— Еще бы не отвез! — сварливо сказал Кинескоп. — Его бы тогда минимум на год дисквалифицировали.

— Только не слишком рассчитывайте на мои силы, дружок! Одна нога у меня совсем вышла из строя, по меньшей мере на несколько дней.

— Как это? — не понял Кеша.

— И все же попытайтесь подняться.

— Лишили бы права работать. А дух без дела — не дух. Он так и погибнуть может — от безделья. Страшное наказание…

— Охотно… с вашей помощью!

— А кто бы его дисквалифицировал?

— Опять? — грозно спросил Кинескоп. — Не задавай лишних вопросов.

— Держитесь за руку моей сестры. А я подтолкну вас снизу.

И Кеша заткнулся, вспомнив синюю молнию от пола до потолка и слабый запах озона в комнате. Рисковать больше не хотелось в целях противопожарной безопасности.

— Ладно, — сказал он, — собрание считаю закрытым. Да и баба Вера скоро приедет, пора сматываться. Я иду домой и веду себя примерно и тихо, притупляю бдительность родителей. Геша, из дома не уходи, после десяти старайся не спать: если что — позвоню. Ты, Кинескоп, держи связь с Говоруном и Водяным. Ты, Рыжий, договорись с Колесом ровно на одиннадцать. Кто будет следить за Витькой? — Он командирски оглядел своих соратников.

— Только покрепче!

Соратники внимали Кеше с благоговением. Кинескоп даже с дивана слез, стоял около, близнецы — те вообще по стойке «смирно» вытянулись, ели Кешу глазами. Ну, Геша — тот просто слушал, привык к Кешкиным замашкам: любил дружок покомандовать, ох как любил…

— Да-да, я вас не подведу.

— За Витькой будет следить Водяной, — отрапортовал Кинескоп.

— Кто с ним держит связь?

— Связь с Водяным будет держать Красный, — полным ответом сообщил Кинескоп, совсем как на уроке русского языка: «Что пишет Маша? Маша пишет письмо».

И они начали действовать так, как велел Жоэль, медленно и осторожно. Подъем на вершину скалы был отнюдь не безопасен, но все трое справились с ним как нельзя успешнее и быстрее, чем ожидали. Впрочем, туристу повезло: он не сломал и не вывихнул ногу, а всего лишь сильно ободрал кожу при падении, так что мог держаться на ногах, хотя и терпел мучительную боль. Десять минут спустя они уже оказались на безопасном расстоянии от Maristien.

— Пост Красного?

— В ванной комнате.

— А если баба Вера заметит?

Путешественник намеревался передохнуть на опушке елового леска, окаймляющего верхние луга Рьюканфоса. Но Жоэль попросил его сделать еще одно усилие. Нужно было дойти до хижины, стоящей среди деревьев чуть позади утеса, на котором брат и сестра недавно отдыхали, подойдя к водопаду. Путешественник постарался выполнить его просьбу и, поддерживаемый под руки, успешно и без особых мучений добрался до дверей хижины.

— Никак нет! Он будет невидимым.

— Все сообщения — Геше, — продолжал Кеша. — Он — диспетчер. Связь держать с ним. Как только Витька пойдет на дело, ты, Гешка, мне звонишь. Понятно?

— Так точно! — заорал Кинескоп, а Геша молча кивнул.

— Давайте войдем, — сказала девушка, — и там вы минутку отдохнете.

— Ну, я пошел, — тяжело вздохнул Кеша.

Он знал, что завтрашний день у него будет нелегким: репрессии со стороны родителей не задержатся. Но эта жертва была оправданна. Она приносилась на алтарь святого дела. Так думал Кеша, а он любил думать высокопарно. И еще он подумал, что возмездие грядет. И непонятно было, относилось ли сие к Витьке с Сомовым или к нему самому — за его ночные гуляния.

— Надеюсь, вы называете минуткой хотя бы четверть часа?

А Геша в это время упорно думал о том, что проблема гласности так и не решена и это плохо, потому что спланированная операция может сорваться, по сути, из-за пустяка.

«Ну да ладно, — наконец сдался он, — до вечера далеко, что-нибудь придумаю…»

— Да, сударь, а потом вам придется поехать с нами в Дааль.

Глава восьмая

— В Дааль? Но ведь именно туда я и направлялся!

Кеша, Рыжий и Витька Трешница

Родители ушли в гости в восемь вечера. Оставили Кеше ужин на кухне и ушли. Предупредили, чтобы лег спать вовремя, чтобы не читал до полуночи, — лтобы не смотрел на ночь телевизор, чтобы выпил кефир, чтобы спал спокойно и не ждал их прихода. Знали бы они, наивные люди, кто кого ждать будет… Впрочем, Кеша очень надеялся, что ждать все-таки будет он: ему не хотелось получать наказание за преступление, суть которого он все равно объяснить не сможет. Не должен объяснять. Да и не поймет никто.

— Да уж не вы ли тот самый турист, что шел с севера и о котором мне говорили в Хардангере? — спросил Жоэль.

Телевизор Кеша не включал: Рыжий все равно болтался где-то во дворе, договаривался с Колесом. В ванной глухо урчали трубы. Они урчали как и прежде, но теперь Кеша предполагал, что урчит Водяной: волнуется. Кеша тоже волновался, каждые полчаса звонил Геше, но Геша не мог разговаривать: вернулась баба Вера, и следовало соблюдать конспирацию. Геша отделывйлся междометиями и туманными намеками. Но ровно в половине одиннадцатого он позвонил сам и сказал шепотом:

— Я самый и есть.

— Пора. — А потом в полный голос — уже для бабы Веры: — Спокойной ночи, Кеша.

Пожелание было достаточно бессмысленным, если учесть то, какая ожидалась ночь. До покоя ли будет?!

