Я снова посмотрел на Кейт: во сне у нее было ангельское выражение лица. Как-то не верилось, что она способна манипулировать собственным мужем. Или все-таки способна?
Картина вторая. Национальный парк Капсог-Бич. Сумерки. На пляже мужчина и женщина.
Тут же возникал ряд вопросов: видели ли они огненный столб и взрыв и засняли ли все это на видео? И почему эту парочку до сих пор не нашли? Или же нашли?
Как я уже намекал Кейт, парни из ЦРУ могли выйти на этих людей, отобрать у них пленку, а их самих уничтожить. Но нет, вряд ли. Это уже из области паранойи, которая свойственна вашему покорному слуге. Если разобраться, парни из ЦРУ ничего плохого мне до сих пор не сделали. Если, конечно, не считать покойного Теда Нэша. Но он был ренегатом, служил в ОАС, так что назвать его стопроцентным агентом ЦРУ и полноправным представителем этой организации никак нельзя. Или все-таки можно?
Картина третья. Наблюдательная башня на базе береговой охраны в Моричес. Капитан Том Спрак — во всех отношениях достойный человек и надежнейший свидетель.
Была у меня одна мыслишка, от которой я никак не мог отделаться. Капитан Спрак являлся одним из двухсот свидетелей — мужчин, женщин и детей, — которые группами и поодиночке собственными глазами видели в небе над морем огненный столб. Не могло же им всем померещиться, что он поднимался.
И наконец, картина четвертая. Авиационный ангар в Калвертоне. И мистер Сидни Р. Сибен — эксперт Национального совета по безопасности транспорта. Между прочим, такой же надежный свидетель, как и капитан Спрак.
Я бы с удовольствием оставил этих двух парней наедине в запертой комнате часов на двенадцать. Уверен, их беседа стала бы диспутом века. Или никакого диспута не было бы?
Как-никак мистер Сибен в момент своего последнего выхода на авансцену ясно дал понять, что у него существуют известные сомнения относительно теории оптической иллюзии. Как это он сказал? «Никакая это была не иллюзия, черт бы ее побрал!» — вот как. Что же это тогда было?
Потом в моем сознании проступил жутковатый образ собранного по кускам самолета-призрака. Я снова мысленно совершил путешествие по его закопченному салону, осмотрел искореженные взрывом кресла, заглянул в застеленные запачканными коврами проходы, помня известное утверждение судмедэкспертов о том, что и «мертвые могут говорить».
Это действительно так. Более того, при правильном подходе к делу мертвецы даже могут выступать свидетелями на суде.
Но «боинг» уже выложил почти все свои тайны. Как и выловленные из воды мертвые тела. Живые свидетели катастрофы тоже дали показания. Сказала свое веское слово и экспертиза. Проблема заключалась в том, что все эти данные в большей или меньшей степени расходились друг с другом.
Но далеко не все из живых сказали правду. А те, кто считал, что сказал правду, могли ошибаться. Даже те, кто лгал, тоже, возможно, не имели представления о том, что истинно, а что — нет.
Сегодня этому делу исполнилось ровно пять лет. Иначе говоря, это было старое, сданное в архив дело. Я вспомнил, что оно не лучшим образом отразилось на профессиональной карьере и репутации многих людей. И подумал, что мне не хотелось бы вносить в этот печальный список свое имя или имя моей жены.
Я посмотрел на спящую Кейт. Мы были женаты уже год, но почти не касались в своих разговорах этого дела. Хотя сейчас мне вдруг вспомнилось, что Кейт в июле прошлого года ездила на мемориальную службу — без меня. Я невольно задался вопросом, почему она дожидалась пятилетней годовщины катастрофы, чтобы вовлечь меня в это дело. Возможно, я проходил своего рода испытательный срок, а может, открылись какие-то новые обстоятельства. Как бы то ни было, сегодня Кейт позволила мне заглянуть в щелочку между портьерами, за которыми скрывалось некое сообщество зациклившихся на этом деле людей.
