Однако теперь этим фермерам пришлось разделить общую участь. Результаты их тяжкого труда были уничтожены, а сами они превратились в таких же нищих и голодных, как те, что ограбили их. Отряды братьев Муров налетали на фермы словно саранча, пожиравшая все, что можно было съесть. Кроме того, грабежи стали сопровождаться дикими выходками, свойственными разъяренной толпе, хотя она же первая страдает от них. Засеянные пашни были вытоптаны, птичники разорены, вся живность уничтожена.

— Разумеется, вы еще ни разу не влюблялись, — пробормотал доктор Скотт.

И все же добыча налетчиков оказалась ничтожной, потому что «изобилие продуктов» у фермеров было весьма относительным. Если они и обеспечили себя пропитанием, то лишь потому, что работали больше других, имели большой опыт или им больше повезло с земельными участками, а совсем не оттого, что разбогатели каким-то чудом. Поэтому в их скромных жилищах трудно было найти значительные запасы.

Эва вскочила, оставшись босиком.

Это вызывало у бандитов крайнее разочарование, часто выливавшееся в совершенно варварские поступки. Многих колонистов они подвергли настоящим пыткам, чтобы заставить их указать тайник, куда те якобы спрятали продукты.

— Хватит, я ухожу!

Через пять дней после ухода из Либерии разбойничья банда натолкнулась на высокий забор, окружавший усадьбу Ривьеров и их соседей. Еще в начале пути грабители зарились на эти фермы, самые отдаленные и самые процветавшие, надеясь там хорошенько поживиться.

— Ага, я попал в самую точку. Садитесь.

Но не тут-то было!

Она села. Какое оно странное, ни на что не похожее, это жжение в груди. Эва знала, что у нее сейчас жалкий вид, а доктор Скотт, естественно, не намерен ее щадить. Однако жар охватил уже всю грудь, ей стало трудно дышать.

Четыре усадьбы, примыкавшие друг к другу, представляли четыре стороны большого квадрата и оказались настоящей неприступной крепостью. Тем более, что ее защитники — единственные среди всех колонистов — имели огнестрельное оружие. Первыми же выстрелами фермеры ранили и убили семь человек. Остальные сразу пустились наутек.

Эта стычка охладила воинственный пыл бандитов. Они повернули обратно и к ночи добрались до Либерии. Громкие проклятия и несусветная брань возвестили жителям столицы об их возвращении. Поселенцы высыпали из домов.

— Знаете, что вам нужно? То, чего вы больше всего хотите. Вот вам рецепт доктора Скотта для молоденьких девушек. Любовь — или как вы, женщины, это называете? — вам пойдет на пользу…

Сначала за дальностью расстояния либерийцы никак не могли уяснить причину такого шума и решили, что это крики победы и ликования. Но едва им удалось разобрать отдельные слова, как всех охватила растерянность.

— Прощайте, — чуть ли не расплакалась Эва. Но никуда не ушла.

— Предательство!.. Предательство!.. — вопили разбойники.

Предательство?.. Жителей Либерии охватил панический страх. Больше всех дрожал Боваль, предчувствовавший несчастье. Он знал: что бы ни случилось, вся вина падет на губернатора. Даже не выяснив, какая опасность угрожает ему, адвокат бежал и заперся во «дворце».

— Ваше несчастье в том, что вас едва не придушило ближайшее окружение, — заявил доктор Скотт, и она догадалась, что он поглядел ей в затылок. — Рядом с вами живут блестящие умы, просто гении, они прославлены, и вас это принизило. Накупите себе нарядов тысчонки на две, выходите поскорее замуж, и вы забудете о всех болезнях.

Едва он успел задвинуть засовы, как шумная ватага остановилась у его крыльца.

Чего эти люди хотели от него? Откуда взялись раненые и убитые, которых положили на площади перед его жилищем? Что произошло там и от чьей руки пали жертвы? Чем так возмущена толпа?

Нависло гнетущее молчание. Отнюдь не то молчание, которое возникает в кабинете врача после осмотра пациента. Но ведь врачи редко принимают молоденьких пациенток лунной ночью в японском саду, у водоема.

Пока Боваль тщетно пытался проникнуть в тайну случившегося, разыгралась новая трагедия, причинившая глубокое горе жителям Нового поселка и поразившая Кау-джера в самое сердце.

Постоянно навещая лагерь, он не мог не знать о волнениях среди населения Либерии. Но Кау-джер и понятия не имел о хулиганской шайке, которая покинула поселение еще до его прихода и вернулась после того, как он ушел домой. Возможно, Кау-джер заметил, что за последние несколько дней жителей стало как будто меньше, но не придал этому никакого значения.

Но еще более странным было внезапное ощущение Эвы, что больше она никакая не пациентка. Она как будто обрела уверенность в себе, в нее с каждой секундой вливались новые силы, а вот доктора Скотта его сеанс терапии изрядно опустошил. И все случилось с быстротой молнии. Перестали стрекотать японские цикады, а в следующее мгновение мир перевернулся вверх дном. Скопившаяся за месяцы горечь исчезла, словно по мановению волшебной палочки, но горящее пятно теперь жгло ее тело с головы до пят.

Однако в тот вечер, движимый каким-то смутным беспокойством, Кау-джер после захода солнца вышел из дому со своими обычными спутниками — Гарри Родсом, Хартлпулом, Хальгом и Кароли — и дошел до берега реки. Отсюда он мог бы увидеть Либерию, если бы ее не скрывала наступающая темнота. Местоположение лагеря угадывалось только по отдаленному гулу и мерцающим огням.

Пятеро друзей сидели на прибрежной скале и молча созерцали ночное небо. У их ног лежал Зол. Вдруг с противоположного берега донесся зов.

Непонятным было и то, что молодой человек молчал, а ей очень хотелось вновь услышать его голос. Однако одновременно Эва сознавала магическую силу его слов.

— Кау-джер!.. Кау-джер!.. — кричал кто-то прерывающимся голосом, как бы запыхавшись от быстрого бега.

— Я здесь! — ответил Кау-джер.

Человеческая тень промелькнула на мостике и приблизилась к сидевшим. Они узнали Сердея, бывшего повара с «Джонатана».

Никогда прежде Эва не испытывала столь опасного чувства. Инстинктивно она понимала, что настал решающий момент и эта опасность доставит ей огромное удовольствие.

— Идите скорее! — сказал он Кау-джеру.

— Что случилось? — спросил тот, сразу поднявшись.

До нее донеслось его дыхание — тяжелое, прерывистое и вроде бы никак не свойственное врачу. Эва обрадовалась и сразу почувствовала себя счастливой, поняв, что отныне у нее есть власть — власть женщины над мужчиной, которой она еще никогда и ни над кем не обладала.

