советский Союз. Но на данный момент доказательств этой гипотезы нет^[36].

Позабытые сегодня бои на Халхин-Голе имели важные последствия. Это сражение принесло Георгию Жукову первое (из четырех) звание Героя Советского Союза. Потери СССР составили 9703 солдат – погибших и пропавших без вести, однако страна извлекла ценные уроки о концентрированных атаках ВВС против бронетанковых сил врага^[37]. Боевой опыт отрядов, сражавшихся с японцами, пригодился, когда Сталин мобилизовал эти сибирские войска для обороны Москвы в ноябре 1941 года. Сам Жуков использовал выработанную в Номонгане тактику – сдерживать противника в центре, незаметно наращивая силы в непосредственном тылу, а затем используя двойной охват по флангам, чтобы враг оказался в ловушке, – взяв в кольцо 4-ю армию Германии во время Сталинградской битвы^[38].

Еще более важными были последствия этого инцидента в Токио. Разгром Квантунской армии укрепил позиции группировки “Южный удар” – главную роль в которой играл военно-морской флот, – настаивавшей, чтобы Япония сосредоточилась на наступлении на своих азиатских соседей и оставила СССР в покое. Нежелание японцев рисковать очередным поражением от Красной армии станет определяющим фактором для исхода предстоящей мировой войны.

Глава 14

Пакт Молотова – Риббентропа

В мире всего три великих государственных деятеля: Сталин, я и Муссолини^[1]. Адольф Гитлер
Двадцать четвертого августа 1939 года поступила телеграмма, заставшая Зорге, посольство Германии и японское правительство врасплох: Гитлер заключил пакт о ненападении со своим архиврагом Сталиным. Переговоры между нацистским министром иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом и его недавно назначенным советским коллегой Вячеславом Молотовым держались в абсолютной тайне. Пакт между нацистами и Советами стал шоком даже для посла Отта. Зорге – и коммунисты всего мира – считали, что решение Сталина заключить сделку с дьяволом было глубоким и необъяснимым предательством.

С весны того года было ясно, что масштабная война в Европе, а вероятно, и во всем мире неизбежна. Однако вопрос о точном составе воюющих сторон оставался открытым – и так будет до конца 1941 года. Оккупировав Чехословакию в марте 1939 года, нарушив Мюнхенское соглашение, Гитлер показал себя агрессором и лжецом. 31 марта Невилл Чемберлен публично обязался поддержать Польшу в случае вторжения. Британия и Франция вступили в срочные переговоры со Сталиным, чтобы заручиться поддержкой СССР в борьбе против Гитлера. В то же время японская правая пресса начала требовать полномасштабного альянса с Германией, чтобы противостоять Британии, Франции и СССР. Чью же сторону выберет Сталин?

Убежденные коммунисты по всему миру не могли себе даже представить, что Советский Союз предпочтет вступить в альянс с фашистами, вместо того чтобы поддержать западные демократические государства. Генеральный секретарь компартии США Эрл Браудер за несколько месяцев до подписания пакта презрительно усмехался, что “шансы на появление [советско-нацистского] соглашения столь же велики, как шанс на то, что Эрла Браудера изберут председателем Торговой палаты”^[2].

Тем не менее преимущества альянса как для Гитлера, так и для Сталина были очевидны. Гитлеру нужно было прикрыть восточную границу Германии, чтобы дать своей армии возможность беспрепятственно завоевывать Западную Европу. Раньше он рассчитывал, что “Стального пакта” с Японией, представлявшего угрозу для российского Дальнего Востока, будет достаточно, чтобы держать Сталина в узде. Однако после фиаско Японии в Номонгане Гитлер убедился, что для того, чтобы удержать Россию от участия в войне, требуются более непосредственные меры, а именно прямое соглашение с его коллегой в Кремле. “Я остановил выбор на Сталине, – сообщил Гитлер своим генералам 22 августа. – В мире всего три великих государственных деятеля: Сталин, я и Муссолини”^[3].