Тут мне в голову пришла еще одна любопытная мысль, касавшаяся моей любимой. Ее никак нельзя было причислить к людям, которые хотели бы или пытались противостоять системе. Она сама была системой — ее частью, ее винтиком.
Что же касается вашего покорного слуги, то я, напротив, сделал карьеру именно благодаря тому, что всегда норовил проехать по той улице, где движение было запрещено. Теперь же мы с Кейт вроде как поменялись ролями, а такие перемены обычно ничего хорошего не обещают.
Между тем это дело таило в себе потенциальную угрозу для всякого, кому вздумалось бы поосновательней в нем покопаться, — и этого нельзя было не почувствовать. От одного только перечисления версий катастрофы — от всех этих плазменных «лучей смерти», выбросов метана, кинетических ракет, электромагнитных пульсаций, взрывов летучей смеси и прочих прелестей на душе становилось как-то зябко.
Ради собственного блага и блага моей жены мне следовало забыть обо всем, что я увидел и услышал сегодня вечером. Именно это подсказывало мне мое чутье.
Я взглянул на Кейт. Она просыпалась, возвращаясь из края грез, где только что побывала. И я догадывался, кого она видела во сне. Уж конечно, не чиновников из нашего ведомства. И даже не меня.
Во сне перед ней предстали двести тридцать человек, которые погибли при катастрофе рейса 800 компании «Транс уорлд эйрлайнз». А также их родные и близкие, оставившие в креслах самолета розы, зажигавшие на берегу свечи и бросавшие в прибой цветы. Она, я уверен, видела даже тех, кого не было на мемориальной службе, кто в этот вечер плакал, сидя у себя дома.
У меня появилось ощущение, что мне это дело переспать не удастся.
Глава 12
Вот мы и дома. Как уже было сказано, я живу в высотке на 72-й Восточной улице между Второй и Третьей авеню. Мои апартаменты находятся на тридцать четвертом этаже, и с балкона, где я сейчас, в два часа ночи, стою со стаканом виски в руке, хорошо просматривается вся южная часть Манхэттена.
Между небоскребами его центральной части можно различить квартал Бауэри, кусок нижней части Ист-сайда и Генри-стрит, на которой я вырос.
За Чайнатауном проступают силуэты зданий суда, тюрьмы и полицейского участка, где я когда-то служил. Неподалеку располагается высокое федеральное учреждение, где я работаю в настоящее время.
Если разобраться, большая часть моей жизни прошла в нижней части Ист-сайда. Там Джон Кори ребенком играл на улице в разные мальчишеские игры, потом в качестве свежеиспеченного копа патрулировал район Бауэри, работал в отделе по расследованию убийств и, наконец, стал агентом по контракту Особого антитеррористического соединения.
Теперь Джон Кори, счастливо женатый во второй раз, обитает в квартире своей первой жены, которая живет со своим боссом. Этот негодяй зарабатывает слишком много, защищая других богатых подонков.
В южной части Манхэттена, подобно гигантским сталагмитам, вздымаются к небу небоскребы Уолл-стрит. Справа от них на добрую четверть мили возвышаются башни-близнецы Всемирного торгового центра.
В полдень 26 февраля 1993 года несколько членов арабской террористической организации въехали на набитом взрывчаткой микроавтобусе фирмы «Райдер» в подземный гараж северной башни, припарковали машину и исчезли. В 12.18 микроавтобус взорвался. Погибло шесть человек, около тысячи было ранено. Если бы при взрыве башня рухнула, число убитых исчислялось бы тысячами. Это стало первым нападением иностранных террористов непосредственно на американской территории. В тот день прозвучал сигнал тревоги, но тогда его, к сожалению, никто не услышал.
Теперь мне предстояло найти ответ на вопрос: почему взорвался и рухнул в океан борт 800. Таких причин, по большому счету, могло быть только две: технические неполадки на борту самолета или террористический акт.
Правительство, потратив четыре года и сорок миллионов долларов, наконец заключило, что произошел несчастный случай. Тем не менее отдельные группы населения, как и некоторые частные лица, с официальным заключением не согласились. Что же касается меня, то я, образно говоря, сидел верхом на заборе и клонился то в одну, то в другую сторону.