Кеша молниеносно натянул джинсы со слоником (такие же, как у братьев), ковбойку и кеды, оставил на столе записку родителям — на всякий случай! — с туманной надписью: «Сейчас приду» — и выскочил за дверь.

— Господи Боже мой, так вы, значит, заблудились?

В половине одиннадцатого двор уже покинули чинно гуляющие пенсионеры, вернулись к своим субботним телепрограммам, к своим пасьянсам, к своим вечерним газетам, к вязанью и внукам. Внуков, в свою очередь, прогнала домой спустившаяся темнота, прервавшая игру в «чижика» на асфальте, в классики, в штандер, в присте- ночку, в «третий лишний». А среднее поколение еще не возвращалось из театров, кино или теплых компаний, еще гуляло по улицам и площадям летней столицы, еще тянуло вверх рюмки и бокалы, произносило красивые тосты, еще наслаждалось игрой великих актеров на сценах и экранах. Словом, двор был относительно пуст в этот час. Достаточно пуст для того, чтобы не вызвал удивления странный отъезд слесаря Витьки за рулем казенного «пикапчика». Чтобы не вызвал удивления еще более странный отъезд «сопливых мальчишек» на мощном мотоцикле «Ява».

Мотоцикл стоял за школой, у выезда на набережную Москвы-реки. Рядом с ним на теплом бордюрном камне тротуара сидели двое. Одного Кеша узнал сразу: это был Рыжий. Рыжий вскочил, подбежал к Кеше, заторопился:

— Боюсь, что так.

— Он еще не выходил. Ждем с минуты на минуту. Водяной передал, чтобы готовились…

Они подошли к мотоциклу, около которого уже стоял напарник Рыжего. Вид он имел импозантный и броский: черная лоснящаяся кожанка, перечеркнутая стрелками застежек-молний, кожаные джинсы, вправленные в высокие шнурованные сапоги, огромные очки, висящие, впрочем, на шее, в руках — чемпионский шлем.

— Эх, знал бы я, что такое стрясется, подождал бы вас на другом берегу Рьюканфоса!

Кожаный дух медленно стянул перчатку, протянул Кеше руку.

Кеша поначалу даже оробел, увидев это кожаное блестящее создание, невысокое, правда, как и все духи, но солидное и уверенное. Наверняка имеющее за плечами сотни километров гонок по сложным трассам, десятки аварий и десятки побед. С таким просто познакомиться лестно было, не то чтобы на операцию идти. Оробел Кеша, пожал протянутую руку, сказал вежливо:

— Меня Кешей зовут…

— Да, оно было бы куда лучше, милый мой мальчик! Вы бы помогли мне избежать неосторожности, непростительной в моем возрасте…

— Меня Колесом… — Голосок у кожаного был ломким, мальчишеским, и Кеша понял мгновенно, что парень старается изо всех сил, хочет произвести впечатление и что, в сущности, он такой же мальчишка, как Рыжий и Красный, да и как сам Кеша, и не стоит всерьез принимать его супербравый вид.

— Здорово, Колесо, — сказал Кеша, враз успокоившись. — А хозяин твой где?

— Ка дачу укатил. Еще вчера. С компанией. — Колесо старался говорить коротко и резко, как мотоциклетный выхлоп: ему, видно, казалось, что так солиднее.

— В любом возрасте, сударь, — откликнулась Гульда.

— Как же мы втроем на мотоцикле уместимся? — поинтересовался Кеша.

— Рыжий под сиденье спрячется.

Все трое вошли в хижину, где жила крестьянская семья — отец, мать и две дочери; при их появлении хозяева встали и радушно приняли гостей.

— Он же там не поместится.

— Я уменьшусь, — сказал Рыжий, — ты не волнуйся.

— А водительские права у тебя есть? — все еще волновался Кеша.

Жоэль осмотрел ногу путника и убедился, что у него всего лишь сильно содрана кожа под коленом. Разумеется, потерпевшему потребуется покой, по крайней мере, в течение недели, но, главное, он счастливо избежал перелома или вывиха, даже кость не была задета.

— Зачем они мне? — презрительно сказал Колесо. — Я — так.

— А если милиция остановит?

— Меня? — И столько изумления было в его голосе, и презрения к Кеше, и превосходства, что Кеша промолчал и больше ни о каких профессиональных моментах Колеса не спрашивал: его дело привезти-увезти, от Витьки не отстать, а Кешино дело — общее руководство.

Хозяева предложили гостям великолепные сливки, целое блюдо земляники и немного ситного хлеба, которые те приняли с восторгом. Правда, Гульда едва притронулась к еде, зато Жоэль без стеснения продемонстрировал свой здоровый аппетит, и путешественник не намного отстал от него.

Он огляделся по сторонам и нашел, что место для наблюдения выбрано превосходно. Отсюда одинаково хорошо просматривался и Витькин подъезд, и домоуправленческий «пикапчик», стоящий в другом конце двора.

— Послушай-ка, Рыжий… — Кеше вдруг пришла в голову гениальная на первый взгляд мысль. — Из-за чего сыр-бор устраиваем? Разве дух в «пикапе» не сможет проследить за Витькой?

Колесо хмыкнул презрительно, отвернулся, а Рыжий потупился, сказал смущенно:

— После такого приключения я голоден как волк, — признался он. — Скажу вам откровенно: идти через Maristien было верхом неосторожности. Изображать из себя злосчастного Эстейна, когда годишься ему в отцы… нет, даже в деды!..

— Нету в «пикапе» духа…

— Как нету?

— Очень просто. Сначала машину кое-как собрали на заводе: торопились, видать, в конце квартала дело было или в конце года. А попала она к Витьке в лапы — так с

— Ах, значит, вам известна легенда? — удивилась Гульда.

ним никакой дух не уживается, с таким работничком…

— Вообще удивляюсь, как она ездит, — с презрением сказал Колесо и поглядел на свой мотоцикл, любовно так поглядел, будто погладил.

— Одно слово — без души вещь, — подвел итог Рыжий.