Советский Союз тайно помогал Веймарской республике перевооружаться и проводить учения в период между 1923 и 1933 годом. Теперь, рассуждал Гитлер, Сталина можно убедить снова оказать помощь Германии, на этот раз в обеспечении немецкой экономики сырьем, поставки которого в случае войны с Британией мог перекрыть Королевский флот. Гитлер часто публично осуждал “еврейских большевиков”, возглавлявших Советский Союз, и говорил о неизбежной борьбе с панславизмом, победа в которой приведет к “бессменному мировому господству”. Но уже в 1934 году Гитлер произносил и другие речи: он был готов “пройти часть пути с русскими, если нам это поможет”^[4].

Сталин, в свою очередь, стремился почти любой ценой отвести от СССР нацистскую агрессию – и искренне не верил обещаниям старых империалистических держав помочь России в случае нападения Германии. Отвечавший за переговоры с Гитлером в Берлине в августе 1939-го Молотов впоследствии утверждал, будто пакт был лишь способом выиграть время перед неизбежным вторжением Германии. “Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать, – рассказывал он биографу в 1982 году. – Мы сделали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось – на год и десять месяцев. Хотелось бы, конечно, больше”^[5].

Сталин приказал Молотову купить не только время, но и место. “Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать – до Смоленска или до Москвы, это перед войной мы обсуждали, – вспоминал Молотов. – Мы знали, что придется отступать, и нам нужно иметь как можно больше территории”. В ходе нескольких совершенно секретных встреч в Берлине и Москве в конце июля и в августе был согласован протокол к пакту о ненападении между нацистской Германией и СССР, в соответствии с которым территория Польши должна была быть разделена между Германией и Советским Союзом, а для обеих держав от Прибалтики до Румынии устанавливались “сферы влияния”. Сталин считал, что логика очевидна: образовать вокруг Советского Союза буферную зону, которая даст возможность для глубокой обороны. Взамен за первый год действия пакта СССР обязывался поставить Германии миллион тонн зерна, полмиллиона тонн пшеницы, 900 000 тонн растительного масла, 100000 тонн хлопка, 500000 тонн фосфатов и значительные объемы других жизненно важных материалов, а также обеспечить транзит миллиона тонн соевых бобов из Маньчжурии^[6].

Молотов будет потом посмеиваться над гипотезой, что Гитлер усыпил бдительность Сталина, создав у него ложное чувство безопасности. “Наивный такой Сталин? Нет. Сталин очень хорошо и правильно понимал это дело. Сталин поверил Гитлеру? Он своим-то далеко не всем доверял! – вспоминал Молотов. – Нам нужно было оттянуть нападение Германии, поэтому мы старались иметь с ними дела хозяйственные: экспорт-импорт. Никто не верил [Гитлеру]. Велико было желание оттянуть войну хотя бы на полгода еще и еще”^[7].

Девятнадцатого августа СССР, резко прервав переговоры о формировании альянса с британскими и французскими чиновниками в Москве, подписал экономическое соглашение с Германией. Спустя три дня Риббентропа пригласили в Кремль, где он пил с Молотовым и Сталиным водку и перед объективами фотографов подписал политическую часть пакта о ненападении. Последняя помеха на пути к войне была устранена. 1 сентября 1939 года войска Германии осуществили молниеносное вторжение на польскую территорию, реализовав стратегию, известную как блицкриг, разработанную на равнинах Белоруссии во время сотрудничества между Германией и Советским Союзом. За шесть дней до этого Великобритания подписала договор о взаимопомощи с Польшей: уже з сентября Великобритания сама вступила в войну с Германией^[8].