В моем воображении, подхлестнутом недостатком сна и виски, возникла картина некоего небесного зала ожидания, в котором собрались все двести тридцать погибших — мужчины, женщины, дети. Этот зал был очень похож на обычный салон самолета. Жертвы молча сидели на своих местах, дожидаясь, когда живые наконец найдут ответ на вопрос о том, что же стало причиной их гибели.
Даже если бы мертвые могли говорить, вряд ли они сумели бы объяснить, что произошло с ними за несколько секунд перед тем, как их самолет превратился в огненный шар. С этой мыслью я направился в гостиную.
Интерьер моей гостиной напоминает убранство холла какого-нибудь отеля на Палм-Бич. Слишком уж много в нем картин и картинок с морскими видами, розовых перламутровых раковин и настенных панно из листьев камыша. Кейт сказала, что, как только у нее найдется хоть немного свободного времени, все эти дивные вещи сразу же отправятся на помойку. Ничего против этого не имею. Единственное, что я не позволю Кейт выбросить, — это приобретенное мной лично кожаное кресло с подголовником, которое я очень люблю.
Налив очередную порцию виски, я включил видеомагнитофон, опустился в свое любимое кресло и уставился на экран телевизора. На нем замелькало изображение, сопровождавшееся не соответствующей теме бравурной музыкой. Часовая кассета, которую дала мне Кейт, содержала все видеоролики, записанные сторонниками теории заговоров. На этой же кассете, по словам Кейт, должна была находиться копия снятого ЦРУ анимационного фильма.
Видеоролики представляли собой по большей части нарезку из телеинтервью разных людей, в том числе бывшего главы Национального совета по безопасности транспорта. Этот человек выразил неудовольствие по поводу того, что расследование авиакатастрофы возглавило ФБР, поскольку прежде такими делами занимался исключительно НСБТ.
Ключевым словом, на которое телеведущий никак не отреагировал, было пресловутое «инцидент». В данном контексте оно означало, что правительство в технические неполадки не очень-то поверило, по причине чего и поручило заняться расследованием дела и реконструкцией судна ФБР, а не НСБТ.
Потом выступил некий эксперт, заявивший, что центральный бак не мог стать причиной столь сильного взрыва, поскольку в нем плескалось всего «несколько ложек горючего».
Между тем мистер Сибен утверждал, что в баке могло оставаться до пятидесяти галлонов топлива, и насосы не смогли их выбрать. В любом случае угрозу представляло не само топливо, а его летучие пары, которые впоследствии и воспламенились.
Таким образом, уже с самого начала зритель сталкивался с ошибочным толкованием, если не намеренным искажением фактов.
Особый интерес представляли интервью с неизвестными мне людьми, рассказавшими о пропаже отдельных частей самолета из ангара в Калвертоне, о креслах, которые были подняты на поверхность, но потом словно по волшебству исчезли. Упоминалось также о подгонке при монтаже некоторых алюминиевых деталей, что не могло не исказить общей картины взрыва.
Выступающие говорили и о самолете авиакомпании «Эль-Аль», который должен был следовать тем же воздушным коридором непосредственно за «Боингом-747» «Транс уорлд эйрлайнз», об остатках взрывчатого вещества и ракетного топлива, обнаруженных на некоторых частях потерпевшего катастрофу самолета, о вероятности попадания в него американской ракеты. Потом один человек рассказал о письме с угрозами от ближневосточных террористов, якобы полученном за несколько часов до катастрофы. Какие-то люди довольно долго и невнятно рассуждали о махинациях с другими уликами по делу рейса 800 — об их подмене, сокрытии, уничтожении или сознательном игнорировании.
В этом нагромождении самых разнообразных сведений можно было обнаружить и кое-что дельное, однако крупицы истины никак не хотели выстраиваться в некую общую схему. Тот, кто решил сделать эту информацию достоянием гласности, в определенном смысле стрелял из дробовика по снайперской мишени: попадет хоть одна дробинка в яблочко, то есть человеческое сердце, и то хорошо. Содержание роликов можно было трактовать и по-другому: все версии хороши и имеют равное право на существование, кроме официальной, говорившей о технических неполадках.
