– Сзади! – крикнула Сара.

Однако журналист не обладал ее спецназовской подготовкой – он успел лишь обернуться и тут же получил удар в лоб. Пошатнулся, оглушенный, едва устоял, ухватившись за дверцу, а когда кровь уже заливала глаза, увидел в кулаке нападавшего нож, нацеленный ему в живот. В этот момент Сара, у которой не было времени обежать машину, с разгону проехалась по капоту и в последний миг отбила руку убийцы.

– Бегите! – рявкнула она Кристоферу.

У него голова разрывалась от боли, перед глазами все плыло. Ничего не видя и не соображая, Кристофер рванулся туда, куда ноги понесли. Пошатнувшись, повис на створке ворот, которая вдруг подалась, и заковылял дальше в открывшийся проем, не думая, что там, впереди, – просто выбрал первую попавшуюся дорогу, которая могла увести его подальше от смерти. Ослепнув от боли и темноты, он пробирался через сад – по лицу лупили ветки, сзади долетали звуки борьбы. Кристофер споткнулся о корень и с размаху растянулся на земле.

– Беги! – еще раз крикнула Сара и, кажется, охнула от боли.

Вытерев рукавом глаза, залитые кровью из раны на лбу, журналист кое-как поднялся на ноги. Попробовал идти дальше – и снова упал. Завозился в траве, пытаясь выпрямиться, но не смог и, вконец обессилев, заполз в заросли кустарника.

Там, под сомнительной защитой тонких ветвей, со стоном ткнулся лицом в траву.

Глава XVI

И услышал шаги.

Демон электричества

Не было сил даже обернуться. Ветви над его головой раздвинулись, и он машинально закрыл затылок руками.

– Это я, – тихо прозвучал голос Сары.

– Черт… Я думал, что…

Мишель проходил молчаливыми улицами; снег смягчал звук шагов редких прохожих, экипажи не ездили, было темно.

Сара опустилась рядом с ним на колени, восстанавливая дыхание.

— Который может быть час? — подумал юноша.

– Как вы… ты себя чувствуешь? – прошептала она.

— Шесть часов, — ответили ему часы больницы Сен-Луи.

У Кристофера лоб пульсировал нестерпимой болью, и обдумать свое самочувствие не удавалось. Сара помогла ему перевернуться и внимательно осмотрела его лицо.

— Вот часы, чье единственное предназначение — измерять страдания, — заключил Мишель.

– Зажми рану ладонью, вот здесь, чтобы кровь остановилась, и говори потише.

Он продолжал свой путь, движимый навязчивой идеей, мечтая о Люси; иногда юноше не удавалось удержать в своем воспаленном воображении ее образ: он старался помимо воли. Мишель был голоден, даже не подозревая об этом. Привычка.

– Где тот, кто на нас напал? – чуть слышно проговорил он, поднося руку ко лбу.

– Обезврежен, – отрапортовала Сара в спецназовской манере.

В морозном, обжигающем воздухе небо блистало бесподобной красотой, взгляд терялся в бесконечности великолепных созвездии. Не отдавая себе в том отчета, Мишель созерцал встававшие на восточном горизонте три звезды, образующие пояс великолепного Ориона.

Кристофер уставился на нее так, будто перед ним было сверхъестественное существо. Как ей удалось справиться со здоровенным мужиком, который едва его не убил?

От улицы Приют красавиц до Печной[74] путь неблизкий. Надо пересечь почти весь старый Париж. Мишель пошел самой короткой дорогой, он направился сначала на улицу Храмового Предместья, спустился по ней до пересечения с улицей Водокачки, затем по прямой, улицей Тюрбиго, вышел к Центральному рынку.

– Вот так и убеждаешься, что шансы на выживание у всех разные… – пробормотал он. – Вы думаете… ты думаешь, он тут не один?

Оттуда за несколько минут он добрался до Пале Руаяль, в чьи галереи он вошел через пышный портал в конце улицы Вивьен.

– Скорее всего.

Сад внутри был печальным и пустынным; его целиком покрывал гигантский белый ковер, на котором не виднелось ни пятнышка, ни тени.

– А кто это? Личная охрана Паркерена?

— Жалко топтать его, — вздохнул Мишель. Он даже не замечал, как продрог.

– Вряд ли, – покачала головой Сара. – Судя по татуировкам у него на кулаках, этот парень из русской мафии. К тому же ворота не просто открыты, там замок взломан. Думаю, тот, кто тебя ударил, стоял на стреме, а остальные проникли во владения Паркерена.

В конце галереи Валуа юноша обнаружил ярко освещенный цветочный магазин. Он поспешил зайти туда и очутился в настоящем зимнем саду. Редкие растения, зеленеющие кустарники, букеты свежераспустившихся цветов, чего там только не было.

– Странно… Зачем кому-то, кроме нас, мог понадобиться директор «Жантикса»?

Внешний вид горемыки настораживал: директор заведения не мог понять, что делает здесь, в богатом цветнике, так бедно одетый молодой человек. Контраст был вопиющим, и Мишель сразу его почувствовал.

– Хороший вопрос, но размышлять над ним некогда. Пока тебе нельзя возвращаться к машине, оставайся со мной – может, у того бандита есть вооруженный напарник. Со вторым я могу и не справиться в одиночку.