— Там убитые и раненые…

— Раненые?! Убитые?! Что у вас случилось?

Эва почувствовала, что доктор Скотт у нее в руках. Она знала это, пусть он все еще лежал на траве, а она стояла, распрямив спину, и он не мог до нее дотронуться. Просто знала, что стоит ей только повернуться, и тут же случится нечто прекрасное и невозможное.

— Целый отряд напал на Ривьеров… А у тех оказалось оружие. Ну и вот…

Но теперь, когда этот момент настал, она ощутила непреодолимое желание оттянуть время и подержать его на крючке. Эва начала, нарочито медленно и по-прежнему стоя к нему спиной, надевать чулки. Он не сдвинулся с места. Затем столь же неторопливо обулась. Вокруг летали светлячки, ярко вспыхивая на фоне ночного неба. Голоса гостей раздавались как будто на иной планете. Плеск рыбок в воде подчеркивал все — молчание, напряженность, захватывающее предвкушение любовной борьбы.

— Какой ужас!

— В общем, трое убито и четверо ранено. Мертвым-то уж, конечно, ничего не нужно, а живым еще можно помочь…

Доктор!

— Иду! — прервал его Кау-джер и немедленно отправился в путь, а Хальг побежал за сумкой с медицинскими инструментами.

На ходу Кау-джер засыпал бывшего повара вопросами. Но тот не был в курсе событий. Он не входил в бандитскую компанию и о случившемся знал только по слухам. Впрочем, никто не посылал Сердея за помощью. Он сам, увидев семь безжизненных тел, решил бежать за Кау-джером.

Эва лениво приподнялась и лишь тогда обернулась, посмотрела на него, сознавая, как привлекательно она выглядит.

— Правильно поступили, — одобрил его тот.

Хрупкая фигура девушки изогнулась в талии, и ее очертания рельефнее выступили под тонкой тканью. Она подошла и встала над ним, распростершимся на траве. Он увидел ее — высокую, стройную, прохладную, чуть насмешливую и трепещущую. А Эва почувствовала себя женщиной-рыцарем, победившей дракона, и с трудом удержалась от хохота, стремления поставить ногу на его грудь.

Вместе с Гарри Родсом, Хартлпулом и Кароли они уже перешли через реку на правый берег, когда Кау-джер, обернувшись, увидел Хальга, бежавшего с сумкой. Полагая, что юноша вскоре догонит их, они пошли быстрее.

Но мгновенно ощутила, что он сочтет ее за сумасшедшую. Раньше в ней никогда не было подобного избытка сил и полной бесшабашности.

Но вдруг раздался ужасный крик. Все замерли на месте. Им почудилось, что это голос Хальга. Сердце Кау-джера сжалось от мучительной тревоги, и он бросился назад. За ним помчались и все остальные, кроме Сердея. Никто не заметил, как повар сначала отошел в сторону, а затем, сделав большой крюк, бросился со всех ног в Либерию. Смутные очертания его фигуры едва виднелись в окружающей темноте.

— Что же, значит, вы доктор, — проговорила она, снова бросив на него взгляд сверху вниз.

Как ни спешил Кау-джер, но Зол перегнал его. Через несколько мгновений лай собаки звучал уже вдалеке. Грозное рычание постепенно утихало, как будто пес пустился по чьему-то следу.

И вдруг в ночи раздался еще один предсмертный вопль.

Но Кау-джер уже не слышал его. Добравшись до того места, откуда донесся первый крик, он увидел распростертого на земле Хальга. Молодой индеец лежал ничком в луже крови. Между лопатками у него торчал большой нож.

Он смотрел на нее широко открытыми глазами с любопытством и долей злобы. И вот он, долгожданный момент, — она предвкушала, как его руки крепко обхватят ее и сожмут в объятиях. Сад зазвенел от звуков, наполнился жизнью, и тьма окончательно рассеялась в ее душе, точно с нее упала тяжелая завеса. Эва могла даже просмаковать вкус его гнева и насладиться своей ловкой атакой на воздвигнутые им защитные барьеры. Она видела, как сжалось его крупное тело, готовое вскочить с травы.

Кароли кинулся к сыну, но Кау-джер резко отстранил его — надо было действовать. Подняв сумку с инструментами, лежавшую рядом с раненым, он одним движением разрезал одежду юноши. Потом с величайшей осторожностью удалил из его тела смертоносное оружие. Открылась страшная рана. Длинное лезвие, вошедшее в спину, прошло почти через всю грудную клетку. Если даже допустить, что каким-то чудом спинной мозг остался невредим, легкое, во всяком случае, было поражено. Хальг лежал бледный как смерть и едва дышал. На губах у него выступила кровавая пена.

— Эва! — донесся до нее громкий крик отца.

Кау-джер разрезал на полосы его куртку и наложил на рану временную повязку. Затем Кароли, Хартлпул и Гарри Родс подняли юношу и понесли домой.

Только теперь Кау-джер обратил внимание на злобное рычание Зола. По-видимому, пес вступил в борьбу с каким-то врагом. Кау-джер двинулся в направлении странных звуков, раздававшихся неподалеку.

Она похолодела. Доктор Скотт вскочил и принялся решительными, небрежными жестами стряхивать с одежды травинки.

Не успел он пройти и сотню шагов, как перед ним снова открылась жуткая картина. На земле лежал Сирк, Кау-джер узнал его при свете выглянувшей луны. Его горло представляло одну огромную зияющую рану. Из разорванных сонных артерий фонтаном била кровь. Раны были нанесены не оружием — это сделали клыки Зола. Обезумев от ярости, собака все еще не выпускала шею жертвы.

— А, вот ты где, — пробурчал доктор Макклур, шагнув к мостику. Но тут заметил молодого человека и остановился.

Кау-джер с трудом отогнал пса. Потом опустился на колени, прямо в кровавое месиво, покрывавшее землю. Но Сирк уже не нуждался в помощи. Он был мертв, и его глаза, уставившиеся в ночное небо, начали стекленеть.

Кау-джер в раздумье смотрел на погибшего, представляя себе, как разыгрывались трагические события. Пока он шел за Сердеем (возможно, соучастником преступления), Сирк из засады бросился на Хальга и нанес ему смертельный удар в спину. Когда же все окружили раненого, Зол помчался по следам преступника. Возмездие не заставило себя долго ждать.

Эва оказалась между ними, растерянно сжимая носовой платок. Охвативший ее было холод исчез, и к ней вернулось счастье, жгущее грудь. Она могла бы засмеяться, стоя рядом с двоими мужчинами, глядевшими друг на друга, — старший придирчиво смотрел на младшего проницательными светло-голубыми глазами, а тот, в свою очередь, почти не скрывал досады.