Я вернулся к происходящему на экране: там обсуждались военные маневры, состоявшиеся 17 июля 1996 года неподалеку от побережья Лонг-Айленда в особой зоне океана, имевшей кодовое обозначение В-105. Я решил было, что создатели ролика попытаются в очередной раз подвести зрителя к мысли об ошибочном пуске американской ракеты, но ошибся. Участвовавший в обсуждении отставной морской офицер, очень похожий на капитана Спрака, сказал: «Инцидент такого масштаба невозможно скрыть от общественности, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что в маневрах обычно участвуют десятки кораблей и тысячи моряков».
Я согласился и с этим парнем, и с капитаном Спраком, и в очередной раз задался вопросом, почему военные маневры занимают такое важное место среди аргументов сторонников теории заговора. Должно быть потому, сказал я себе, что обывателю куда интереснее слушать или читать о заговорах в армейской верхушке и высших эшелонах власти, нежели об очередных проявлениях некомпетентности и глупости муниципальных и правительственных чиновников.
Но что бы я ни думал по этому поводу, в ролике содержалась почти сенсационная информация. Так, утверждалось, что радиолокаторы ВМФ смогли засечь и опознать все морские и воздушные суда, находившиеся в тот вечер в районе катастрофы — за исключением одного. По словам выступавшего, это было скоростное морское судно, которое вышло за пределы упомянутого района сразу после взрыва в воздухе. Как выяснилось, оно не принадлежало ни военно-морскому флоту, ни береговой охране. ФБР и ЦРУ не удалось ни установить его название и национальную принадлежность, ни обнаружить его следы. Если все это правда, то с того судна вполне могли выпустить зенитную ракету — если, конечно, самолет действительно был сбит ракетой.
В следующем видеоролике демонстрировались три цветных снимка, сделанные людьми, которые в ту ночь фотографировали своих знакомых и волею случая запечатлели на пленке кое-какие детали происшедшего — в частности, яркую полоску света на фоне ночного неба. Авторы ролика утверждали, что этот след оставила в небе ракета.
Обе фотографии, особенно сделанные случайно, никакой ценности как свидетельства не представляют. Другое дело кинофильм или видеозапись. Подумав об этом, я сразу вспомнил о загадочной парочке на пляже.
Особенно интересными оказались показания шестерых свидетелей.
Некоторые из них были опрошены на том самом месте, где они, по их словам, находились вечером, когда видели поднимавшийся с морской поверхности к небу яркий световой поток. Свидетели жестикулировали, показывая, как именно все происходило. Их слова казались вполне убедительными, а сами они — заслуживающими доверия. Некоторые из них выглядели подавленными, а одна женщина даже расплакалась.
Все свидетели говорили примерно одно и то же. Они стояли на берегу и смотрели в море, как вдруг увидели на горизонте яркую вспышку света. После этого в небе образовался огненный столб, который, постепенно набирая скорость, поднимался все выше и выше. В верхней его точке — апексе — свидетелями был замечен небольшой взрыв, за которым последовал другой, куда более мощный — в виде огненного шара. Через несколько секунд огненный шар стал опускаться в море.
Что ж, подумал я, описание вполне исчерпывающее и почти не оставляющее места для толкований. И тем не менее по какой-то непонятной причине ФБР попросило ЦРУ дать объяснения показаниям этих шести человек, а также еще двухсот свидетелей, которые видели в небе поднимающийся огненный столб.
Настала очередь видеоролика, изготовленного специалистами из ЦРУ. Я поставил стакан с виски на пол и не отрываясь смотрел на экран. Анимационный фильм сопровождался текстом, который читал человек с неприятным скрипучим голосом.
Теперь на экране предстала внутренняя часть центрального топливного бака с остатками плескавшегося на дне топлива. Средствами анимации было также показано, как происходило скопление летучих паров керосина. Затем внутри бака сверкнула искра, и вслед за этим раздался взрыв.