Сталин не предпринимал никаких шагов в Восточной Европе, пока 15 сентября 1939 года не был подписан окончательный договор с японцами в Номонгане. Гарантировав безопасность на Дальнем Востоке, Сталин отдал приказ советским войскам захватить Польшу под малоубедительным предлогом “защиты” братьев-славян украинцев и белорусов от нацистской агрессии^[9]. Молотов впоследствии признавал в разговоре с немецкими чиновниками, что это было необходимо, потому что Кремль не мог найти никакого иного предлога для вторжения^[10]. Меньше чем через две недели германские и российские войска встретились на линии, протянувшейся от Кенигсберга на севере до Ужгорода на венгерской границе. 22 сентября 1939 года в Брест-Литовске генерал-майор Хайнц

Гудериан и командир бригады Семен Кривошеин из РККА провели совместный парад в честь победы, ознаменованный появлением скрещенных символов стран – свастики и серпа и молота^[11]. Польша была стерта с карты мира.



Пакт Молотова – Риббентропа требовался Гитлеру для осуществления тактических задач в Европе. Однако из-за него трещали по швам отношения с Японией. Японское правительство было в ярости, что от него утаивали информацию о наглом нарушении Гитлером Антикоминтерновского пакта. Что еще интереснее, крах доверия к Гитлеру открыл Японии возможность для создания совершенно иного союза.

Многие высокопоставленные военные выступали за сближение с Великобританией, Францией и Соединенными Штатами. Среди них следует выделить адмирала Китисабуро Номуру, возглавившего 25 сентября министерство иностранных дел Японии. Номура утверждал, что альянс с величайшими военно-морскими державами может оказаться весьма выгоден Японии: благодаря ему она сможет получить, во-первых, беспрепятственный доступ к жизненно важному для ее экономики сырью, а во-вторых, влиятельных союзников, так же, как и она, заинтересованных в том, чтобы не допустить советского и германского влияния в Азии. К власти пришло новое правительство под руководством генерала Нобуюки Абэ, умеренного политика, с недоверием относившегося к праворадикалам. На пост министра армии Абэ назначил бывшего старшего советника императора генерала Сюнроку Хату, надежного человека, тоже противника военных авантюр. Соглашение Гитлера со Сталиным случайно затормозило – по крайней мере временно – развитие агрессивного национализма в Японии. “Этот кабинет будет намного слабее предыдущего, – докладывал Одзаки Зорге. – И он будет сотрудничать с Соединенными Штатами и Британией”^[12].

Во время этого непродолжительного периода – причудливо противоречивого, как можно понять по прошествии времени, – казалось, что Советский Союз сохранит мир с Германией, а Япония окажется во Второй мировой войне либо в изоляции, либо, возможно, в роли партнера Великобритании и Америки. В японской армии были активисты, наверняка восхищавшиеся агрессивной политикой Гитлера. Но вероломный пакт Гитлера со Сталиным дискредитировал прогерманскую группировку. Зорге отмечал, что преимущественно “против Германии выступали пробританские и проамериканские группировки, и германское посольство охватила тревога, что японское правительство может занять сторону Великобритании и США”^[13].

4-е управление, в свою очередь, не считало нужным ни объяснять, ни оправдывать резкую смену позиций советского руководства. При этом приходившие из Москвы телеграммы отличал все более сварливый и постоянно недовольный тон. В период между отставкой Яна Берзина в августе 1937 года и подписанием пакта в ведомстве сменилось четыре начальника, каждый из которых был (или вскоре будет) расстрелян. Гендин был уволен в октябре 1938 года и расстрелян четыре месяца спустя. Как и его предшественник, следующий начальник разведки Иван Проскуров^[14] оценил информацию, полученную от резидентуры Рамзая, но совершенно не понял мотивов своего лучшего агента в Токио. Когда ему пришлось ответить отказом на очередную просьбу Зорге о возвращении в Москву в июне 1939 года, Проскуров отправил своим подчиненным в японском отделе Центра внутренний меморандум. “Основательно продумать, как компенсировать отзыв Рамзая, – давал указание Проскуров. – Составить телеграмму и письмо Рамзаю с извинениями за задержку с заменой и изложением причин, по которым ему необходимо еще поработать в Токио. Рамзаю и другим членам его организации выдать единовременную денежную премию”^[15]. Проскуров исходил из обидного допущения, будто деньги – это все, что необходимо, чтобы добиться от Зорге покорности.