— Еще бы неизвестна!.. Моя кормилица убаюкивала меня песней об Эстейне, когда я еще был в счастливом младенческом возрасте. Да, милая девушка, я знаю эту легенду, что еще больше усугубляет мою вину! А теперь, друзья мои, скажите, каким образом вы собираетесь переправить меня в Дааль, — ведь для такого инвалида, как я, это путь неблизкий.

А Кеша впервые со злостью подумал о тех, кто относится к делу равнодушно: тяп-ляп — и снимай пенки. Подумал так и застыдился, вспомнил, что сам не раз грешен был. Да что далеко за примерами ходить? Не далее как позавчера мама в поликлинику ушла, а Кеше наказала почистить картошку и в борщ бросить. Но Кеше некогда было. Кеша читал мировую книгу про пиратов Мексиканского залива. Кеша картошку чистить не стал, сполоснул ее под краном с мылом и утопил в кастрюле — все равно, решил, при кипячении бактерии погибают. И сам впоследствии пострадал: весь вечер животом маялся.

— Не беспокойтесь ни о чем, сударь, — ответил Жоэль. — Здесь, внизу, нас ждет повозка. Вам придется пройти самое большее триста шагов.

Мелочь, конечно, а стыдно. И если припомнить, таких «мелочей» у Кешки в жизни наберется немало. Ай-яй-яй, как на душе пакостно… Кеша даже щеки потрогал: не горят ли? Хорошо, что темно… И мучила бы его совесть и дальше, но тут из подъезда вышел Витька. Вышел, посмотрел по сторонам, ничего подозрительного вроде не заметил, закинул на плечо синюю аэрофлотскую сумочку — инструменты у него там, что ли? — пошел вразвалочку, посвистывая, поплевывая сквозь зубы длинным замечательным плевком метра на четыре — такого Кеше никогда не освоить, и пытаться нечего.

— Внимание, — сказал Кеша. — Рыжий, уменьшайся.

— Хм!.. Триста шагов…

Рыжий пропал мгновенно, и только сиденье у мотоцикла приподнялось и вновь опустилось. Спрятался Рыжий.

Колесо взялся за руль и поставил ногу в сапоге на стартер: приготовился, но шуметь, рычать двигателем раньше времени не стал. Пусть Витька тронется, а уж тогда и «Яву» завести недолго.

Витька опять воровато огляделся — все-таки боялся, — нырнул в кабину «пикапа».

— И притом спускаясь по дороге, — добавила девушка.

— Давай, — махнул рукой Кеша.

Колесо рванул стартер, поддал газку, мотоцикл взревел, Колесо сел за руль, Кешка — сзади, ухватился за кожаную куртку, и «Ява» плавно тронулась.

— О, если речь идет о спуске, друзья мои, то с этим я справлюсь, только обопрусь о чью-нибудь руку…

Погоня началась, и Кеша даже забыл о том, что он сбежал из дома, что уже без десяти одиннадцать, а родители к двенадцати вернутся и что тогда будет — ах, что тогда будет!

Но мотоцикл уже нырнул в черную арку ворот, выскочил на Кутузовский проспект, проехал перекресток на зеленый свет, пропустил вперед чью-то «Волгу» — из конспиративных соображений, — пошел на разворот. Витысин «пикап» маячил впереди, виден был хорошо, но Кеша спросил на всякий случай:

— А почему не на две? — спросил Жоэль. — Ведь у нас их четыре на двоих, и все они в вашем распоряжении.

— Он нас не заметит?

Колесо и отвечать не стал на глупый вопрос, только мотнул головой в красном шлеме — не отвлекай, мол! — сидел впереди, влитый в мотоцикл. Не человек — мотокентавр. Это Кеша так подумал и засмеялся: конечно, не человек. Но со стороны все, наверно, выглядело благопристойно, потому что милиционеры не свистели, не требовали остановиться и предъявить права, не гнались за ними на желтой машине с сиреной и светящейся вертушкой на крыше, и Кеша успокоился, тихо наслаждался быстрой ездой по вечернему городу. Так поздно по Москве он не ездил: не приходилось как-то. А на мотоцикле и подавно.

— Ну что ж, пусть будет две или даже четыре! Это мне не обойдется дороже, верно?

Витька на своем «пикапчике», видно, не волновался, ехал себе спокойненько — мимо кафе «Хрустальное», мимо Киевского вокзала, по Бородинскому мосту, мимо магазина «Руслан», где Кеша с мамой покупали папе костюм в прошлую субботу.

Ах как далеко она была — прошлая суббота, так далеко, что Кеша даже засмеялся. Мог ли он предположить, что с нынешней субботы у него начнется новая жизнь, совсем новая, полная невероятных приключений, насыщенная опасностью. Короче, настоящая жизнь. А до нынешней субботы было детство. Вот она, жизнь: мчаться по осве щенной вечерними огнями Москве на почти гоночном мотоцикле, ловить ртом влажный, теплый воздух, пахнущий летним дождем, душной пылью, бензином и острым запахом опасности, лучшим запахом в мире.

— Это ничего не стоит, сударь.

Они свернули со Смоленской площади на Арбат, сбросили скорость. «Пикап» впереди тоже замедлил движение, прижался в правый ряд, держал на спидометре километров сорок, не больше. Вероятно, Витька смотрел в окошко на номера домов, искал нужный. Но вот нашел, резко свернул направо в какой-то переулочек — их на Арбате куча! Колесо совсем замедлил ход, поставил нейтральную передачу, ехал по инерции. Доехав до угла, притормозил. Они еще успели заметить зад Витькиной машины, завернувшей во двор дома. Отталкиваясь правой ногой от тротуара, Колесо проехал поворот во двор и остановился в переулке поодаль.

— Ты почему за ним не свернул? — спросил Кеша.

— Конспирация. Зачем глаза мозолить?