— Что вам угодно? — спросил недружелюбный голос.

Сара еще раз осмотрела рану у него на лбу – кровь наконец унялась, вокруг набухал синяк.

— Сколько вы можете дать мне цветов на двадцать солей?

– Не хмурься – так заживет быстрее.

— На двадцать солей? — вскричал торговец тоном высшего презрения. — В декабре месяце!

Она протянула Кристоферу руку, помогла подняться и достала из-за пояса пистолет, конфискованный у противника. Держа оружие в опущенной руке, стволом в землю, двигаясь точно и выверенно, быстро пошла между кустами к старинному особняку, который издалека казался охотничьим замком. Журналист, пошатываясь, двинулся за ней.

— Хотя бы один цветок, — промолвил Мишель.

Вскоре густые заросли закончились, впереди был ухоженный сад – огромный газон с редкими деревьями. Тусклое сияние половины луны теперь позволяло более или менее отчетливо видеть всего на десяток метров вперед, дальше подключалось воображение.

— Ладно, подадим ему милостыню! — сказал себе торговец.

Вдруг из-за дерева показался темный силуэт – человеческая фигура. Оба замерли, затем, убедившись, что фигура не шевелится, осторожно пошли дальше. Это была статуя на постаменте: длинные одежды словно развевались на ветру, а сверху вниз на незваных гостей смотрел из-под капюшона пустыми глазницами череп. Одну руку скелет воздевал вверх, грозя им пальцем, во второй сжимал древко косы.

И он протянул молодому человеку букет полуувядших фиалок. Но двадцать солей взял.

Мишель вышел. Потратив последние деньги, он испытывал странное чувство, полное иронии по отношению к самому себе.

Листва зашумела от порыва ветра, и Сара снова остановилась, вглядываясь в темноту. Затем, переместившись за ствол дерева, знаками показала Кристоферу, что сейчас пойдет к двери особняка, до которой оставалось всего метров пятнадцать, а он должен пока сидеть и не высовываться в ожидании сигнала. Пригнувшись, она пробежала по мокрой траве; бесшумно, стараясь не стучать каблуками ботинок, прошла по деревянному настилу террасы и прижалась спиной к стене рядом с входной дверью. Осторожно толкнула створку – опасения подтвердились, дверь оказалась незаперта. Сара подождала несколько секунд, потом быстро провела рукой сверху вниз перед открывшимся дверным проемом – ничего не произошло, выстрела из глубины дома не последовало, и она жестом подозвала Кристофера. Когда он прижался к стене рядом с ней, Сара знаком велела ему опять подождать и первой переступила порог, держа пистолет двумя руками на уровне глаз.

— Вот я и без единого соля, — воскликнул он, улыбаясь одними губами, в то время как взгляд его оставался суровым. — Ладно! Зато моя маленькая Люси будет довольна. Какой красивый букет!

Она очутилась в холле с высоким потолком. Слева была витражная дверь, ведущая в гостиную, облицованную мрамором; напротив – коридор, уходящий вглубь дома, а справа – выстеленная красным ковром лестница на второй этаж. Заметив что-то боковым зрением, Сара резко повернулась; указательный палец скользнул к спусковому крючку. На полу ничком лежал человек.

Он подносил к лицу горстку завядших цветов и упивался их отсутствующим ароматом.

Сара толкнула его ногой – никакой реакции. Она присела рядом на корточки, пощупала пульс – и перевернула труп лицом вверх. Незнакомый брюнет лет тридцати; вероятно, человек из личной охраны Паркерена.

— Она будет так счастлива — фиалки посреди жестокой зимы! Вперед!

Взмахом руки она разрешила войти Кристоферу, наблюдавшему из-за дверного косяка, потом заметила узкую полоску света под дверью в глубине коридора напротив входа и переглянулась со спутником. Они молча двинулись туда и синхронно замерли у двери, услышав приглушенные голоса.

Юноша добрался до набережной, пересек Сену по Королевскому мосту, углубился в квартал Инвалидов и Военного училища (этот квартал свое название сохранил) и спустя два часа после того, как покинул улицу Приют красавиц, оказался на Печной.

Сердце его билось учащенно, он не ощущал ни холода, ни усталости.

Сара открыла створку – за ней была лестница вниз, в глубокий погреб. Голоса доносились оттуда, и людей было как минимум двое: один говорил громко и уверенно, второй сдавленно, будто пересиливал боль. Лестница состояла из двух маршей, справа в проеме между ступеньками и потолком можно было рассмотреть часть внутреннего помещения. Спустившись на несколько ступенек, Сара по-кошачьи ловко распласталась на них и заглянула в погреб.

— Я уверен, она ждет меня! Уже так давно мы не виделись!

Там на офисном кресле с колесиками сидел пожилой мужчина. Его руки были привязаны к подлокотникам, голова свесилась на грудь, на склоненном лице были видны кровоподтеки. Несмотря на это, Сара узнала Шарля Паркерена, директора фармацевтической фирмы «Жантикс», – видела его фотографию в Интернете.