Выброс огненной массы произошел в левой стороне бака. От этого воспламенилось топливо в баках левого крыла, вызвав взрыв, который был изображен в виде большой вспышки, как это обычно делается в мультфильмах.
Комментатор объяснил, что взрыв был настолько мощным, что вызвал «отрыв» носовой секции и ее последующее падение.
Пока все, что я видел, казалось мне вполне убедительным.
Но когда создатели фильма и комментатор попытались объяснить, что именно видели двести свидетелей, я насторожился. Специалисты из ЦРУ, демонстрируя изображение «Боинга-747» с оторванным носом и пробитыми баками, изо всех сил пытались доказать, что его по ошибке можно принять за летящую вверх ракету.
В фильме из самолета извергалось несколько потоков — а никак не один! — пылающего топлива, которое почти отвесно падало в океан. Смертельно раненный, обезглавленный самолет стал набирать высоту и, если верить показаниям радиолокаторов, поднялся еще на три тысячи футов. Все это время он представлял собой огромный огненный шар. Набрав указанную высоту, самолет стал, кувыркаясь через крыло, падать в воду.
Голос за кадром сообщил, что именно направленное вверх движение обреченного лайнера свидетели ошибочно приняли за поднимающуюся ракету.
— Вот здесь ты, приятель, врешь, — громко сказал я.
Если я правильно понял все, что увидел и услышал, ЦРУ настаивало на том, что двести свидетелей не замечали летевшего у них над головой самолета до самого момента взрыва. Их внимание привлекли вспышка первого взрыва и появившийся в небе огромный огненный шар. Или же, о чем также упоминалось в фильме, звук взрыва, который достиг их слуха на тридцать-сорок секунд позже. Потом, если верить специалистам из ЦРУ, все они задрали головы и увидели устремившийся вверх пылающий самолет и — или — потоки отвесно падающего вниз горящего топлива, возможно отражавшегося в гладкой поверхности океана. Другими словами, свидетели видели только второй акт катастрофы, но, давая показания, мысленно прокручивали увиденное в обратном порядке.
На экране вновь появились свидетели катастрофы. Один из них спросил:
— Как, скажите, огромный самолет, медленно набирающий высоту с пятнадцати до восемнадцати тысяч футов, можно принять за пущенную с поверхности океана и устремившуюся вверх на огромной скорости ракету?
Отставной пилот Национальной гвардии ВВС сказал:
— Поток света, который я видел, поднялся на пятнадцать тысяч футов максимум за пять секунд. Ясно, что он двигался со сверхзвуковой скоростью.
Парень из группы НИОР, которого я уже видел по телевизору три дня назад, давал интервью, стоя возле своего дома на Лонг-Айленде, откуда он, по его словам, следил за происходящим.
Он сказал:
— Этот мультик не имеет ничего общего с тем, что я видел. Абсолютно ничего общего.
Женщина, с которой беседовали на мосту, откуда она наблюдала за катастрофой, сказала:
— Я и вправду видела летевшие в океан потоки горящего топлива. Но сначала я увидела поднимавшийся в небо огненный столб.
Я вспомнил, как капитан Спрак тыкал пальцем в потолок, говоря: «Кажется, это называется движением „вверх“, не так ли?»
Остановив видеозапись, я вышел на балкон и посмотрел в ночное небо. Мой взгляд сразу же поймал сигнальные огни самолета, двигавшегося с запада на восток. Должно быть, лайнер направлялся в аэропорт Кеннеди. Я попытался представить себе, как этот самолет, неожиданно превратившись в огромный пылающий шар, начинает набирать высоту, оставляя за собой длинные огненные ленты бьющего из пробитых баков горящего топлива.
Скажу сразу: как ни старался я изменить созданную моим воображением картину и увидеть вместо объятого пламенем самолета устремившуюся вверх ракету, у меня ничего не получилось. Между первым и второй не было и не могло быть ни малейшего сходства. Не говоря уж о том, что это противоречило бы элементарным законам физики.