— О нет, я обязан хотя бы пожать вам обоим руки в знак благодарности: я совсем забыл, что еще не высказал ее.

И Кеша восхитился предусмотрительностью Колеса. Ведь он даже не включил передачу, когда по переулку ехали, ногой отталкивался, потому что шуму меньше. Умно!

Из-под сиденья неизвестно каким образом появился Рыжий, о котором Кеша, честно говоря, забыл. А он просто возник ниоткуда, встряхнулся воробьем, сказал сердито:

— За что же, сударь? — отозвался Жоэль.

— Неудобно под сиденьем…

— Катайся в такси, — склочно заметил Колесо. — Я тут побуду, а вы идите.

— Да просто-напросто за то, что вы спасли мне жизнь, рискуя своей собственной!

Они на цыпочках — это уж был явный перебор: зачем на цыпочках-то? — вошли во двор, встали у стенки, огляделись. Витька сидел на лавочке у подъезда, насвистывал «Подмосковные вечера», сумка рядом стояла. И вид у Витьки был такой незаинтересованный, такой праздный — дышит воздухом или девушку ждет, — что Кеша даже на секунду усомнился в его преступных намерениях. Но только на секунду, потому что тут же увидел он серую «Волгу» и номер ММФ 42–88. Именно этот номер называл Витьке Сомов.

Рыжий потянул Кешу за рукав.

— Куда ты?

— Когда вам угодно отправиться? — спросила Гульда, вставая, чтобы пресечь поток похвал.

Рыжий прижал палец к губам, показал на маленький садик за низким зеленым заборчиком. И верно, там можно было неплохо спрятаться, а потом по газону среди кустов подобраться поближе к машине, все видеть, все подмечать. Они нырнули в кусты, бесшумно — по-индейски — пробрались почти к самой «Волге», залегли в траве. Двор был тих и пуст. Время катилось к полуночи. Час преступления близился.

Витька встал, потянулся лениво, посмотрел наверх, видно, на профессорские окна, взял сумку, подошел к багажнику, поставил сумку на асфальт, порылся в ней, достал связку ключей. Покопался в ней, выбрал один, сукул в замок багажника. Ругнулся тихонько: не подошел ключ. Снова покопался в связке, выбрал еще один, попробовал, хмыкнул удовлетворенно. Замок мягко щелкнул, и крышка багажника поднялась.

— Как это «когда»?.. Да когда вам угодно!.. Ибо отныне мне угодно все, что угодно вам!

Витька нырнул в багажник, вытащил оттуда насос, потом домкрат, потом брезентовую сумку, в которой лежали все инструменты для автомобиля, тихо закрыл багажник и с независимым видом пошел к своему «пикапу». Он даже не торопился: был уверен в своей безнаказанности. Никто его не видел, никто ничего не знает, ищи-свищи, дорогой товарищ профессор.

Дошел Витька до «пикапа», швырнул туда свою сумку, потом профессорское добро. И тут он поступил довольно странно. Вернулся к «Волге», присел у заднего колеса, поколдовал над чем-то. Послышался пронзительный свист, и машина заметно осела на правый бок.

Путешественник заплатил крестьянам за угощение. Потом, слегка опираясь на руку Гульды и гораздо тверже — на руку Жоэля, он начал спускаться по извилистой тропинке, ведущей к берегу Маана, откуда шла дорога на Дааль.

«Баллон спустил, — догадался Кеша, подумал еще: — Зачем ему это нужно?» И понял, удивившись Витькиной предусмотрительности: профессор утром выйдет, увидит спущенный баллон, полезет в багажник за насосом и обнаружит пропажу. А не будь спущенного баллона, так он, может, сто лет в багажник не поглядит. А Витьке с Сомовым это невыгодно. Это сильно оттягивает расплату. «Ну, Витька, ну, стратег чертов! Дождешься ты…»

А Витька не знал об угрозе. Он сел в «пикап», включил зажигание, развернулся и выехал в переулок.

— Скорее! — крикнул Кеша и побежал к мотоциклу.

Ходьба его то и дело перемежалась оханьем, которое, впрочем, тотчас же превращалось в жизнерадостный смех. Наконец переход закончился у лесопильни, где Жоэль принялся запрягать лошадь.

Рыжий бежал за ним, а Колесо уже ждал их, сидел в

Пять минут спустя мужчина уже сидел в повозке бок о бок с Гульдой.

седле. Только приподнялся, пуская Рыжего под сиденье, потом сверху сел Кеша, и они рванули за Витькой, выскочили на Арбат, помчались по мостовой к Смоленской площади, где уже призывно горел зеленый свет светофора. И вдруг мотоцикл зачихал, зачихал и… заглох. Заглох, остановился посреди улицы, так и не доехав до перекрестка.

— Что случилось?

— А вы? — спросил он у Жоэля. — Я, кажется, занял ваше место…

— Сейчас посмотрю, — торопливо сказал Колесо, откатил «Яву» к тротуару, присел на корточки.

— О, я уступаю его вам от чистого сердца.

— Упустим Витьку! — застонал нервный Кеша.

Рыжий возник рядом, сказал успокаивающе:

— Но, может быть, если потесниться…

— Не упустим. Красный свет на светофоре.

— Его же переключат через несколько секунд.

— Нет, нет! Я ведь проводник, сударь, и ноги у меня крепкие. Даже покрепче вот этих колес!

— Не переключат…

Кеша взглянул на светофор: красный свет горел по-прежнему, и редкие машины уже начали гудеть, водители беспокоились. И Кеша понял, что все духи по пути к дому знают об их деле, знают и следят за ними. А если вдруг и случится что-то непредвиденное — вот как сейчас, — то любой из духов немедленно придет на помощь. А помощь его будет своевременной и полной.

И они тронулись в путь, мало-помалу приближаясь к Маану. Жоэль вел лошадь под уздцы, стараясь, чтобы повозку не слишком трясло на крупных камнях.