Тут вдруг Мишеля коснулось сомнение:

Прямо перед ним стоял здоровенный бритый тип с бычьей шеей и неспешно вытирал окровавленные кулаки тряпкой. Сбоку от кресла второй бандит, пониже и с аккуратной черной бородкой, держал у лица директора мобильный телефон.

— Не могу же я все-таки прийти в момент, когда они обедают, это было бы неприличным! Им пришлось бы меня приглашать! Который сейчас час?

— Восемь часов, — ответила церковь Святого Николая, чей шпиц четко рисовался на фоне чистого неба.

– Да уж, месье Паркерен, вы сопротивляетесь дольше, чем я рассчитывал, – доносился из динамика телефона скрипучий, задушенный голос. – Но знаете, те страдания, что сейчас причинили вам мои люди, даже если они на совесть выполнили свою работу, не сравнятся и с сотой долей мучений, которым вы с вашими друзьями-коллегами подвергали меня годами. Повторяю вопрос: с какой целью вы проводили надо мной научные эксперименты, и главное – каких результатов вам удалось достичь?

— О, — продолжал размышлять юноша, — в этот час все уже отобедали!

Шарль Паркерен даже головы не поднял – возможно, потерял сознание или притворялся. Тогда бритый верзила схватил его за нижнюю челюсть и дернул подбородок вверх.

Он направился к дому № 49, тихонько постучал в дверь: он хотел сделать сюрприз.

– Отвечай, – посоветовал он, – или надавлю посильнее.

Дверь отворилась. В момент, когда Мишель бросился вверх по лестнице, его окликнул консьерж.

– Пожалуйста, хватит, – прохрипел Паркерен. – Я понимаю, что вы хотите узнать… но у меня нет ответов. Клянусь!

— Куда это вы направились? — спросил он юношу, меряя того глазами с ног до головы.

– Я вам не верю! – рявкнул динамик. – Начнем с начала. Сколько всего было пациентов Четыре-Восемь-Восемь?

— К месье Ришло.

— Его здесь нет.

Директор с трудом разлепил кровоточащие губы:

— То есть как его здесь нет?

– Вас… было много. Но выжили только… двое. Вы и… еще один. Он умер… на днях.

— Его здесь больше нет, если вам так больше нравится.

– Ну вот, – удовлетворенно проскрипел динамик, и верзила отпустил челюсть Паркерена. – Ответы у вас все-таки есть. Продолжайте в том же духе, и скоро мы избавим вас от… неудобств. Итак… что вы искали, проводя над нами эксперименты, и что нашли? Я двадцать лет подвергался пыткам в научных лабораториях, а теперь умираю в муках, которые вы себе и вообразить не можете! Вы обязаны дать мне ответ! Ради чего все это было?!

— Месье Ришло здесь больше не живет?

— Нет, уехал!

Здоровенный бандит с окровавленными руками ударил Паркерена по лицу – раздался глухой шлепок, – затем взял нож и медленно ввел острие ему под коленную чашечку. Старый директор так заорал, что Сара вздрогнула.

— Уехал?

– Если вы не знаете, то кто?! Отвечайте – и все закончится! – сдавленно выкрикнул человек на другом конце телефонной линии.

— Выставлен за дверь!

Сара уже решила, что нужно вмешаться, пока есть возможность застать бандитов врасплох, и привстала, но Кристофер вдруг с неожиданной силой сжал ее плечо. Она обернулась и взглянула ему в лицо – он отрицательно покачал головой, и в голубых глазах была такая отчаянная решимость, что Сара в изумлении опустилась обратно на ступеньки.

— За дверь? — вскричал Мишель.

– Если спасти его прямо сейчас, он наймет адвокатов, и мы никогда не узнаем правду, – едва слышно прошептал журналист.

— Он был из тех типов, у которых отродясь не бывает в кармане и соля, когда приходит момент платежа. У него описали имущество.

Соображение было негуманное, но Сара не могла не признать, что Кристофер прав: они гораздо больше узнают, послушав, что Шарль Паркерен скажет под пыткой, чем на судебном процессе. Она еще раз покосилась на Кристофера – того заметно била дрожь, глаза покраснели. Сара опасалась, что скоро у него не выдержат нервы.

— Описали имущество, — повторял Мишель, дрожа с ног до головы.

– Клянусь, я ничего не знаю о цели тех экспериментов! Я всего лишь поставлял для них ЛС-34… до недавнего времени! Это все!

— Описали имущество и выгнали.

– Ложь!

— Куда? — спросил юноша.

— Понятия не имею, — ответил государственный чиновник, принадлежавший, учитывая квартал, лишь к девятому классу.

– Они занимались неисследованными областями науки, хотели заглянуть туда, куда никто не решался заглядывать… и готовы были сделать это любой ценой. Вот единственное, что я понял за годы… производства ЛС-34. Я не знал, через что вас заставили пройти!..

Мишель, сам не ведая как, очутился на улице. Он чувствовал, что у него от ужаса волосы встают дыбом, а голова начинает кружиться. На него было страшно смотреть.

За этим откровением последовала гнетущая тишина. Было слышно лишь утомленное, свистящее дыхание человека, который задавал вопросы по телефону.

— Описали имущество, — повторял он на бегу, — выгнали! Значит, ему холодно, он голоден.