Драма длилась всего несколько минут. И вот оба ее действующих лица лежали на земле. Один уже умер, другой умирал…

Мысли Кау-джера обратились к Хальгу. Люди, уносившие юношу, почти скрылись во мраке. Кау-джер горестно вздохнул. Этот мальчик был единственным существом, которое он беспредельно любил. Вместе с ним исчезал основной, если не единственный, смысл жизни Кау-джера.

— Это доктор Ричард Барр Скотт, папа, — представила Эва отцу своего нового знакомого.

Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на мертвеца. Лужа крови не увеличивалась. Почва быстро впитывала ее. Испокон веков земля утоляла свою жажду кровью. И что за важность, будет ли одной каплей больше или меньше в этом орошающем ее, неиссякаемом кровавом источнике!

Правда, до сих пор острову Осте удавалось избежать общей участи. Необитаемый — он был незапятнан. Но как только на его пустынных просторах поселились люди, сразу же пролилась человеческая кровь.

— Ха, — хмыкнул доктор Макклур.

Наверно, она обагрила эту землю впервые.

Но, увы, не в последний раз.

— Здравствуйте, — пробормотал доктор Скотт и сунул руки в карманы.

Эва поняла, что он страшно рассержен, и была этим довольна.

11. ПРАВИТЕЛЬ

— Я о вас слышал, — проворчал доктор Макклур.

Когда Хальга, все еще не приходившего в сознание, положили на кровать, Кау-джер перебинтовал раненого. Веки юноши чуть приоткрылись, губы слегка дрогнули, бледные щеки немного порозовели. Хальг слабо застонал и, не приходя в себя, погрузился в тяжелый сон.

Сделав все, что ему подсказывали опыт и любовь, Кау-джер распорядился, чтобы Хальгу обеспечили строжайший покой и полную неподвижность. Затем он поспешил в Либерию.

— Очень мило с вашей стороны, — нахмурился доктор Скотт.

Горе, постигшее Кау-джера, не отразилось на его альтруизме и поразительной самоотверженности. Оно не заставило этого человека забыть об убитых и раненых, о которых сообщил Сердей. Но не выдумал ли все это бывший повар? Как бы то ни было, следовало самому удостовериться в истинном положении дел.

Близилась ночь. Молодая луна начала склоняться к западу. С темнеющего небосвода опускался неосязаемый пепел ночной мглы. Но вдалеке еще тускло светились огни — в Либерии не спали.

Они изучали один другого, как потенциальные противники, и у Эвы от счастья чуть не закружилась голова.

Кау-джер ускорил шаг. В тишине до него донесся едва различимый гул, все усиливающийся по мере того, как он приближался к поселению.

Через четверть часа Кау-джер уже был у цели. Быстро миновав первые темные дома, он вышел на незастроенное пространство — небольшую площадь перед домом губернатора. И тут его глазам представилось совершенно невероятное зрелище. Как будто все жители Либерии решили встретиться здесь, на этой площади, освещенной коптящими факелами. Поселенцы разбились на три группы. Самая многочисленная состояла из женщин и детей, молча наблюдавших за двумя группами мужчин. Одна из них расположилась в боевом порядке перед губернаторским дворцом, как бы защищая подступы к нему, а вторая остановилась напротив, на другой стороне площади.

Нет, Сердей не солгал. Прямо на земле действительно лежало семь человек. Убитые или раненые? Этого Кау-джер не мог определить — в неверном свете колеблющихся факелов они все казались живыми.

Глава 3

Вид и поведение мужчин, стоявших друг против друга, сразу же выдавали взаимную вражду. Однако лежавшие между ними неподвижные тела создавали нечто вроде нейтральной зоны, через которую никто не осмеливался переступить. Те, кто могли считаться нападающими, не предпринимали ничего похожего на штурм, и пока защитники Боваля не имели ни малейшей возможности проявить свою храбрость. Никаким столкновением до сей поры еще и не пахло. Противники только обменивались репликами, но при этом нимало не стеснялись. Над телами убитых и раненых шла ожесточенная перебранка. Вместо пуль по обе стороны летели раскаленные, оскорбительные слова.

Итак, жизнь началась для Карен Лейт в сорок лет, для доктора Макклура — в пятьдесят три, а для Эвы Макклур — в двадцать, в романтической обстановке японского сада Карен Лейт, майским вечером.

Когда Кау-джер вступил в полосу света, настала тишина. Не обращая ни на кого внимания, он направился прямо к пострадавшим и начал перевязывать раненых. Сердей сказал правду — трое были убиты и четверо ранены.

Оказав первую помощь, Кау-джер огляделся и, несмотря на свое горе, не смог сдержать улыбки при виде множества лиц, выражавших искреннее уважение и вместе с тем самое простодушное любопытство. Люди, державшие факелы, придвинулись к нему, и все три группы, следуя за ними, мало-помалу слились в одну толпу, хранившую глубокое молчание.

Эва росла, распускалась, как бутон, и за один этот вечер превратилась в уверенную в себе молодую женщину. Все ее проблемы отлетели прочь, словно пожухшие осенние листья.

Кау-джер попросил помочь ему. Никто не двинулся с места. Тогда он вызвал нескольких колонистов по имени. Это подействовало — те немедленно вышли из толпы и послушно выполнили распоряжения Кау-джера. Через несколько минут раненых и убитых перенесли домой, и там Кау-джер удалил пули и наложил повязку тем, кому еще требовалась его помощь. Закончив эти операции, он осведомился о причинах кровавого столкновения и узнал о появлении на сцене Льюиса Дорика, о возмущении населения против Фердинанда Боваля, об изобретенном губернатором «отвлекающем средстве», о грабежах ферм и, наконец, о попытке нападения на усадьбу Ривьера и его соседей, в печальных результатах чего мог убедиться воочию.

Ею овладел охотничий азарт. Очертя голову она бросилась играть в извечную игру, словно заядлый профессионал. В этой игре охотница спокойно стояла, а добыча приближалась и беспомощно сдавалась ей, покоряясь судьбе. Доктор Макклур был не единственным врачом, которого смутило развитие событий. Доктор Скотт тоже заметно осунулся.

И в самом деле последствия этого налета были весьма плачевными. Надежно укрытые за высокими заборами, четыре фермера встретили грабителей ружейным огнем. Те отступили, и их единственной поживой оказались тела убитых и раненых товарищей. Поэтому теперь в сердцах бандитов клокотала ненависть, зубы были стиснуты, взгляды горели мрачным огнем. Дикое возбуждение сменилось бессильной яростью.

Разбойники считали себя одураченными. Кем? Неизвестно. Но только не собственной глупостью и нелепыми выдумками. Как всегда бывает, они обвиняли кого угодно, но отнюдь не самих себя.

Их помолвка состоялась в июне.