Первого сентября Проскуров направил Зорге телеграмму с выговором. “В вашей деятельности, похоже, наблюдается простой, – писал в раздражении начальник. – Япония должна была предпринять важные шаги (военные и политические), готовясь к войне против России, но вы не предоставили нам никаких существенных сведений… Вы должны в полной мере использовать все ресурсы Джо, Мики и Отто”^[16].

Ни на регулярных встречах Одзаки с высокопоставленными политическими деятелями, ни от агентуры Мияги в японском военно-промышленном комплексе, ни из посольства Германии не поступало никаких данных, которые указывали бы в тот момент на оправданность опасений Проскурова в связи с возможной агрессией Японии. Тем не менее тон для этого финального, и в итоге трагического, периода карьеры Зорге в 4-м управлении был задан. “С того момента, – вспоминал Клаузен, – [Зорге] регулярно получал телеграммы с выговорами и предупреждениями”^[17]. Сталин был твердо убежден, что ему известны истинные намерения Японии. Никакие сведения, поставляемые Зорге, вне зависимости от степени надежности источника, не могли поколебать уверенность параноидального “хозяина” Кремля, будто Германию с успехом удалось приструнить, а Япония остается смертельной угрозой. В действительности дела обстояли ровно наоборот.

Критика Проскурова была особенно несправедлива в свете все большего риска, в котором вынуждена была работать агентура Зорге. Еще в 1934 году, когда Зорге только приехал в Токио, в городе ощущалась удушающая атмосфера подозрительности и слежки. Но после эскалации войны в Китае и поражений у высоты Чжангуфэн и в Номонгане Японию охватила массовая шпиономания, стремительно переросшая в национальный психоз^[18]. Власти наводнили город антишпионскими плакатами, лозунгами, появлявшимися в витринах магазинов и даже на упаковках спичек. На всех изображениях пропаганды коварный шпион неизменно представал в образе высокого европейца со светлыми волосами, по сути являвшегося карикатурным портретом Зорге. Местные власти организовывали антишпионские дни и недели, когда граждан призывали докладывать о любом подозрительном поведении соседей и прохожих. Политическая полиция Токко и военная контрразведка Кэмпэйтай планомерно допрашивали всех японцев, замеченных в контактах с иностранцами; правительство даже направило агентов в Берлин, Рим и Сан-Франциско следить за японскими радикалами и пресекать попадание в Японию любой коминтерновской литературы^[19].

Неутомимый Мияги не прекращал свою вербовочную деятельность, несмотря на все больший риск. Столкнувшись с нарастанием антияпонских настроений в США, множество японских эмигрантов возвращались домой, в том числе и ряд старых знакомых Мияги по коммунистическим кругам. В апреле 1938 года Мияги отправился в небольшой городок Кокаву на острове Хонсю на трогательную встречу с женой хозяина квартиры в Сан-Франциско, Томо Китабаяси. Она устроилась работать портнихой, вступила в местную церковь Адвентистов седьмого дня и откладывала деньги, чтобы муж смог приехать к ней в ее родной город. При ее скромном положении и жизни в далеком провинциальном городе не совсем ясно, чем Томо Китабаяси могла быть полезна агентуре Зорге. Тем не менее Мияги включил ее в агентуру как информатора, руководствуясь скорее их старой дружбой, чем ее симпатиями к коммунизму или практической пользой.