– Ладно, месье Паркерен. Последний вопрос: кто руководил опытами надо мной?

И несчастный юноша, воображая себе, как, должно быть, страдают все, кого он любит, сам ощутил пронизывавшую его острую боль от голода и холода, о чем, было, забыл.

Паркерен молчал, тихо постанывая. Верзила, покопавшись в сумке, стоявшей на столе, извлек оттуда клещи и помахал ими перед носом директора. Тот икнул от ужаса.

— Где они? Чем живут? У дедушки не осталось ни соля, значит, ее уволили из коллежа, ее ученик, наверное, его бросил, негодяй, мерзавец! Если бы я только его знал…

– Назовите имя, и вас отпустят, – снова раздался голос из динамика.

— Где они? — беспрестанно повторял Мишель, — где они? — вопрошал он какого-нибудь спешащего прохожего, принимавшего юношу за помешанного.

Директор задрожал всем телом – он уже почти готов был сдаться, но все еще сопротивлялся на пределе сил. Палач поднес клещи к его руке, ухватил кончиками ноготь на большом пальце – и вырвал его, но не резко, а медленно потянув на себя.

— Она, может быть, подумала, что я покинул ее в несчастье!

Вопль был просто невыносимый. Кристофер шарахнулся назад, зажимая рукой рот – его чуть не вырвало.

При этой мысли Мишель почувствовал, как у него подгибаются колени, он едва не упал на слежавшийся снег, но отчаянным усилием удержался на ногах. Он не был способен идти, но пустился бегом, ибо нестерпимая боль иногда вынуждает человека совершать невозможное.

– Имя!

Он бежал, куда глаза глядят, без цели и мысли, и вскоре наткнулся на здание Образовательного Кредита. В панике юноша бросился прочь.

Клещи сомкнулись на втором ногте. Старый директор обмяк в кресле, голова поникла.

— О, науки! — восклицал он, — о, промышленность!

– Эванс, – выдохнул он едва слышно.

– Кто?

Мишель повернул обратно. В течение часа он плутал посреди приютов и больниц, сгрудившихся в этом уголке Парижа: приютов Больных Детей, Юных Слепых, Марии-Терезии, Подкидышей, Родильного Дома, больниц Миди, Лярошфуко, Кошен, Лурсин. Ему никак не удавалось выбраться из этого квартала страданий.

– Натаниэл Эванс!

— Не хочу же я попасть в одно из этих заведений, — твердил он себе, а некая неведомая сила будто толкала его туда.

Сара посмотрела на Кристофера – они одновременно вспомнили, что так звали человека, написавшего официальное извещение Паркерену на бланке ЦРУ с пометкой «top secret». То самое, что было в сейфовой ячейке Адама.

Он узнал ограду кладбища Монпарнас.

– Он еще жив? – прозвучал новый вопрос из динамика телефона.

— Скорее сюда, — подумал Мишель.

– Я… думаю, да, – простонал директор.

Как пьяный, он бродил по этому полю мертвых.

– Где он?

Наконец, сам не зная как, он выбрался на Севастопольский бульвар в его левобережной части,[75] миновал Сорбонну, где еще читал с огромным успехом свой курс вечно пылкий, вечно молодой г-н Флуренс.

Шарль Паркерен отвернулся – будто хотел сделать над собой усилие, чтобы сохранить последнюю тайну.

Несчастный безумец оказался наконец на мосту Сен-Мишель; уродливый фонтан был целиком скрыт под коркой льда и много выигрывал, будучи невидимым.

– Где сейчас Натаниэл Эванс?

По набережной Августинцев Мишель дотащился до Нового моста и оттуда рассеянным взором стал вглядываться в Сену.

– Во Франции.

— Неудачное время для отчаявшихся, — воскликнул он, — нельзя даже утопиться!

– Адрес!

Действительно, река была полностью скована льдом, экипажи могли пересекать ее без опаски. Днем на реке торговали в многочисленных лавчонках, а вечерами там и сям вспыхивала веселая иллюминация.

– Я не видел его много лет…

Плотина на Сене почивала под сугробами снега. В этом замечательном сооружении воплотилась великая идея, высказанная Араго в девятнадцатом веке: перекрыв реку, Париж располагал в период низкой воды мощностью в четыре тысячи лошадиных сил. Эта энергия ничего не стоила и производилась бесперебойно.

– Адрес!!!

– Улица Пёплие, сто тринадцать… в Розни-су-Буа.

Турбины поднимали на высоту пятидесяти метров десять тысяч квадратных дюймов воды, а каждый дюйм означал двадцать кубометров воды за сутки. Посему жители города платили за воду в сто семьдесят раз дешевле, чем раньше; они получали тысячу литров за три сантима и имели право расходовать пятьдесят литров в день.

Сара почувствовала, как Кристофер вздрогнул у нее за спиной, и обернулась. Он был мертвенно-бледен, глаза расширены от ужаса, рот разинут.

Более того, поскольку вода в трубах была всегда под давлением, улицы поливались из шлангов, а на случай пожара каждое здание располагало достаточным количеством воды под очень высоким напором.

– Что? – прошептала Сара.