Я вернулся в гостиную, опустился в свое любимое кресло и погрузился в размышления. Так почему все-таки ФБР попросило ЦРУ сделать этот ролик? Нет, вопрос сформулирован неверно. Правильнее было бы спросить: обращалось ли вообще ФБР к ЦРУ с просьбой о создании подобного фильма? Или, напротив, это ЦРУ сделало ФБР предложение, от которого то не смогло отказаться?
Какую же цель ставили перед собой люди, показавшие этот фильм по национальному телевидению? Ответ был очевидным: объяснить двумстам свидетелям, что́ они видели в действительности, избавив их тем самым от возможных заблуждений.
Признаться, на моей памяти это был первый случай, когда ЦРУ проявило заботу о психическом здоровье травмированных увиденным свидетелей.
Но создатели фильма ставили перед собой и другую, куда более важную цель. А именно: внушить двумстам пятидесяти миллионам американцев, что все, о чем говорили свидетели, есть не что иное, как обман зрения.
Впрочем, этот фильм оказал и тот эффект, на который его создатели, возможно, не рассчитывали. Он поднял множество вопросов, ответов на которые в нем не было. В нем также легко было заметить логические несообразности, а кроме того, он противоречил свидетельским показаниям, которые дали под присягой двести граждан этой страны. Иногда чем меньше говоришь и показываешь, тем лучше.
Между прочим, если бы не этот тенденциозный фильм, я, возможно, поверил бы в версию о технических неполадках.
Я нажал на кнопку «воспроизведение», и картинка на экране ожила. В гостиную вошла Кейт.
— Пойдем спать, Джон.
— Что-то не хочется.
Она пододвинула стул, присела рядом со мной и взяла меня за руку. Последние фрагменты пленки мы просмотрели вместе.
Заключительная часть этого псевдодокументального фильма была не очень убедительной, оставляла без ответа множество вопросов и словно требовала продолжения.
Я выключил видеомагнитофон, и мы с Кейт некоторое время молча сидели в темноте.
Первой заговорила Кейт:
— Ну, что ты обо всем этом думаешь?
— Думаю, что сорок процентов этих материалов кажутся неубедительными, а еще сорок — чистой воды пропаганда и манипулирование общественным сознанием. — Помолчав, я добавил: — Как фильмы Оливера Стоуна.
— А оставшиеся двадцать процентов? — спросила Кейт.
— Содержат кое-какие любопытные факты, в связи с чем возникают некоторые вопросы, — сказал я и осведомился: — Куда, к примеру, подевалось с места катастрофы неустановленное скоростное судно?
— Такой факт имел место, — согласилась Кейт. — Несколько радаров засекли судно, уходившее на большой скорости из района аварии сразу после взрыва, — сказала она и добавила: — Большинство частных катеров и яхт, напротив, двигались к месту катастрофы, чтобы, если понадобится, оказать помощь. Военные же катера стояли у пирса, дожидаясь приказа направиться к месту падения самолета. Береговая охрана и ФБР обратились ко всем шкиперам, находившимся в этом квадрате, с просьбой дать свои координаты на момент катастрофы и рассказать о том, что они видели. Все суда откликнулись. Кроме одного.
Я сказал:
— Значит, это было то самое судно, с которого запустили ракету.
— Это все догадки.
— Конечно, вполне может быть, что люди на этом катере или яхте занимались тем же самым, что и парочка на пляже, и, когда началась суматоха, поторопились скрыться. — Помолчав, я добавил: — Знаешь, у меня начинает складываться впечатление, что в тот вечер на пляжах и находившихся неподалеку катерах и яхтах было немало людей, которые не хотели, чтобы их увидели вместе.
— Ты, стало быть, хочешь сказать, что единственным теплонаводящимся снарядом на исчезнувшем судне в тот вечер было то, что торчало между ног у какого-нибудь парня?
— В общем и целом.
Кейт ухмыльнулась и сказала:
— Между прочим, ты далеко не первый, кто высказал эту мысль. — Она сделала паузу, потом спросила: — А что ты скажешь об изготовленном в недрах ЦРУ анимационном фильме?