И в это время мотор мотоцикла застучал. Рыжий мгновенно юркнул под сиденье, Кеша прыгнул за спину Колесу, и на светофоре зажегся зеленый глазок. Наверное, милиционер не успел даже понять, в чем неполадка.

Они проскочили Смоленскую площадь, почти догнали

Витькин «пикап», оставив впереди себя пару посторонних автомобилей. Так они добрались до знакомой арки, свернули в нее, проехали по двору, остановившись на старом месте — у выезда на набережную.

Дорога прошла весело, — по крайней мере, для путешественника. Он беседовал с братом и сестрой, словно старый друг семьи Хансен. Еще не подъехав к месту назначения, они величали его запросто «господином Сильвиусом», а господин Сильвиус звал их Жоэлем и Гульдой, как будто они были знакомы всю жизнь.

Колесо заглушил мотор, стащил с головы шлем, сел на тротуар.

— Я свое дело сделал.

— Погоди еще, — строго сказал Кеша.

К четырем часам дня из-за густых крон деревьев выглянула остроконечная верхушка даальской часовенки. Минуту спустя повозка остановилась перед гостиницей. Путешественник не без труда сошел наземь. Фру Хансен встретила его на пороге дома и, хотя он не спрашивал самой лучшей комнаты, отвела ему именно такую.

Он следил, куда пойдет Витька. А Витька тем временем шел к сомовскому подъезду.

— Что будем делать? — Кеша обернулся к Рыжему.

— Там Водяной и Говорун. Подождем.

Глава IX

Кеша сел рядом с Рыжим и Колесом на тротуар. О времени думать не хотелось. О возвращении домой — тоже. И он стал думать о том, что Витька сейчас поднимается на лифте, звонит в сомовскую дверь, передает ему инструмент, хвастается, как он все ловко обделал, ловко и без свидетелей — чистая работа! А Сомов прячет под вешалкой украденные инструменты и идет спать, чтобы хорошо выспаться, потому что профессор позвонит утром, пожалуется на пропажу и надо будет делать вид, что достать инструмент трудно, почти невозможно, но для профессора он, Сомов, расстарается, достанет и привезет. А потом надо будет ехать на Арбат, и облагодетельствовать наивного профессора, и брать у него плату за «тяжкий труд», и все-таки бояться: а вдруг профессор узнает свой инструмент?

— А где был дух профессорской «Волги»? — спросил Кеша Рыжего.

— Как где? — удивился тот. — На месте, где ж еще?

Сильвиус Хог — таково было имя путешественника, вписанное в книгу проезжающих как раз под записью Сандгоиста. Не правда ли, какой разительный контраст между этими двумя фамилиями и их носителями! Ни физически, ни морально они не были схожи друг с другом. С одной стороны — великодушие и щедрость, с другой — жадность и скупость. Один был воплощением сердечности, другой — олицетворением черствости души.

— А почему мы его не видели?

— Ты что, хочешь со всеми духами Москвы перезнакомиться? Дохлый номер… И потом, не будет же он при Витьке вылезать, это невозможно…

Витька вышел из сомовского подъезда, закинул свою сумочку за спину, пошел домой. Рыжий нагнулся к водопроводному крану у стены, к которому дворники присоединяли рукав шланга для поливки газона, послушал что-то. Потом выпрямился, улыбнулся во весь рот:

Сильвиусу Хогу было около шестидесяти лет, но выглядел он гораздо моложе. Высокий, статный, крепко сложенный, здоровый и телом и духом, он с первого же взгляда располагал к себе, чему немало способствовало его красивое, привлекательное лицо, без бороды, зато с длинными седеющими волосами, улыбающимися глазами и ртом, широким лбом, хранящим, по-видимому, лишь благородные помыслы. В могучей его груди наверняка билось здоровое сердце. Ко всем этим притягательным чертам добавлялись неистощимое жизнелюбие, ум, деликатность, преданность и щедрая способность к самопожертвованию.

— Порядок! Сомов Витьку поблагодарил, инструмент осмотрел и в шкафчик сунул. Сейчас его пометят.

— Кто пометит? — спросил Кеша.

— Надым. Дух системы газоснабжения.

Сильвиус Хог из Христиании — это имя говорило само за себя. Он был известен, уважаем, почитаем, любим не только в столице, но и во всем Норвежском королевстве.[62] Дело в том, что чувства, которые питали к нему соотечественники, отнюдь не разделялись жителями другой половины Скандинавии, а именно шведами.

Кеша усмехнулся: видно, молод был газовый дух, молод и тщеславен, если взял себе имя городка в Тюменской области, выросшего рядом с газовым месторождением Медвежье. Кеша видел фотографии этого городка и месторождения: его отец там был и написал большой очерк о строителях газопровода Надым — Пунга. А месторождение это новое, не так давно открытое, значит, и дух работает недавно.

— Как он их пометит?

Этот факт требует разъяснений.

— Водяной посоветовался с Кинескопом, а тот с Ге- шей. И Геша сказал: пусть на каждом инструменте будет мелко-мелко написано, что «этот инструмент украден у профессора Пичугина». Надым надпись газом выжжет — вовек не содрать.

Кеша даже засмеялся: молодец Гешка, здорово придумал!.. А завтра, когда Сомов будет передавать инструмент профессору, тот заметит надпись, и преступление раскроется. Хотя… Тут Кеша сообразил, что Сомов может раньше профессора увидеть эту надпись. И тогда весь план рушится. Он сказал об этом Рыжему.

Сильвиус Хог был профессором законоведения в Христиании. В других странах профессии адвоката, инженера, негоцианта[63] ставят человека на верхние ступени социальной лестницы. В Норвегии же дело обстоит иначе: здесь быть профессором означает стоять на самой ее вершине.