Перебираясь через плотину, Мишель различил глухой шум турбин Фурнейрона и Нешлена, безостановочно вращавшихся под ледяным панцирем. Остановившись там в нерешительности, — должно быть, им владела идея, в которой он не отдавал себе отчета, — он повернул назад и оказался перед зданием Института.[76]

Он не пошевелился.

Ему вдруг вспомнилось, что во Французской Академии не осталось больше ни одного литератора; что по примеру Лапрада,[77] обозвавшего в середине девятнадцатого века Сент-Бёва козявкой, позже два других академика наградили друг друга именем маленького гениального человечка, описанного Стерном в Тристраме Шенди, том 1, глава 21, стр. 156 (издание Леду и Тере, 1818 год); поскольку литераторы решительно становились все менее воспитанными, в Академию решили принимать лишь отпрысков знатных фамилий.

– Кристофер, что случилось?

При виде этого уродливого купола, разукрашенного желтыми полосами, бедняге Мишелю стало дурно, и он пошел вверх по Сене. Небо над головой было исчерчено электрическими проводами; перекинутые с одного берега на другой, они свили нечто вроде огромной паутины, тянувшейся до Префектуры полиции.

– Это… адрес моих родителей.

Он побежал, одинокая фигурка на замерзшей реке, Луна бросала ему под ноги густую тень, повторявшую его движения с многократным увеличением.

Он прошел Часовой набережной, миновал Дворец Правосудия; пересек реку по Меняльному мосту, чьи своды были заполнены огромными льдинами, оставил справа от себя Торговый Суд, мост Парижской Богоматери, вышел на мост Реформы,[78] длинный пролет которого начинал прогибаться под собственной тяжестью, и вернулся на набережную острова Сите.

Глава 19

Юноша очутился у входа в морг, открытый день и ночь как для мертвых, так и для живых, машинально вошел туда, будто искал дорогие ему существа. Его взгляд остановился на трупах — застывших, зеленоватых, вздувшихся, распростертых на мраморных столах. В углу он заметил электрический аппарат, возрождавший к жизни утопленников, в которых еще хотя бы чуть-чуть теплилась жизнь.

Внизу, в погребе, двое мужчин, пытавших старого директора фармацевтической фирмы «Жантикс», обменялись несколькими словами по-русски, после чего верзила обратился к Паркерену на французском:

— Опять электричество! — вскричал Мишель.

– Мы с приятелем сейчас прокатимся в Розни-су-Буа, а ты пока останешься здесь. Если ты нам наврал… – Он внимательно осмотрел свой кулак и вычистил из-под ногтя засохшую кровь, – тогда мы начнем все сначала. И будем продолжать до тех пор, пока до тебя не дойдет, что нужно говорить правду. Уяснил?

И бросился бежать.

Собор Парижской Богоматери был на месте. Его витражи сияли, слышались торжественные песнопения. Мишель вошел в древний храм. Вечерняя месса шла к концу. Внутри, после уличной темноты, освещение ослепляло.

Шарль Паркерен застонал в знак согласия, и бородатый бандит засунул ему в рот кляп.

Алтарь пылал электрическими огнями, лучи того же происхождения вырывались из дароносицы, которую поднимала рука священника!

Сара сделала Кристоферу знак подняться по ступеням – русские уже шли к лестнице, переговариваясь на своем языке, – но журналист был все еще в шоке от того, что услышал, и не отреагировал. Тогда Сара встряхнула его за плечи – и он, ничего не соображая, бросился наверх, громко затопав.

— Опять электричество, — восклицал несчастный, — даже здесь!

– Стоять! – крикнули снизу по-русски.

И он опять бежал. Но не настолько быстро, чтобы не услышать, как заревел орган, приводившийся в действие сжатым воздухом, который поставляла Компания Катакомб.

Выругавшись сквозь зубы, Сара выстрелила наугад, чтобы выиграть время и догнать Кристофера. Ответ не заставил себя ждать – снизу тоже грохнул выстрел, и пуля выбила щепу из дверного косяка. Сара и Кристофер во все лопатки промчались по коридору, пересекли холл и выскочили в сад.

Мишель терял рассудок, ему казалось, что демон электричества гонится за ним. Юноша пошел Гревской набережной,[79] углубился в лабиринт пустынных улиц, оказался на Королевской площади,[80] откуда статуя Виктора Гюго вытеснила фигуру Людовика XV; перед ним открылся новый бульвар Наполеона IV, простиравшийся до площади, посреди которой Людовик XIV устремляется галопом к Французскому Банку.[81] Обогнув ее, Мишель двинулся улицей Богоматери — Покровительницы Побед.

– Ты что?! – крикнула она, увидев, что ее спутник остановился и достал из кармана телефон.

На фасаде стоявшего на углу Биржевой площади дома он увидел мраморную доску с высеченной золотыми буквами надписью:

Кристофер собирался звонить в полицию, чтобы немедленно отправить патруль за Симоном. Он уже набрал «1» и собирался нажать на кнопку с цифрой «7»[6], но в этот момент сзади прозвучал еще один выстрел, и пуля разнесла кору на дереве прямо перед ним. От неожиданности Кристофер выронил телефон в траву и наклонился, чтобы его поднять.

Памятник истории.

– Нет, бежим! – Сара схватила его за локоть и потащила за собой.