В Токио Зорге, Клаузену и Вукеличу повезло, они добились легитимного положения еще до полномасштабной волны шпиономании. Тем не менее все они находились под беспрецедентно пристальным наблюдением. Как журналисты Зорге и Вукелич вызывали у полиции особое недоверие. “Когда японский национализм стал граничить с фанатизмом, почти любой предмет, находившийся в распоряжении иностранного корреспондента, мог быть использован в качестве доказательства его виновности в шпионаже, – вспоминал Джозеф Ньюман из New York Herald Tribune, часто видевшийся с Зорге на седьмом этаже здания информационного агентства «Домэй», где находились редакции большинства иностранных корреспондентов. – Немецкие и итальянские журналисты вызывали у них гораздо больше подозрений, чем американцы. Они понимали, что корреспонденты стран оси были командированы в Японию не только для того, чтобы писать репортажи для своих газет и агентств, а еще и для сбора любой секретной информации для посольства Германии”^[20].

К 1939 году Зорге находился под регулярным, пусть и спорадическим, наблюдением полиции. К нему был приставлен 28-летний офицер Харуцугу Сайто, гордый, умный, владевший немецким языком молодой сотрудник иностранного отдела Токко, занимавшегося слежкой за 700 немцами, жившими в Токио^[21].

Слежка за Зорге не составляла большого труда. Его маленький “датсун”, за руль которого он пересел после аварии на мотоцикле, бросался в глаза не меньше своего высокого хозяина-немца. Сайто прекрасно знал, что у его объекта налажены прекрасные связи с послом Германии, и шел на невероятные ухищрения, чтобы остаться незамеченным во время наблюдения за Зорге в городе. Он регулярно пытался допросить новую экономку Зорге Фукуду Тори, сменившую пожилую Хонмоку, но получил жесткий отпор. “Я не буду отвечать ни вам, ни этим из Кэмпэйтай, – бросалась на него Фукуда. – Мой хозяин – хороший человек. Отстаньте от него!”^[22] Впоследствии Фукуда несколько смилостивилась, позволив любезному молодому офицеру сопровождать себя в храм, где она молилась своему любимому божеству-лисе, Ойнари-сан, почитаемому многими японскими крестьянами. Зажигая благовония в маленьком святилище, пожилая дама, возможно, даже обращалась с молитвами о своем хозяине к самому близкому ему божеству

За два года Сайто узнал, каким маршрутом Зорге добирается до работы, каким возвращается домой, какие любит питейные заведения и рестораны. Но предсказуемость Зорге и то, что он всегда оставался на виду, разумеется, были лишь внешним результатом (как правило) кропотливых ухищрений. Сайто и четырем его коллегам из Токко приходилось вести слежку за 140 немцами, а значит, его наблюдение за Зорге не могло не прерываться. Ему так и не удалось выследить предусмотрительного Зорге по пути на ежемесячные встречи с Мияги и более редкие встречи с Одзаки в чайных и ресторанах Токио, а порой и в многочисленных “отелях для свиданий”. Выдуманного “г-на Отаки”, резервировавшего столики в ресторанах, Токко никогда не связывало с советником правительства Одзаки. В досье наблюдения Токко в связи с Зорге ни разу не фигурировало ни имя Мияги, ни имя Одзаки^[23].

Еще одна пара глаз ежедневно следила за Зорге из наблюдательного пункта полицейского участка Ториидзака, в 300 метрах от его дома. После аварии наблюдать за домом Зорге, пока он восстанавливался, был приставлен молодой офицер полиции Аояма Сигэру. Благодаря своему таланту располагать к себе тех, кто мог представлять для него наибольшую опасность, Зорге удалось подружиться с юным полицейским. Но с самого начала у Аоямы “возникло впечатление”, что в скромном деревянном доме на улице Нагасаки “творятся какие-то темные дела”. Зорге часто разговаривал с Клаузеном по телефону, а Клаузен заходил к Зорге, даже когда его не было дома, – но, встречаясь в “Золоте Рейна” и других немецких заведениях, они никогда вместе не выпивали. “По их поведению можно было подумать, будто они едва знакомы – обменивались только кивками”, – вспоминала Ханако^[24]. Сайто тоже почувствовал какую-то странность в отношениях Зорге с Клаузеном.