— Не заметит, — успокоил его Рыжий. — Водяной сказал, Сомов инструмент осмотрел внимательно, ключи из сумки вытащил и в другой мешочек положил. А профессорскую сумку отдал Витьке. Сказал, пусть сожжет или хорошенько спрячет. Зачем ему еще раз их осматривать?

Рыжий рассуждал логично. Но элемент риска все-таки оставался. Хотя как же без риска? Без риска ни одно серьезное дело не делается. Тем более раскрытие преступления.

И еще Кеша подумал, что завтра утром надо будет все-таки рассказать Ивану Николаевичу. Он как раз в воскресенье приходит в специальную комнатку у лифта в седьмом подъезде. Там — штаб дружины, а по воскресеньям районный уполномоченный Иван Николаевич принимает жалобы от населения. Вот они с Гешей и пожалуются. Вернее, сообщат все, что надо. Тем более что теперь у них доказательства есть: метка на инструменте. В том, что ока будет, Кеша не сомневался: духи не подводят. Даже если это молодой выпендрюга по имени Надым. Кеша сомневался в другом: сможет ли он сам завтра пойти с Гешей к Ивану Николаевичу? Часы на здании школы показывали десять минут первого. Родители, наверно, уже дома и сходят с ума — пропал ребенок.

Если население Швеции делится на четыре сословия — знать, духовенство, буржуазию и крестьян, то в Норвегии их всего три, — знать отсутствует. Здесь не почитают ни одного представителя аристократии, ни одного чиновника. В этой привилегированной стране, где не существует привилегий, чиновники являются скромными слугами народа, и не более того. Словом, здесь царит абсолютное социальное равенство и не играют роли никакие политические убеждения.

Кеша поднялся и сказал мужественно:

— Ну, я пошел. До завтра. Связь через Кинескопа.

— До завтра, — сказал Рыжий, а Колесо помахал рукой, затянутой в кожаную перчатку.

Итак, Сильвиус Хог был одним из виднейших людей в стране, и нет ничего удивительного в том, что он являлся членом стортинга.[64] В этом народном собрании он благодаря своим научным заслугам, безупречной личной жизни и общественной деятельности пользовался неограниченным авторитетом, перед которым склонялись даже крестьянские депутаты, занимавшие там большинство мест.

Родители действительно были дома. И чтобы не показывать Кешу не в самом лучшем виде, стоит опустить сцену его встречи с родителями. Тем более что каждый легко может себе ее представить.

Начиная с момента принятия Конституции 1814 года можно с уверенностью называть Норвегию республикой, которой управляет, в качестве президента, король Швеции.[65]

Глава девятая

И вполне естественно, что Норвегия, весьма ревностно относящаяся к своему суверенитету, позаботилась сохранить автономию во всех областях жизни. Норвежский стортинг не имеет ничего общего со шведским парламентом. Вот отчего на одного из его представителей, в числе самых влиятельных и патриотически настроенных, посматривали весьма косо за той идеальной границей, что разделяла Швецию и Норвегию.

Геша и Иван Николаевич

Утром баба Вера опять уехала в Коньково-Деревлево.

Вот таков он и был, Сильвиус Хог. Человек независимого нрава, абсолютно не тщеславный, он упорно отказывался занять какой-либо высокий пост в министерстве. Зато был страстным защитником национальных интересов Норвегии и со стойким мужеством противостоял всем посягательствам Швеции на свободу его родины.

И как только она ушла, Геша бросился к себе в комнату, постучал по телевизору:

— Кинескоп, вылезай.

Страны эти настолько разобщены и морально и политически, что королю Швеции — в ту пору Оскару II[66] — приходилось после коронации в Стокгольме проводить ту же церемонию в Тронхейме, древней столице Норвегии. Что же касается деловых отношений со шведами, то норвежцы и здесь оставались верны себе в сдержанности, прямо-таки граничащей с презрением: так, например. Банк Христиании весьма неохотно принимал купюры Стокгольмского банка! И наконец, антагонизм[67] между этими двумя народами находит свое высшее проявление в том, что шведский флаг не развевается ни на норвежских зданиях, ни на норвежских судах. Шведам свой флаг — желтый крест на голубом поле, норвежцам — свой, с голубым крестом на багряном фоне.

Бах, трах, оглянуться не успеешь — а он уже стоит рядом, глазами моргает, нос трет, говорит недовольным тоном:

— Поспать не дал усталому духу… Что стряслось?

Итак, Сильвиус Хог был душою и сердцем Норвегии. Он неизменно стоял на страже ее интересов. Например, в 1854 году, когда стортинг обсуждал вопрос об аннуляции[68] поста вице-короля или губернатора, правящего страною от имени короля Швеции, он был среди тех, кто наиболее рьяно поддерживал эту идею и довел ее до победного конца.

— Ничего страшного, не волнуйся, — заторопился Геша, — Кинескопчик, милый, узнай, как там Сомов.

Из вышесказанного легко заключить, что если Сильвиус Хог и не пользовался большой любовью на востоке Скандинавии, то уж на западе он был горячо любим повсюду, вплоть до самых отдаленных уголков страны. Его имя гремело над всеми городами Норвегии, от предгорий района Христиании до западных скал Нордкапа. И профессор из Христиании, он же депутат стортинга, был достоин этой истинной, честно заслуженной репутации, которой не могла повредить никакая клевета. Правда, он являл собою истинного норвежца, но норвежца с горячей кровью, живым темпераментом[69] и куда большей решимостью в мыслях и поступках, нежели это свойственно скандинавской флегматической[70] натуре. И это сразу проявлялось в его энергичных движениях, напористой речи, мгновенной реакции. Родись он во Франции, его без колебаний записали бы в «южане»,[71] и эпитет[72] этот, если вам угодно принять такое сравнение, был бы вполне к нему применим.