На четвертом этаже сего дома Викторьен Сарду жил с 1859 по 1962 год.

Но журналист потерял способность рассуждать разумно – сейчас он мог думать только о Симоне, – и начал вырываться. Оттолкнув спутницу, бросился на колени, лихорадочно зашарил в траве, пытаясь отыскать мобильник.

Наконец Мишель очутился перед Биржей, кафедральным собором сегодняшнего дня, храмом из храмов; циферблат электрических часов показывал без четверти двенадцать.

Сара склонилась над ним:

— Ночь остановилась, — пробормотал про себя Мишель.

– Беги к машине – ты успеешь к родителям раньше полиции! – Она два раза выстрелила в сторону террасы – на фоне стены в темноте с трудом можно было различить два силуэта. – Давай!

Он поднялся к бульварам. Электрические канделябры испускали ослепительно белый свет, а на ростральных колоннах сверкали прозрачные афиши, по которым бежали огненные буквы электрических рекламных объявлений.

Кристофер наконец послушался, схватил мобильник и бросился бежать, но споткнулся, подождал, припав к земле, когда отгрохочет новая порция выстрелов, поднялся и рванул сквозь заросли к дорожке, которая вела к воротам. Ветки хлестали по лицу – он прикрывался руками, это не помогало, но ему было наплевать. Добравшись наконец до ограды, он свернул вправо, к машине, втиснулся за руль, воткнул ключ в замок зажигания, и автомобиль, сорвавшись с места, пролетел пару десятков метров, прежде чем Кристофер ударил по тормозам. Он обернулся в надежде увидеть бегущую к нему Сару, но за решеткой ограды мелькнул приземистый силуэт бородатого бандита. Кристофер снова вдавил педаль газа.

Мишель закрыл глаза. Он смешался с изрядно густой толпой, валившей из дверей театров, добрался до площади Оперы, где его глазам предстала элегантная позолоченная толчея богатеев, бросавших вызов холоду под защитой кашемира и мехов. Он миновал длинную очередь газовых экипажей, а затем скользнул в улицу Лафайет.

Сердце оглушительно стучало, пальцы свело на рулевом колесе. Пятнадцать километров, отделявшие его от дома родителей, Кристофер преодолел в беспросветном кошмаре. «Натаниэл Эванс, кем бы он ни был, не может жить по адресу, который назвал Паркерен. Это ложь! Директор «Жантикса» хотел отомстить Адаму, отправив убийц к его семье!» – никакого другого объяснения в голову не приходило.

Она вытянулась прямой линией в полтора лье длиной.

Он в спешке припарковался возле старинного каменного особняка в Розни-су-Буа, выскочил из машины и помчался к крыльцу. Чуть не поскользнулся на мокрых ступеньках, отпер дверь своим ключом и, не заботясь о том, чтобы не шуметь, в мгновение ока взлетел по лестнице на второй этаж. Мать всегда стелила Симону в рабочем кабинете отца, где раньше была комната Кристофера. Ворвавшись туда, он с облегчением перевел дух: мальчик, уютно завернувшись в одеяло, посапывал на диване.

— Надо бежать от всех этих людей, — сказал себе юноша.

Отдышавшись немного, Кристофер присел рядом на корточки и погладил Симона по взъерошенным волосам.

И он бросился вперед, спотыкаясь, падая, снова подымаясь; в нем все наболело, но он ничего не чувствовал, его поддерживала какая-то сторонняя сила.

– Малыш, это я. Просыпайся. Прости, что приходится тебя будить среди ночи, но нам нужно уехать. Немедленно.

Не дав ему времени понять, что происходит, Кристофер взял мальчика за плечи и помог сесть на диване.

Чем дальше он уходил, тем больше сгущались вокруг него тишина и запустение. Вдалеке, однако, можно было различить гигантское зарево света. До Мишеля доносился страшный, ни с чем не сравнимый шум.

– Не пойду, – заныл Симон. – Я устал! Я хочу спать!

Вопреки всему юношу продолжало нести вперед, и вскоре его накрыл оглушительный грохот, вырывавшийся из огромного зала, где свободно размещалось десять тысяч человек; на фронтоне Мишель прочел написанные пылающими буквами слова:

– Знаю, дорогой. Потом поспишь. Идем скорее.

Электрический концерт.

Сонно моргая, мальчик сполз с дивана, Кристофер взял его за руку и потянул к выходу из комнаты.

Да, электрический концерт! А какие инструменты! Двести фортепьяно, соединенных между собой по венгерскому способу с помощью электрического тока, звучали одновременно под рукой одного-единственного артиста! Фортепьяно мощностью в двести фортепьянных сил!

– А мои вещи?

— Бежать, бежать! — воскликнул несчастный, преследуемый неотвязным демоном. — Прочь из Парижа! Вне Парижа я, может быть, найду покой!

– Мы за ними вернемся. Идем.

Теперь он тащился чуть ли не ползком. Через два часа этой борьбы с собственной слабостью Мишель добрался до водоема Виллетт, но там, думая выйти к порту Обервилье, заблудился и пошел нескончаемой улицей Сен-Мор; еще через час он огибал тюрьму для малолетних преступников, что на углу улицы Рокетт.[82]

В коридоре горел свет, и Симон, задрав голову, разглядел дядино лицо.