Аояма также попытался расспросить Фукуду, домохозяйку. Она ничего ему не сказала, кроме того, что ее хозяин часто сжигал только что напечатанные документы^[25]. Вскоре “любезный на вид” молодой человек появился у Ханако и вежливо, но настойчиво стал расспрашивать ее об их отношениях с Зорге. Деликатно подчеркивая, что не будет задавать Ханако никаких вопросов, которые бы не задал сестре, агент попросил ее выкрасть у Зорге документы. “Я не могу украсть, ничего ему не сказав!”^[26] – возражала Ханако. Когда Ханако сообщила Зорге об этом визите, он ничем не выдал своего беспокойства. “Дать тебе мои документы?” – предложил он, рассмеявшись. Ханако отказалась, хотя и признала, что понервничала из-за визита полицейского. Если полиция снова к ней обратится, сказал ей Зорге, пусть скажет, чтобы они обращались к нему напрямую.

Клаузен не обладал железной выдержкой Зорге. Его обязанности радиста требовали раз в несколько дней перевозить радиопередатчик на разные точки для выхода в эфир. Он рисковал все больше, и это серьезно сказывалось на его нервах. Однажды в начале 1939 года Клаузен ехал в такси, не выпуская из рук своего черного кожаного чемодана, и водитель по ошибке включил поворотник. Бдительный патрульный остановил их и с любопытством уставился на сидящего сзади иностранного пассажира с загадочным багажом. Но вместо того, чтобы расспрашивать Клаузена, полицейский забрал водителя в ближайший пост полиции и допрашивал, пока пассажир “мучительные” полчаса потел на заднем сиденье. Когда водитель вернулся и они снова пустились в путь, Клаузен чувствовал себя так, “словно вырвался из логова тигра”, как он рассказывал японским следователям^[27].

Чего не знали ни Зорге, ни Клаузен, это того, что начиная с 1938 года все их шифрованные сигналы перехватывались и записывались министерством телекоммуникаций Японии. Благодаря их работе по отслеживанию радиосигналов, а также после наводки от военных властей Кореи японские власти знали, что из разных районов Токио регулярно выходит на связь мощный нелегальный передатчик. По всем постам муниципальной полиции, в том числе на участок Ториидзака, была разослана директива попытаться вычислить источник этих сигналов. Но запеленговать передатчик Клаузена японцам так и не удалось. И к счастью для Зорге, использовавшийся им российский военный шифр оказался японцам не по зубам: сообщения дотошно отслеживались и записывались японцами в постоянно пополняемом досье, состоявшем из невразумительных групп чисел^[28].



Агентура Зорге стала походить на непомерно разросшуюся и живущую самостоятельной жизнью семью, членов которой связывала не столько преданность борьбе за идеалы коммунизма, сколько общая роковая тайна. И за деньгами, советом и моральной поддержкой все члены этой семьи обращались к ее харизматичному и на первый взгляд невозмутимому главе, Зорге.

Клаузен жаловался в первую очередь на финансы и невероятный стресс, сопряженный с его работой. Бранко Вукелич – на личные дела. В агентуре Вукелич выполнял роль универсального мальчика на побегушках: он собирал крупицы информации по своим журналистским знакомым и выполнял рутинную работу, проявляя микропленки, подлежавшие отправке в Москву. Его супруга Эдит выполняла функцию жены мальчика на побегушках. Она не получала от Москвы никаких денег, пополняя скудный доход семьи за счет уроков гимнастики. Их маленький сын Поль сплачивал их семью. “Вукелич купил сыну электрическую железную дорогу и сам играл с ней”, – вспоминал его друг^[29]. Но брак Вукелича трещал по швам уже спустя год после приезда семьи в Токио. 14 апреля 1935 года Вукелич отправился в район Суйдабаси в “Ногакудо” на воскресное представление японского театра Но. Рядом с ним сидела очаровательная молодая японка, которую сопровождал ее отец. Вукелич подошел к ней после представления в вестибюле и представился. Ямасаки Есико оказалась девушкой из хорошей семьи, выпускницей английского колледжа Цудо в Токио, хорошо говорившей по-английски. В интервью 1976 года она вспоминала, как была воодушевлена и взволнована, когда к ней подошел иностранец. Вукелич влюбился с первого взгляда. На следующий день он отправил ей свое первое любовное письмо. Всего таких писем будет 91, а переписка перерастет в брак^[30].