А где же находились в то время зачинщики, господа Боваль и Дорик? Вне пределов досягаемости, черт возьми! Везде и всегда происходит одно и то же. Волки и овцы. Эксплуататоры и эксплуатируемые.

Но при всех мятежах существует некий определенный ритуал, который был хорошо знаком всем участникам смуты на острове Осте, поскольку они не раз пользовались им в прошлом. Для тех, кто в развернувшихся событиях применяют насилие и убийство, павшие жертвы служат своего рода знаменем.

— Папа, мне нужно выяснить у тебя одну вещь. Лишь одну, — обратилась Эва к доктору Макклуру вскоре после помолвки. Вечер был душный, и они сидели в шезлонгах в саду Карен. — Она касается меня и Ричарда.

Таким знаменем явились колонисты, пострадавшие при нападении на ферму Ривьера. Бандиты принесли их в Либерию и уложили под окнами Фердинанда Боваля, который, как представитель власти, должен был нести ответственность за случившееся. Но тут грабители натолкнулись на приверженцев губернатора, и началась ожесточенная перепалка, как правило, предшествующая драке.

— А в чем дело? — осведомился доктор Макклур. Эва посмотрела на свои руки.

До кулаков дело пока еще не дошло. Неумолимый этикет точно предопределял последовательность событий. После того как люди накричатся до хрипоты, полагалось разойтись по домам, а на следующий день устроить торжественные похороны погибших. Только тогда можно было опасаться беспорядков.

Появление Кау-джера нарушило исконный ход событий. Присутствие этого человека мгновенно погасило общее возбуждение и озлобление, и вдруг все поняли, что здесь лежат не только мертвые, но и раненые, которые нуждаются в срочной помощи.

— Я все думаю, надо ли мне ему говорить, ну, ты знаешь, что ты и я…

Когда Кау-джер возвращался в Новый поселок, площадь совсем опустела. Со своим обычным непостоянством толпа, всегда готовая внезапно воспламениться, быстро утихомирилась. В окнах погас свет. Люди уснули.

По пути Кау-джер думал о том, что произошло с эмигрантами. Воспоминание о Дорике и Бовале не особенно беспокоило его, но поход грабителей по острову вызвал у него чувство тревоги. Колония и без того находилась в затруднительном положении. Если же колонисты развяжут междоусобную войну, она окончательно погибнет.

Доктор Макклур смерил ее тяжелым взглядом. За последние дни он устал сильнее обычного и ощутимо постарел. Потом откликнулся:

Что же осталось от всех теорий Кау-джера, после того как он столкнулся с реальными фактами? Результат был налицо — неоспоримый и несомненный: люди, предоставленные самим себе, оказались неспособными поддержать свое существование. Да, да! Они, это стадо баранов, погибнут от голода, ибо без пастуха они не в состоянии отыскать богатые пастбища.

— Да, Эва?

И вот близилась развязка злополучной затеи с колонизацией, продолжавшейся всего полтора года. Как будто Природа осознала, что допустила непоправимую ошибку, и, пожалев о содеянном, бросила на произвол судьбы людей, которые сами в себя не верили. Смерть разила их безостановочно.

Она взволнованно пояснила:

И при этом эмигранты, видимо, полагали, что Великая Коса недостаточно расторопна, недаром они всячески ей помогали. Там, откуда ушел Кау-джер, оставались убитые и раненые. Здесь, на его пути, лежал труп Сирка. А в Новом поселке его ждал сраженный кинжалом юноша, его дитя, единственное существо, к которому он был привязан. Со всех сторон лилась кровь…

— Ну, что на самом деле ты не мой отец. Наверное, не стоит от него это скрывать? По…

Перед тем как лечь спать, Кау-джер подошел к постели Хальга. Состояние больного оставалось прежним — ни хуже, ни лучше. Еще несколько дней он будет между жизнью и смертью. Ведь внезапно могло открыться кровотечение.

На следующий день Кау-джер, совершенно разбитый от усталости и переживаний, проснулся поздно. Осмотрев Хальга, который находился в том же положении, он вышел из дому. Солнце стояло уже высоко. Утренний туман развеялся. Было тепло. Стремясь наверстать время, Кау-джер ускорил шаг. Ежедневно он навещал больных в Либерии. Правда, с наступлением весны их становилось все меньше, но сегодня его ждали четверо раненых.

Доктор Макклур ничего не ответил. Однако сидящая сзади Карен пробормотала:

И вдруг Кау-джер увидел, что поперек моста выстроилась цепочка людей. За исключением Хальга и Кароли, здесь находились все мужчины, жившие в Новом поселке. Всего пятнадцать человек. И что было самым поразительным — все они держали в руках ружья и, казалось, поджидали именно его, Кау-джера. Хотя никто из них не был солдатом, все чем-то походили на военных. Неподвижно, с ружьем у ноги, колонисты стояли со строгими лицами, как бы выслушивая приказ командира.

— Не глупи, Эва. Какой от этого прок? — В цветастом платье и с гладко зачесанными волосами она выглядела старше, и ее совет прозвучал довольно веско.

Гарри Родс, вышедший на несколько шагов вперед, жестом остановил Кау-джера. Тот замер на месте, с удивлением разглядывая странный отряд.

— Я не знаю, Карен. Но мне кажется, не годится…

— Кау-джер! — торжественно заговорил Родс. — Давно уже я умоляю вас прийти на помощь несчастному населению острова и взять в свои руки управление колонией. Сегодня я в последний раз обращаюсь к вам с этой просьбой.

— Эва, — произнес доктор Макклур непривычным для него ласковым голосом. Так он разговаривал только с двумя этими женщинами. Он взял девушку за руки и прижал их к своей груди. — Ты же знаешь, дорогая, что я не мог бы любить тебя больше, будь я твоим родным отцом.

Кау-джер, не отвечая, закрыл глаза, как бы для того, чтобы лучше собраться с мыслями. Гарри Родс продолжал:

— О, папа. Я ведь имела в виду совсем другое…

— Последние события должны были заставить вас задуматься. Во всяком случае, мы все пришли к определенному решению. Ночью Хартлпул, я и еще несколько человек взяли ружья и раздали их жителям Нового поселка. Сейчас мы вооружены и, следовательно, являемся хозяевами положения. События приняли такой оборот, что дальнейшее выжидание было бы просто преступлением. Настало время действовать. Если вы отказываетесь, я сам встану во главе этих честных людей. К сожалению, у меня нет ни вашего авторитета, ни ваших знаний. Не все колонисты мне подчинятся, и, значит, снова будет пролита кровь. Вам же все покорятся безропотно. Решайте.

— Забудь об этом, — резко заявила Карен. — И ничего ему не говори, Эва.

— Опять что-нибудь случилось? — спросил Кау-джер с обычной невозмутимостью.