Там — зловещее зрелище! — возводили эшафот, готовясь к утренней казни.

– Почему у тебя кровь?

Помост быстро вырастал благодаря спорой работе подпевавших себе плотников.

Кристофер в спешке совсем забыл о ране и подумал, что сейчас, наверное, жутко выглядит – в крови и с багровым распухшим лбом.

Мишель хотел бежать от этого зрелища, но споткнулся об открытый ящик. Подымаясь, он увидел в нем электрическую батарею.

– Упал и ударился. Очень забавная история, расскажу тебе в машине – обещаю, ты лопнешь от смеха! Пожалуйста, идем, – взмолился он, подталкивая племянника перед собой.

Сознание вернулось к нему, он понял! Теперь не рубили голов. Убивали электрическим зарядом. Так лучше имитировалось Правосудие Небес.

Неизвестно, сколько у них осталось времени до приезда бородатого с напарником. Что, если Сара не справилась? Вдруг она погибла? Кристофер лихорадочно гнал от себя эту мысль и старался рассуждать рационально – в первую очередь он обязан был спасти Симона и родителей, а в перестрелке с бандитами от него все равно не было бы никакого толку. Теперь же следовало действовать так, как будто Сара мертва и не придет ему на помощь. И как будто с минуты на минуту в дом нагрянут двое убийц.

Мишель испустил отчаянный крик и скрылся в темноте.

– Прошу тебя, Симон, поживее!

На церкви Святой Маргариты часы пробили четыре раза.

– А куда мы поедем?

Глава XVII

Кристофер, не ответив, открыл дверь спальни родителей и обнаружил в постели только мать.

Et in pulverem reverteris

– Мама! Мам, вставай…

(И ты вновь обратишься в прах)

Маргарита Кларенс всегда спала очень крепко, и сейчас ее тоже не сразу удалось добудиться. Наконец она открыла глаза и подскочила от неожиданности:

– Господи, Кристофер, что ты здесь делаешь?! Что случилось?!

Что делал бедняга оставшуюся часть этой ужасной ночи? Куда случай направил его шаги? Блуждал ли он, не находя выхода из этого зловещего города, из этого распроклятого Парижа? У нас нет ответа.

– Идем скорее со мной, здесь нельзя оставаться!

Очевидно, он беспрестанно кружил по бесчисленным улочкам, обступавшим кладбище Пер-Лашез; ведь старинный Город мертвых оказался теперь посреди столицы, которая простиралась на восток до фортов Обервилье и Роменвиль.

– Что?.. Ты с ума сошел?!

Как бы то ни было, в час, когда зимнее солнце поднялось над одетым в белое городом, Мишель очутился на кладбище.

– Мама, поверь мне, нужно бежать, иначе нас всех убьют!

Ему больше не хватало сил думать о Люси; мысли замерзали; юноша напоминал привидение, бродящее среди могил, но не чувствовал себя посторонним, он был здесь как дома.

– Нас… что?.. Боже, а что у тебя с лицом? – Маргарита наконец поддалась панике и откинула одеяло.

Поднявшись по центральной аллее, он свернул направо во всегда сырые тропинки нижнего кладбища. Нагруженные снегом деревья лили слезы на сверкающие на солнце могилы, и лишь на стоящих вертикально надгробных камнях, где снегу не удержаться, можно было прочитать имена похороненных.

– Потом объясню, пожалуйста, идем со мной! – нетерпеливо потребовал Кристофер, метнувшись к окну посмотреть, не подъехала ли к дому машина с бандитами.

Теперь мать заметила, что Симон тоже стоит в ее спальне.

Вскоре Мишель вышел к памятнику Элоизе и Абеляру;[83] он лежал в руинах, только три колонны, служившие опорой полуобрушившемуся архитраву, еще держались прямо, подобно Грекостасису на Римском Форуме.

– Детка, у тебя все хорошо?

Взгляд Мишеля словно застыл. Он смотрел, не видя, на имена Керубини, Габенека, Шопена, Массе, Гуно, Рейера[84] — всех постояльцев квартала, отведенного музыке, и от нее, возможно, и погибших, и шел мимо, не задерживаясь.

Он миновал надгробие, в камне которого было высечено одно имя, без дат, без изъявлений сожаления, без украшений — имя, чтимое в веках: Ларошфуко.

Мальчик состроил недовольную гримаску и отвернулся. Кристофер, который не мог больше ждать, схватил их обоих за руки и потащил к двери. Быстро миновав коридор, они спустились по лестнице.

Затем юноша очутился в поселении аккуратных, как голландские домики, могил, с отполированными с внешней стороны решетками, со ступеньками, оттертыми пемзой. Туда тянуло, войти.

— И главное, остаться, — подумал Мишель, — упокоиться там навеки.

– Да что, в конце концов, происходит? – не выдержала Маргарита. – Кто хочет нас убить и…

В могильных памятниках воплотились все архитектурные стили: греческий, романский, этрусский, византийский, ломбардский, готический, Ренессанс и двадцатый век, но всех объединяла идея равенства: единение олицетворяли усопшие, одинаково обратившиеся в прах, будь то под мрамором, под гранитом или под деревянным крестом.