— А что Сомов? Сомов — нормально… Сидит небось, звонка ждет. — Кинескоп подошел к телефону, снял трубку: — Говорун? Опять гудок не отключил, конспиратор чертов… Ну, я это, Кинескоп… Как ситуация?.. Сидит, значит? Я так и думал… Витька звонил? И что? Тоже ситуацией интересовался? Волнуются, ворюги! А профессор — молчок?.. Спит небось. А куда профессору торопиться? Торопись не торопись, а инструментик не вернешь. Хе-хе. Это я шучу… Подумаешь, дурацкая шутка! Придумай лучше. Где Водяной? У Сомова? А кто же у Витька? Ага, Надым, значит. Он метки сделал? Надежные? Как договорились?.. Ну, ладно, если что — сразу звони. Привет. — Кинескоп повесил трубку, сказал задумчиво: — Хороший дух Говорун, только робкий какой-то. А ведь не меньше моего служит… Разговор слышал?

Состояние Сильвиуса Хога позволяло ему вести обеспеченную жизнь, хотя он никогда не скупился на пожертвования для общественных дел. Этот бессребреник заботился в первую очередь не о себе, а о других. Вот почему высокие должности не прельщали его. Сильвиусу Хогу вполне хватало депутатского кресла. К большему он не стремился.

— Слышал, — сказал Геша.

— Выводы делаешь?

В настоящий момент Сильвиус Хог пользовался трехмесячным отпуском, намереваясь отдохнуть после утомительного года работы по законотворчеству. Вот уже полтора месяца, как он покинул Христианию с целью пройти пешком весь край, включающий в себя Тронхейм, Хардангер, Телемарк и округа Конгсберга и Драммена. Ему хотелось изучить эти незнакомые доселе провинции, соединив, таким образом, приятное с полезным.

— Делаю.

— Как сделаешь, сообщи.

— Где братья?

Сильвиус Хог уже частично ознакомился с этими местами, и вот тут-то, возвращаясь из северных округов, он и решил посетить знаменитый водопад, одно из чудес Телемарка. Путешествуя между Тронхеймом и Христианией, он одновременно изучал еще только зарождавшийся проект строительства железной дороги; покончив с этим, он попросил нанять ему гида, чтобы тот проводил его в Дааль. Этого-то гида он и рассчитывал встретить на левом берегу Маана. Но, движимый нетерпением и восторгом перед живописными окрестностями Maristien, он отважился в одиночку на рискованный спуск. Какая опрометчивость! Она едва не стоила ему жизни. И нужно сказать, что, если бы не Жоэль и Гульда Хансены, путешествие Сильвиуса Хога скорее всего завершилось бы в бездне Рьюканфоса.

— Зачем они тебе? Спят небось, намаялись вчера. Проснутся — объявятся.

— Тогда надо Кеше позвонить…

О вчерашних похождениях друга Геша знал все из рассказа Рыжего. Рыжий вечером к ним примчался и,

когда баба Вера легла спать, в красках описал и погоню, и слежки. Нужно было сообщить Кеше о принятом накануне решении, а заодно узнать и о положении друга. Что у него — строгая изоляция или условное наказание? А может, и обошлось…

Он быстро набрал номер Кешиного телефона.

— Как ты?

Глава Х

— Неважно, — сказал Кеша, и голос у него был грустный и безнадежный. — Мертвая зыбь.

— Был скандал?

— Классическая сцена у фонтана. В центре ГУМа…

— Макаренко в пример приводил?

Население скандинавских стран весьма образованно не только в городах, но и в сельской местности. Образование это отнюдь не ограничивается умением читать, писать и считать. Норвежский крестьянин всему учится с удовольствием, и ум его открыт самому широкому спектру[73] знаний. Он живо интересуется положением своей страны, принимая самое активное участие в ее политической и общественной жизни. Люди такого сорта составляют большинство депутатов стортинга. Иногда они являются на заседания в национальных костюмах своей провинции. Их высказывания часто и вполне справедливо цитируются, ибо они подсказаны мудростью, практической сметкою, верным, хотя и несколько флегматичным восприятием действительности и, главное, честностью и неподкупностью.

— Приводил.

— Ну и что?

Итак, неудивительно, что имя Сильвиуса Хога было известно во всей Норвегии и произносилось с величайшим почтением повсюду, вплоть до описываемой нами отдаленной и не очень-то цивилизованной провинции Телемарка.

— Говорят, у них другая система воспитания. Не по Макаренко. Домашний арест на одни сутки.

— Как ты объяснил свое отсутствие?

— Сказал: надо было… Не рассказывать же все…

Поэтому фру Хансен, принимая столь именитого гостя, сочла себя обязанной подчеркнуть, какая для нее большая честь — оказать ему гостеприимство хотя бы на несколько дней.

Конечно, Кеша мог бы соврать, придумать больного

друга и неожиданный вызов «скорой помощи» или еще какое-нибудь чрезвычайное событие, но это было бы вранье, а Кеша, повторяем, врать не умел. Как и Геша. В критической ситуации они предпочитали сказать правду или, в крайнем случае, смолчать, когда раскрывать правду нельзя. Сейчас и был тот самый крайний случай. Тайна принадлежала духам, а выдавать чужие тайны… Ну, это уж совсем позорное дело! И Геша по достоинству оценил стойкость друга, не утешал его пустыми словами, не охал, не причитал, сказал просто:

— Не дрейфь, Кешка. Потом все расскажем, и они поймут, что жестоко ошиблись.

— Не знаю, делает ли вам честь мое пребывание здесь, фру Хансен, — отвечал ей Сильвиус Хог, — но знаю наверняка, что мне оно доставляет удовольствие. Я давно уже слышал от своих учеников похвалы вашей прекрасной гостинице в Даале. Вот почему и сам намеревался отдохнуть у вас недельку. Но, клянусь Святым Олафом, я хотел прибыть сюда на двух ногах, а не на одной!

— Но будет поздно, — добавил Кеша, — а пока…

— А пока надо заявить Ивану Николаевичу.