Девушка вздохнула. Упомянутые события случились в ее раннем детстве, в незапамятные, «доисторические» для нее времена. Спустя годы доктор Макклур счел нужным рассказать, что удочерил ее, и смутная тоска, родившаяся в душе Эвы при этом известии, не прошла до сих пор.

— Сами знаете что, — ответил Гарри Родс, указывая на дом, где умирал Хальг.

Кау-джер вздрогнул.

— Если вы не желаете, то я ничего не скажу, — с сомнением в голосе отозвалась она. Ей по-прежнему казалось, что замалчивать тайну неверно, однако Эва обрадовалась совету держать язык за зубами. Она боялась любой мелочи, любых невзначай брошенных слов, способных стать угрозой ее новому счастью.

— И еще вот, взгляните. — И Гарри Родс подвел Кау-джера к самому берегу реки.

Оба поднялись на прибрежную скалу. Их взглядам открылась Либерия и болотистая равнина.

Доктор Макклур разлегся в шезлонге, закрыл глаза.

В лагере с самого утра царило лихорадочное оживление. Предстояли торжественные похороны убитых. Ожидание этой церемонии приводило всех в страшное возбуждение. Товарищи погибших надеялись превратить ее в демонстрацию. Сторонники Боваля чувствовали, что им грозит опасность. Для остальных же такие похороны представляли просто любопытное зрелище.

Все жители колонии (за исключением Боваля, считавшего, что разумнее всего оставаться взаперти) следовали за убитыми. Конечно, процессия не преминула пройти мимо губернаторского «дворца» и остановилась на площади как раз против него. Льюис Дорик воспользовался этим и произнес пламенную речь. Потом траурный кортеж двинулся дальше.

— Да, пожалуй, лучше не говорить, — согласился он.

У открытых могил Дорик снова взял слово и обрушил — наверно, в сотый раз! — яростные обвинения на правителя. Оснований для этого было вполне достаточно. Он доказывал, что причиной всех несчастий явились недальновидность, неспособность к управлению людьми и косность губернатора. Настал момент свергнуть человека, не справившегося со своими обязанностями, и выбрать на его место достойного.

— Вы уже назначили день свадьбы? — торопливо поинтересовалась Карен, посмотрев на доктора.

Дорик добился блестящего успеха. В ответ на его речь раздались громкие возгласы — сначала: «Да здравствует Дорик!», а затем: «Во дворец!.. Идем к губернатору!..» И несколько сот мужчин двинулись к жилищу Боваля, тяжело печатая шаг и угрожающе размахивая кулаками. Глаза у всех гневно сверкали, широко раскрытые, орущие рты, выплевывавшие злобные ругательства, зияли черными ямами. Вскоре эмигранты перешли на бег, а под конец, толкая и мешая друг другу, понеслись со скоростью лавины. Но их бешеный порыв натолкнулся на препятствие. Те, кто были причастны к управлению и пользовались выгодами власти, опасались последствий смены правителя и именно поэтому превратились в его ярых защитников. На площади обе группы сошлись грудь с грудью и вступили врукопашную.

— Мы еще точно не решили, — ответила Эва, отогнав мрачные мысли. — Наверное, вы считаете меня страшной идиоткой, но мне хотелось бы, чтобы поскорее поженились вы. Иногда у меня возникают непонятные предчувствия, будто…

Чем дольше длилась драка, тем большее неистовство овладевало бойцами. Настал момент, когда кинжалы сами вырвались из ножен. И опять началось кровопролитие. То один, то другой колонист выходил из строя, отползал в сторону или оставался неподвижным на земле. У многих были раздроблены скулы, переломаны ребра, вывихнуты конечности…

— Ты странная девочка, — пробормотала Карен. — Тебе кажется, будто этого никогда не произойдет?

Долгое время ни одна, ни другая сторона не могли добиться перевеса, но в конце концов партии Боваля пришлось отступить. Шаг за шагом, метр за метром защитников губернатора оттеснили к «дворцу». Сломив упорное сопротивление, нападавшие опрокинули их и, сметая все на пути, беспорядочной толпой ринулись во «дворец». Если бы бунтовщики нашли Боваля, его, несомненно, растерзали бы на части. Но губернатор исчез. Видя, какой оборот принимают события, он вовремя покинул «дворец». Именно в этот момент он удирал во все лопатки по дороге к Новому поселку.

Напрасные поиски довели победителей до исступления. Толпа обычно теряет чувство меры как в хорошем, так и в плохом. За неимением жертвы бандиты набросились на вещи. Жилище Боваля разграбили. Убогую мебель, бумаги, скудный скарб выбросили из окна. Потом это собрали в кучу и подожгли. Через несколько минут — по оплошности или по воле бунтарей — запылал и сам «дворец» Боваля.

— Ну да, — призналась Эва и слегка вздрогнула. — Вряд ли я смогу выдержать это после… Я же больше всего на свете мечтаю выйти замуж за Дика.

Дым выгнал захватчиков из помещения. Теперь они уже совсем не походили на людей. Опьяневшие от крика, грабежа и насилия, люди начисто утратили самообладание. Их охватило одно-единственное дикое желание: мучить, убивать, уничтожать…

— А кстати, где он? — суховато спросил доктор Макклур.

На площади все еще стояла толпа зрителей — женщин, детей, а также безучастных ротозеев, которых обычно превращают в козлов отпущения. В общем, здесь скопилась большая часть населения Либерии, но люди эти, слишком робкие, никак не могли послужить сдерживающим началом для смутьянов.

— О, где-то в больнице. Там у него тяжелый случай.

Противники Дорика сочли благоразумным перейти теперь на его сторону, и вдруг ни с того ни с сего вся эта шайка напала на мирную толпу.

— Удаляет гланды? — усмехнулся доктор.

Началось повальное бегство. Мужчины, женщины, дети бросились на равнину, а за ними, охваченные непонятным бешенством, гнались разъяренные хулиганы.

Со скалы, на которой стояли Кау-джер и Гарри Родс, ничего не было видно, кроме густого дыма, тяжелые клубы которого докатывались до самого океана. Эта черная завеса окутывала Либерию, откуда доносились неясные возгласы, призывы, проклятия, стоны. Но вот на равнине появился человек, мчавшийся со всех ног, хотя никто за ним не гнался. Перебравшись через мост, он, обессилев, упал возле вооруженного отряда Гарри Родса. Только тогда его узнали. Это был Фердинанд Боваль.

— Ну зачем ты так, папа? — возмутилась Эва.

Сначала Кау-джеру все показалось простым и понятным: Боваль, изгнанный с позором, спасся бегством. Либерия охвачена мятежом. В результате — пожар и убийства.