– Где отец? – перебил Кристофер.

Молодой человек продолжал восхождение, постепенно приближаясь к вершине похоронного холма. Раздавленный усталостью, он облокотился о мавзолей Беранже и Манюэля; этот каменный конус без резьбы и без скульптур еще возвышался там, подобно пирамидам Гизы, укрывая под собой двух друзей, которых объединила смерть.

– Не знаю. Наверное, пошел на кухню выпить стакан молока и почитать газету. Он всегда так делает, когда у него бессонница.

В двадцати шагах поодаль их покой охранял генерал Фуа, задрапированный в мраморную тогу; казалось, он и по сей день защищал их.

Кристофер подскочил к входной двери и заглянул в глазок – никаких машин, за исключением его собственной, возле дома по-прежнему не наблюдалось.

Бедолаге вдруг пришла в голову мысль поискать знакомые имена. Но из тех, чьи могилы пощадило время, ни одно ничего не говорило ему. А многие знаменитые имена уже нельзя было прочесть — эмблемы исчезли, сплетенные руки оказались разъединены, гербы стерты — сами могилы в свою очередь постигла смерть.

– Сынок, я жду объяснений, – дернула его за рукав мать.

Мишель продвигался все дальше, сбиваясь с пути, возвращаясь, прислоняясь к железным решеткам; ему попадались то Прадье, чья мраморная Меланхолия рассыпалась в пыль, то Дезожье в бронзовом медальоне, не похожий сам на себя, то монумент, воздвигнутый Гаспару Монжу его учениками, то полузакрытая вуалью фигура плакальщицы Этекса, все еще припадавшей к могиле Распайя.

– Знаю, со стороны кажется, что я веду себя как сумасшедший, и поверь мне, на твоем месте я бы так и подумал, но мне в руки только что попали доказательства того, что… – Он покосился на Симона и, наклонившись к матери, остальное прошептал ей на ухо: – Что авария, в которой погиб Адам, не была несчастным случаем. Его убили.

Поднявшись выше, он прошел рядом с великолепным монументом, отличавшимся чистотой стиля и красотой мрамора, фриз которого опоясывал хоровод полуобнаженных танцующих на бегу девушек. Мишель разобрал надпись:

Маргарита зажала рот рукой, заглушив возглас изумления.


КЛЕРВИЛЮ
благодарные сограждане


– И если мы останемся здесь, нас тоже убьют, – заключил Кристофер.

Юноша не остановился. Чуть поодаль он увидел незавершенное надгробие над могилой Александра Дюма, того, кто всю жизнь собирал деньги на чужие могилы![85]

Он уже собирался открыть входную дверь, когда раздался голос отца:

– Куда это вы собрались?

Теперь Мишель оказался в богатом квартале, чьи обитатели еще могли позволить себе роскошь великолепных памятников. Имена женщин из высшего общества как ни в чем не бывало чередовались с именами знаменитых куртизанок, тех, что сумели сэкономить себе на мавзолей для последнего упокоения: здесь попадались сооружения, которые можно было принять за дома сомнительной репутации. Дальше шли могилы актрис, на чьи плиты тщеславные поэты возлагали полные слез стихи.

Кристофер резко обернулся: отец в домашнем халате стоял посреди гостиной.

Наконец Мишель дотащился до другого края кладбища, где в театральной гробнице почивал вечным сном Деннери Великолепный. Рядом простой черный крест венчал могилу Барьера. Здесь, как на уголке Вестминстера,[86] назначали свидание друг другу поэты, здесь Бальзак выглядывал из каменного савана, все еще дожидаясь собственной статуи, здесь Делавинь, Сувестр, Бера, Плувье, Банвиль, Готье, Сен-Виктор и сотни других ушли в небытие, как ушли в небытие и их имена.

Чуть ниже, со своей погребальной стеллы изуродованный Альфред де Мюссе созерцал, как гибнет рядом с ним плакучая ива, к которой он обращался в своих самых томных и самых печальных стихах.

– Эдвард, слава богу, ты здесь! – воскликнула Маргарита. – Кристофер говорит, что нас всех убьют, если мы сейчас же не уедем!

В это мгновение к бедняге вернулось сознание. Букет фиалок, который он прижимал к груди, упал; Мишель подобрал его и, заплакав, возложил на могилу забытого поэта.

Услышав, что сказала бабушка, Симон прижался к дяде.

Он поднимался выше, еще выше, вспоминая, страдая, пока за кипарисами и ивами ему не открылся Париж.

– Кристофер, что происходит? – спросил Эдвард, подходя ближе и сурово глядя на сына.

А тот вдруг обратил внимание на странное обстоятельство: отец был в халате, но в ботинках, а не в тапочках. И под халатом, кажется, была уличная одежда.

Вдали возвышался Мон-Валерьен, направо — Монмартр, все еще ожидавший своего Парфенона, который афиняне обязательно воздвигли бы на этом акрополе,[87] налево — Пантеон, Собор Парижской Богоматери, Святая Часовня, Инвалиды, а еще дальше — маяк Гренельского порта, вздымавший свой острый шпиль на высоту пятисот футов.