В 1965 году один из японских следователей, допрашивавший Вукелича, утверждал, что московский Центр приказал Вукеличу развестись с Эдит и жениться на японке, чтобы ближе сойтись с местным населением^[31]. В советских архивах нет никаких указаний на подобные инструкции. Сама история представляется невероятной – не в последнюю очередь потому, что Зорге, по собственному опыту знавший, что в традиционных японских семьях отношения между японками и европейскими мужчинами жестко порицались, выступил бы категорически против столь безрассудной схемы. Очевидно другое: роман Вукелича и Иосико продолжился, и его оскорбленная и все более непредсказуемая жена Эдит представляла для Зорге все большую опасность.

Ханако рассказывала Зорге, будто “всем известно”, что Вукелич предавался любви со своей японской возлюбленной на первом этаже, когда наверху рыдала жена. (Вукелич вообще не вызывал у Ханако симпатии: “никаких манер”, всегда грубо разваливался на диване, когда заходил к Зорге^[32].) Зорге и Клаузену было известно, что Эдит, с тех пор как у мужа начался роман с Иосико, начала встречаться с другими мужчинами^[33]. Хотя все члены группы были, по крайней мере номинально, убежденными коммунистами, чтобы разрешить проблему с Эдит, Зорге пошел на исключительно капиталистический ход: он заплатил ей. В марте 1939 года Эдит переехала в собственный дом и за размещение одной из радиостанций Клаузена в новой точке стала получать скромное жалованье в 400 иен в месяц из бюджета Центра плюс еще loo иен на расходы. “Она выступала в каком-то смысле в роли проститутки, давая мне пользоваться своим домом для радиосвязи”, – пренебрежительно отзывался Клаузен о новой роли Эдит. Ее “щедрое” жалованье, говорил Клаузен следователям, было оправданно, потому что они с радистом были повязаны “нелегальными связями” в рамках разведдеятельности^[34].

В декабре 1939 года Вукелич оформил развод и готовился жениться на Иосико. Мир Эдит дал трещину, ее первую постигла ужасная участь, на которую были обречены все члены агентуры. Во время своих рабочих визитов Клаузен отмечал, что в доме Эдит не убрано. “После работы в ее доме я вообще ничего есть не мог”, – высокомерно говорил он следователям. Тем не менее Клаузен отчасти сочувствовал тяжкой доле Эдит. “Мужчины просто пользовались ее телом и быстро бросали ее. И из-за своей сексуальной жизни она постепенно опускалась все ниже и ниже. Но все равно она женщина, такая же, как и многие. Большим умом она не отличалась, но ей хватало мозгов использовать других в своих интересах… Если бы рядом с ней был более сильный мужчина, чем Вукелич, быть может, она бы такой не стала. Нельзя сказать, что она была всем плоха. Она просто стала жертвой своего положения”^[35]. Клаузен мог с большим основанием добавить, что ее жизнь окончательно разрушило 4-е управление.

Эдит была нейтрализована, ей заткнули рот деньгами и сопричастностью к шпионажу. С Иосико дела обстояли иначе. Клаузен предупреждал Зорге, что Вукелич не удержит рот на замке и проговорится подруге о вере в коммунизм и работе на тайную агентуру. Дальнейшие допросы показали, что Клаузен был прав. Вукелич действительно рассказал Иосико все как раз перед их свадьбой 26 января 1940 года, благоразумно утаив от Зорге, что Иосико посвящена в его тайну.