Какой же смысл в таком бунте? Допустим, колонисты хотели избавиться от Боваля. Прекрасно. Но к чему это разбойничье опустошение? Ведь от него первыми же пострадают те, кто принимал в нем участие. Зачем было затевать резню, о которой можно было судить по доносившимся из Либерии крикам?

— Ладно, милая, — внезапно проговорил он и открыл глаза. — Это я так, не обращай внимания. Но я хочу подготовить тебя к жизни жены доктора. Я хочу…

Кау-джер не отвечал Гарри Родсу. Прямой и недвижимый стоял он на вершине скалы, молча наблюдая за событиями, происходившими на противоположном берегу. Мучительные переживания не отражались на его всегда бесстрастном лице.

— А мне это безразлично, — с вызовом перебила его Эва. — Меня интересует сам Дик, а не его работа. Я привыкну к ней, когда начну жить вместе с ним.

— Ну конечно, привыкнешь, — улыбнулся доктор Макклур, но его улыбка быстро поблекла, и он снова закрыл глаза.

Но тем не менее душу Кау-джера раздирали тягостные сомнения. Перед ним встала тяжкая дилемма: закрыть ли глаза на действительность и продолжать упорствовать в своей ложной вере, в то время как несчастные безумцы перебьют друг друга, или же признать очевидность фактов, внять голосу рассудка, вмешаться в происходящую бойню и спасти этих людей даже против их воли? То, что подсказывал ему здравый смысл, означало — увы! — полное отрицание его прежней жизни. Пришлось бы признаться, что он верил в мираж, сознаться, что он строил жизнь на лжи, что все его теории не стоили и выеденного яйца и что он принес себя в жертву химере. Какой крах всех идеалов!..

Вдруг из пелены дыма, скрывавшей Либерию, выбежал какой-то человек. За ним показался другой, потом еще десятки и сотни беглецов. Среди них было много женщин и детей. Некоторые пытались укрыться в восточных горах, но большинство, настигаемое преследователями, неслось по направлению к Новому поселку.

— Порой я думаю, — с отчаянием произнесла Эва, — что мы никогда не поженимся. Вот что я имела в виду, сказав о предчувствии. И это меня пугает.

Последней бежала полная женщина, которая не могла быстро двигаться. Один из преступников нагнал ее, схватил за волосы, повалил на землю и замахнулся…

— Ради бога, Эва, перестань! — воскликнула Карен. — Ты ведешь себя как глупая девочка! И если ты стремишься выйти за него замуж, то выходи поскорее и кончай эти разговоры!

Кау-джер обернулся к Гарри Родсу и сказал:

— Хорошо. Я согласен.

Эва промолчала, но потом заметила:

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

— Извини, Карен, если мои мысли кажутся тебе глупыми, — и встала.

— Садись, дорогая, — попытался успокоить ее доктор Макклур. — Карен вовсе не собиралась тебя обижать.

1. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Кау-джер во главе пятнадцати добровольцев быстро пересек равнину и через несколько минут был в Либерии.

— Да, прости меня, — прошептала Карен. — Это все нервы, Эва.

Драка на площади все еще продолжалась, но без прежнего ожесточения, а скорее по инерции. Многие даже позабыли, из-за чего она началась.

Появление маленького вооруженного отряда как громом поразило дерущихся. Никто не предвидел возможности такого быстрого и решительного действия. Драка сразу же прекратилась. Кое-кто из смутьянов бежал с поля боя, испугавшись неожиданного поворота событий. Другие замерли на месте, тяжело переводя дыхание, как люди, очнувшиеся после кошмарного сна. Резкое возбуждение сменилось тупой апатией.

Девушка села.

Прежде всего Кау-джер поспешил потушить пожар, пламя которого, раздуваемое слабым южным бризом, грозило переброситься на весь лагерь. Огонь почти уничтожил бывший «дворец» Боваля, и вскоре от него осталась только груда обгоревших обломков, над которыми вился едкий дымок.

— Очевидно, в последние дни я сама не своя. Ричард отчего-то полагает, что нам следует немного подождать. И он прав! К чему торопить события? Ведь человек не может изменить свою жизнь за один вечер!

Потушив пожар и оставив пять человек возле присмиревшей толпы, Кау-джер с десятком своих приближенных отправился в окрестности столицы, чтобы собрать остальных эмигрантов. Это удалось без труда. Со всех сторон колонисты возвращались в Либерию.

Через час остельцев созвали на площадь. Трудно было себе представить, что эта мирная толпа еще недавно так бушевала и бесновалась. Теперь только многочисленные жертвы, лежавшие на земле, напоминали о кровавом побоище.

— Да, Эва, — поддержал ее доктор Макклур. — Ты умная девочка, если сумела так рано это понять.

Люди стояли неподвижно, будто пронесшийся шквал сломил их волю. Покорно ожидая дальнейших событий, они равнодушно смотрели на вооруженный отряд.

Кау-джер вышел на середину площади и твердо заявил:

— Дик очень… ну, не знаю, как бы это лучше сказать… уютный. И мне с ним хорошо. — Эва радостно засмеялась. — В Париже мы посетим все забавные местечки, вволю повеселимся и будем дурачиться, как любые молодожены в медовый месяц.

— Отныне я буду править вами.

Какой путь пришлось ему проделать, чтобы произнести эти несколько слов! Так Кау-джер не только признал в конце концов необходимость власти, не только решился, превозмогая отвращение, стать ее представителем, но, перейдя из одной крайности в другую, превзошел всех ненавистных ему тиранов, не испросив даже согласия тех, над которыми утвердил власть. Он отказался от своих свободолюбивых идеалов и сам растоптал их.

— Ты уверена в себе, не правда ли, Эва? — спросила ее Карен, положив темноволосую голову на плечо доктора Макклура.

Несколько секунд после краткого заявления Кау-джера царило молчание. Потом толпа громко закричала. Аплодисменты, возгласы «Да здравствует Кау-джер!» и «Ура!» разразились подобно урагану. Люди поздравляли, обнимали друг друга, матери подбрасывали кверху своих детей.

Эва томно изогнулась.

Однако у некоторых эмигрантов был мрачный вид. Сторонники Боваля и Льюиса Дорика отнюдь не кричали: «Да здравствует Кау-джер!» Они молчали, боясь обнаружить свои настроения. Что же им оставалось делать? Они оказались в меньшинстве, и им приходилось считаться с большинством, поскольку оно отныне обрело вождя.

— Уверена? Да, конечно, почему бы мне не быть уверенной?.. Это же настоящее блаженство! Я целыми днями мечтаю о нем. Он такой большой и сильный. И в то же время такой ребенок…

Кау-джер поднял руку. Мгновенно водворилась тишина.

— Остельцы! — сказал он. — Будет сделано все необходимое для облегчения вашей участи. Но я требую повиновения и надеюсь, что вы не заставите меня применить силу. Расходитесь по домам и ждите моих распоряжений.