Как мы помним, Кеша еще вечером решил все рассказать Ивану Николаевичу. Причем решил это сам, не советуясь с Гешей. Но факт телепатии между друзьями был ими давно осознан и признан, поэтому Кеша ничуть не удивился, только уточнил:

И добряк Сильвиус сердечно пожал руку хозяйке гостиницы.

— Ты когда задумал это?

— Вчера.

— И я вчера.

— Господин Сильвиус, — предложила Гульда, — если желаете, мой брат привезет вам доктора из Бамбле.

И Геша тоже не удивился такому совпадению мыслей, совпадению и в сути, и во времени. Между ними это было в порядке вещей.

— Придется идти одному, — вздохнул Геша.

— Дóктора?! Милая Гульда, вы, верно, хотите, чтобы вместо одной ноги я лишился сразу двух?

— Валяй. Потом позвонишь. А как наши подопечные?

Тут Геша пересказал Кеше содержание разговора между Кинескопом и Говоруном, сообщил, что наблюдение за преступником ведется по-прежнему, и с чистой совестью повесил трубку.

Вот и сейчас в разговоре с районным оперуполномоченным Иваном Николаевичем Геша не мог рассказывать всю правду. Не мог, потому что вся правда касалась мира < духов, о котором никому знать не полагалось. И никто не давал Геше права трепаться о духах почем зря. Это была чужая тайна. Но рассказать часть правды Геша был просто обязан. Во-первых, потому, что без помощи милиции обезвредить Сомова с Витькой невозможно. Во-вторых, потому, что скрывать от милиции то, что ее непосредственно интересует, просто нечестно. А милицию духи не интересуют.

— Ох, господин Сильвиус, что вы такое говорите!

Она в духов не верит. Милиция верит в реальные преступления, которые совершают реальные люди. И которые раскрывают реальные люди. В данном случае — Кеша и Геша. Одни. Без всякой помощи. Случайно.

— Дóктора! Почему бы уже не доставить сюда моего друга, самого доктора Бека из Христиании?! И все из-за какой-то пустяковой царапины!

Именно в таком ключе Геша и решил построить свою беседу с Иваном Николаевичем.

Он заглянул в комнату народной дружины. Иван Николаевич сидел в одиночестве и ждал посетителей. Посетителей пока не было. Геша кашлянул тихонько, спросил:

— Даже царапина, если она плохо залечена, может причинить серьезные неприятности, — заметил молодой человек.

— Можно?

— А, пионер! — обрадовался Иван Николаевич. И было не очень понятно, чему он так рад: тому, что кто-то пришел, или тому, что этот «кто-то» — пионер. — Заходи, заходи.

Что там у тебя?

— Ах, вот как, Жоэль! Ну-ка, скажите, почему это вам угодно, чтобы у меня были серьезные неприятности?

Геша подошел к столу, пожал протянутую руку, сел, сказал серьезно:

— У меня к вам дело, Иван Николаевич. Речь пойдет о преступлении.

Тут Иван Николаевич еще больше обрадовался. Казалось, что он просто мечтает узнать о новом преступлении, что он соскучился без преступления и Геша подоспел как раз вовремя.

— Боже сохрани, господин Сильвиус, мне вовсе это не угодно!

— Ну-ка, ну-ка, — радостно потер руки Иван Николаевич, — что ты раскрыл? Убийство? Ограбление банка?

— Попроще. — Геша понимал серьезность разговора.

Он ожидал конкретных действий со стороны Ивана Николаевича и поэтому решил никак не реагировать на его неуместную и обидную иронию. — Мне с другом — это Кеша, Иннокентий Лавров, вы его знаете — удалось случайно подслушать беседу двух человек, которые вчера собирались совершить кражу.

— Ладно, ладно. Бог вас сохранит, и меня тоже, и весь этот дом фру Хансен, а уж если наша милая Гульда соблаговолит поухаживать за мною…

— Ага, кражу, — разочарованно протянул Иван Николаевич. — Жалко… Я уж было на убийство нацелился… И кто эти двое?

— Жители нашего дома. Один из них — слесарь домоуправления Витька, по кличке Трешница, фамилии его не знаю. А второй — некто Сомов, по профессии — автомеханик.

Иван Николаевич неожиданно посерьезнел, даже встал, прошелся по комнатушке, остановился перед Гешей:

— Ну конечно, господин Сильвиус!

— Когда вы подслушали беседу?

— Вчера днем.

— Как это вам удалось?

— Вот и прекрасно, друзья мои! Через четыре-пять дней от моей раны и следа не останется. Да и как ей не зажить в такой уютной комнате! Где еще так приятно лечиться, как не в чудесной гостинице Дааля!

Это был очень трудный вопрос. Как известно, беседу Сомова с Витькой подслушал Говорун. Называть его Ивану Николаевичу — значит вызвать недоверие ко всей истории. Посудите сами: вас спрашивают о том, кто слышал разговор. А вы отвечаете: «Его слышал дух телефонной сети». Ну как к вам отнесутся? Как к сумасшедшему в худшем случае. А скорее всего, как к идиоту-шутнику. Ни то ни другое Гешу не устраивало. А врать он не хотел. Поэтому сказал так:

— Это произошло совершенно случайно, во дворе. Позвольте подробности вам не рассказывать.

— Ну-ну, — удивленно сказал Иван Николаевич. — Ладно, позволю… А о чем они говорили?

А какая удобная кровать и какие замечательные изречения над нею! — куда лучше тех ужасных максим,[74] что развешаны у нас на факультете! А какой изумительный вид из окна открывается на долину Маана! Журчание его вод доносится даже сюда, к моему алькову![75] А какой аромат источают эти старые деревья, весь дом полон благоуханием их листвы! А как чист и прозрачен горный воздух! Вот он — самый лучший целитель! Стоит лишь отворить окно, и он тут как тут, свежий, живительный, а главное, не в пример докторам, не сажает нас на диету!