Карен улыбнулась в темноте и повернула голову, чтобы поглядеть на доктора Макклура. А он выпрямился, вздохнул и закрыл лицо руками. Карен больше не улыбнулась, ее глаза затуманились, и в них можно было уловить тревогу и какое-то иное чувство, омрачавшее в последние дни ее миловидное, безвозрастное лицо.

Сила и краткость этой речи произвели самое благоприятное впечатление. Колонисты поняли, что ими будут управлять и что им остается лишь повиноваться. Это явилось наилучшим утешением для несчастных, которые только что произвели столь плачевный эксперимент с неограниченной свободой и теперь готовы были променять ее на верный кусок хлеба. Они подчинились Кау-джеру сразу и безропотно.

— Но я тоже хороша, — спохватилась Эва. — Все о себе да о себе, а вы тем временем… Знаете, вы оба просто ужасно выглядите. Ты себя хорошо чувствуешь, Карен?

Площадь опустела. Все, в том числе и Льюис Дорик, согласно полученному приказу, разошлись по домам или палаткам.

— Я чувствую себя как обычно. Но вот Джону необходимо основательно отдохнуть. Может быть, тебе удастся его уговорить…

Кау-джер проводил остельцев взглядом. Горькая усмешка искривила его губы. Его последние иллюзии рассеялись. Видимо, люди не так тяготятся порабощением, как это ему представлялось прежде. Может ли подобная покорность, почти трусость, сочетаться со стремлением личности к абсолютной свободе?!

— Папа, ты заработался, у тебя тяжелое переутомление, — нахмурилась Эва. — Почему бы тебе сейчас не закрыть свою темницу и не попутешествовать? Видит бог, я не врач, но океанский круиз был бы тебе очень и очень полезен.

Кау-джер спешил оказать помощь жертвам мятежа, которых было немало повсюду — и в самой Либерии, и в ее окрестностях. Вскоре всех пострадавших разыскали и доставили в лагерь. После проверки выяснилось, что смута стоила жизни двенадцати колонистам (среди них трое разбойников, убитых при нападении на ферму Ривьеров). Смерть этих эмигрантов не вызвала особых сожалений, поскольку лишь один из них, вернувшийся из центральной части острова еще зимой, мог быть причислен к порядочным людям. Остальные же принадлежали к клике Боваля и Дорика.

— Да, скорее всего, — неожиданно согласился доктор. Он встал и принялся расхаживать по траве.

Наиболее тяжелые потери понесли сами бунтовщики, разъяренные безуспешной борьбой. Ну, а среди безобидных зевак, подвергшихся дикому нападению после пожара «дворца» Боваля, был убит только один. Другие отделались легкими ушибами, переломами и несколькими ножевыми ранами, не угрожавшими жизни.

— И ты должна поехать вместе с ним, Карен, — решительно заявила Эва.

Печальные последствия бунта не испугали Кау-джера. Он сознательно взял на себя ответственность за жизнь многих сотен человеческих душ, и, как бы ни была трудна эта задача, она не поколебала его мужества.

Но Карен покачала головой и чуть заметно улыбнулась:

После того как раненых осмотрели, перевязали и отправили домой, площадь опустела. Оставив здесь пять человек для охраны порядка, Кау-джер направился с десятью другими в Новый поселок. Туда призывал его иной долг — там лежал Хальг, умирающий… или уже мертвый.

Состояние молодого индейца не улучшалось, несмотря на прекрасный уход. Грациэлла и ее мать, а также Кароли не отходили от постели больного, и можно было вполне положиться на их самоотверженность. Пройдя тяжелую жизненную школу, молодая девушка научилась скрывать свои чувства. Она сдержанно ответила на вопросы Кау-джера. По ее словам, у Хальга появилась небольшая лихорадка, он все еще находился в забытьи и только изредка тихо стонал. На бледных губах больного иногда выступала кровянистая пена, хоть и менее обильная, чем прежде. Это был благоприятный признак.

— Я никогда не смогу покинуть этот дом, дорогая. Я пустила в нем слишком глубокие корни. А вот Джон непременно поедет.

Тем временем десять человек, сопровождавшие Кау-джера, возвратились в Либерию. Они взяли в Новом поселке съестные припасы и, обойдя все дома, раздали их колонистам. Когда раздача окончилась, Кау-джер назначил дежурных на ночь, потом улегся на землю, завернулся в одеяло и попытался уснуть.

— Ну как ты, папа?

Но, несмотря на невероятную усталость, сон не приходил. Мозг продолжал напряженно работать.

В нескольких шагах от Кау-джера неподвижно, словно статуи, застыли двое часовых. Ничто не нарушало тишину. Лежа с открытыми глазами, Кау-джер размышлял.

Доктор Макклур остановился.

Что он здесь делает? Как могло случиться, что, под влиянием обстоятельств, он изменил своим убеждениям? И за какие грехи на его долю выпали такие страдания? Если раньше он и заблуждался, то, по крайней мере, был счастлив… Что же мешает ему быть счастливым теперь? Стоит только подняться и бежать, ища забвения от мучительных переживаний в опьяняющих бесцельных странствованиях, которые всегда вносили покой в его душу…

— Понимаешь, дорогая, уж лучше ты поезжай со своим молодым человеком и не беспокойся обо мне. Ты же счастлива, не так ли?

Но теперь — увы! — вернут ли ему эти скитания прежние светлые идеалы? Разве можно забыть, сколько жизней было принесено в жертву фальшивому кумиру?! Нет, отныне он отвечает перед своей совестью за переселенцев, заботу о которых добровольно взял на себя… И не освободится от этого бремени до тех пор, пока, шаг за шагом, не доведет их до намеченной цели.

— Да, — подтвердила Эва.

Пусть будет так. Но какой путь избрать для этого?.. Не слишком ли поздно?.. Имеет ли он право — как, впрочем, и любой другой человек на его месте — заставить этих людей преодолевать трудности?

Хладнокровно взвешивал Кау-джер возложенную на себя ношу, анализировал стоявшую перед ним задачу и изыскивал наилучшие способы ее разрешения.

Доктор Макклур поцеловал ее, а Карен посмотрела на них, продолжая рассеянно улыбаться, как будто все время думала о чем-то своем.

Не дать этим несчастным погибнуть от голода? Да, это прежде всего, но еще далеко не все по сравнению с основной целью. Жить — означает не только удовлетворять материальные запросы организма, но главным образом сознавать свое человеческое достоинство.

В конце июня доктор Макклур наконец уступил давлению женщин и Ричарда — прервал работу ради поездки на отдых в Европу. Он сильно похудел, костюм висел на нем как на вешалке.

После того как он спас эти жалкие существа от смерти, ему предстоит превратить их в настоящих людей. Но в состоянии ли эти ничтожества подняться до таких высот? Конечно, не все, но, возможно, некоторые… Если указать им на путеводную звезду, которую они сами не смогли найти в небе… если повести их к цели за руку…

— Будьте благоразумны, доктор, — довольно жестко начал убеждать его жених Эвы. — Так больше продолжаться не может. Скоро вы просто-напросто свалитесь с ног. А вы, знаете ли, не железный.

Так размышлял в ночи Кау-джер. Так, один за другим, он сам опровергал собственные доводы, преодолевал внутреннее сопротивление, и мало-помалу в голове его созрел общий план дальнейших действий.

Заря застала его на ногах. Он успел уже побывать в Новом поселке и с радостью убедился, что в состоянии Хальга наметилось некоторое улучшение. Тотчас же по возвращении в Либерию Кау-джер приступил к неотложным делам по управлению колонией. Прежде всего он созвал десятка два каменщиков и плотников, потом, присоединив к ним такое же количество колонистов, умевших обращаться с лопатой и киркой, распределил между ними работу. В указанном месте им надлежало выкопать котлованы для закладки фундамента и возведения дома.

— Да, я это уже обнаружил, — откликнулся доктор Макклур и суховато усмехнулся. — Ладно, Дик. Ваша правда. Я поеду.

Когда все распоряжения были отданы и люди принялись за работу, Кау-джер ушел вместе с охраной из десяти человек.

Ричард и Эва проводили его. Карен, прикованная к дому незримыми цепями, не поехала с ними, и доктор Макклур простился с нею в японском саду на Вашингтон-сквер.

Неподалеку высился самый большой из сборных домов. В нем жили всего пять человек. Льюис Дорик, братья Мур, Кеннеди и Сердей избрали его своей резиденцией. Прямо туда и направился Кау-джер.

— Позаботьтесь о Эве, — обратился он к Ричарду, когда на корабле прозвонил гонг.

Когда он вошел, пятеро мужчин сразу вскочили на ноги.

— Не беспокойтесь о нас. Лучше займитесь своим здоровьем и хорошенько отдохните, сэр.

— Что вам здесь нужно? — грубо спросил Льюис Дорик.

— Папа! Ты нам обещаешь?

Кау-джер, стоя на пороге, спокойно ответил:

— Дом для остельской колонии.

— Хорошо, хорошо, — проворчал доктор Макклур. — Господи, вы так говорите, словно мне уже стукнуло восемьдесят. До свидания, Эва.

— Дом? — переспросил Льюис Дорик, словно не поверив своим ушам. — А для чего?

Эва крепко обняла его, и он стиснул ее в объятиях почти с прежней силой. Затем пожал руку Ричарду и поспешил на борт.

— Для размещения в нем учреждений. Предлагаю немедленно освободить его.

— Как бы не так! — иронически возразил Льюис Дорик. — А куда же нам деться?

Он стоял у перил и махал им, пока корабль, разворачиваясь, отплывал по реке. Эва внезапно почувствовала странную пустоту. Она впервые в жизни надолго рассталась с доктором Макклуром: раньше он уезжал от нее лишь на несколько дней и на несколько миль. Его отъезд в Европу почему-то насторожил девушку. В такси она даже немного поплакала у Ричарда на плече.

— Куда угодно. Можете построить себе другой дом.

— Вот как? А до тех пор?

* * *

— Воспользуйтесь палатками.

— А вы воспользуйтесь дверью! — воскликнул Дорик, побагровев от злости.

Июль и август пролетели быстро. Новости о докторе Макклуре доходили до Эвы от случая к случаю, хотя она писала ему каждый день. Но доктор не любил писать письма, и те немногие, что она получила, были похожи на него самого — короткие, с точными подробностями и совершенно безличностные. Он писал ей из Рима, Вены, Берлина, Парижа.

Кау-джер посторонился, и Дорик увидел оставшуюся снаружи вооруженную охрану.

— В случае неповиновения, — спокойно сказал Кау-джер, — я буду вынужден применить силу.

— Знаешь, он посетил всех ведущих мировых онкологов, — с возмущением поведала Эва Ричарду. — Ничего себе отдых! Кто-то из нас должен был его сопровождать!

Льюис Дорик мгновенно понял, что всякое сопротивление бесполезно.

— Возможно, ему нравится так проводить время, — усмехнулся доктор Скотт. — Главное, что он переменил обстановку. А его здоровью ничего не угрожает. Я осмотрел его перед отъездом. Так что оставь его в покое.

— Ладно, — проворчал он, — мы уйдем. Дайте только время, чтобы собрать пожитки. Надеюсь, нам разрешается унести их?

— Нет, — категорически ответил Кау-джер. — Я сам позабочусь о том, чтобы вам возвратили ваше личное имущество. Все остальное принадлежит колонии.

Все эти дни были заполнены для Эвы бесконечными, но приятными хлопотами. Удушливая жара не уменьшила ее энергии. Словно юная богиня, девушка бегала по магазинам, приобретала приданое, навещала приглашавших ее на чай знакомых и ездила с Ричардом на уик-энды на побережье. Она непринужденно царила среди приятельниц, немного ошарашенных внезапностью и окончательностью ее победы. Но на Вашингтон-сквер у Карен Эва почти не появлялась и порой стыдилась своего невнимания к ней.

Это уже было слишком. Дорик потерял самообладание.

— Ну, мы еще посмотрим! — вскричал он, поднося руку к поясу.

А вот доктора Скотта не покидали сомнения, и он нередко бывал довольно мрачен.

Но не успел он вытащить нож, как тут же был обезоружен. Братья Мур бросились к товарищу на помощь, но Кау-джер схватил старшего за горло и швырнул на землю, Тотчас же охрана нового правителя ворвалась в помещение, и пять эмигрантов, трусливо отказавшись от борьбы, покинули дом.

— В этом месяце у меня сократилась практика. И я догадываюсь отчего.

Кау-джер со своими спутниками тщательно осмотрел отвоеванное здание. Как и было обещано, всю личную собственность прежних жильцов отложили в сторону, чтобы потом передать ее законным владельцам. Но, помимо личных вещей, там обнаружили еще нечто чрезвычайно интересное: самая дальняя комната была превращена в настоящий склад с колоссальными запасами продуктов — консервов, сухих овощей, солонины, чая и кофе.

— Но ведь сейчас лето. Разве так не всегда случалось в эти месяцы?

Каким образом Льюис Дорик и его сообщники раздобыли все это? Значит, они никогда не страдали от голода, подобно другим, однако это не мешало им возмущаться громче всех и даже подстрекать к беспорядкам, в результате которых была свергнута власть Боваля.

— Да, да, но…