— Есть в нем кое-какие неувязки.
Кейт согласно кивнула.
— Хочу тебя сразу предупредить, что далеко не все свидетели дали одинаковые показания. Кое-кто видел два световых потока. Многие говорили о том, что световой столб поднялся выше самолета, потом изогнулся дугой и ударил по нему сверху. Другие утверждали, что огненный столб поднялся из воды строго вертикально и поразил «боинг» точно в брюхо. Большинство свидетелей говорили о двух взрывах: первом, послабее, и втором — значительно более мощном, — в виде огненного шара. Но некоторые люди заявили, что видели три или даже четыре взрыва. Нашлись даже такие, кто видел, как от самолета отвалилась носовая секция, но, что интересно, большинство свидетелей об этом в своих показаниях не упоминали. Кое-кто утверждал, что после первого взрыва самолет словно завис в воздухе, другие же ничего подобного не заметили. Кто-то видел, как после взрыва полыхающий самолет стал набирать высоту — это, кстати, подтверждается показаниями радара, — причем одни говорили, будто самолет сразу рухнул в море, другие — что он кувыркался при падении. Иными словами, свидетельские показания расходились в деталях — и порой весьма значительно.
— Вот почему я никак не могу понять, с какой стати ЦРУ вообще взялось за это дело и попыталось объединить столько противоречивых свидетельств. Чтобы все их объяснить, потребуется по меньшей мере дюжина подобных фильмов.
Кейт сказала:
— Полагаю, что ЦРУ основывалось прежде всего на официальном заключении, в котором ракета не фигурировала. Их специалисты показали, как примерно могли разворачиваться события. В данном случае они исходили из полученных от авиационных экспертов сведений, а показания очевидцев особой роли не играли. Эти люди просто обратились ко всем свидетелям сразу и сказали: вот что, ребята, мы видели в действительности. И поставили на этом точку.
— Понятно. Какой-то парень в фильме говорил, что свидетелей не пригласили ни на одно официальное слушание по этому делу. Это правда?
— Да. Я тебе больше скажу. ФБР провело только первоначальный опрос свидетелей. В бюро просто телефоны раскалились: очевидцы звонили, интересовались, когда их вызовут во второй раз. Многие, видя такое отношение, обратились в прессу, но тут же поняли, что и прессе они не особенно интересны — поскольку к тому времени правительственные чиновники уже заговорили о том, что причиной катастрофы стали технические неполадки. — Кейт тяжело вздохнула и добавила: — Никогда еще не видела, чтобы к таким надежным свидетелям проявляли такое недоверие.
Я обдумал ее слова и сказал:
— Чем больше свидетелей, тем больше расхождений в показаниях. В конце концов, они начинают противоречить друг другу. — Я потер переносицу и добавил: — Я бы предпочел иметь одного, ну двух хороших свидетелей вместо двух сотен.
— Одного хорошего свидетеля я тебе предоставила.
— Не спорю. Но люди часто видят то, что ожидают увидеть. Помнишь, что произошло летом 1996 года? За три недели до катастрофы рейса восемьсот, в Саудовской Аравии был взорван жилой комплекс Хобар-Тауэрс, где размещались американские военнослужащие. ФБР и так уже стояло на ушах из-за летних Олимпийских игр в Атланте. Все только и говорили, что об иранских и прочих террористах, готовящихся испортить нам спортивный праздник. Так о чем ты подумала, когда узнала об этом взрыве? Я лично — об атаке террористов. Думаю, ты тоже. А между тем мы с тобой тогда даже не были знакомы.
Помолчав некоторое время, Кейт сказала:
— На самом деле мы думали о том, что рассказали эти двести свидетелей.
— В этом-то все и дело! Они увидели то, что должны были, что готовы были увидеть. Если бы этот самолет упал в 1946-м, а не в 1996 году, все как один кричали бы о технических неполадках. В 1956-м сказали бы, что самолет сбила «летающая тарелка» или русский истребитель, поскольку в то время в обществе больше всего говорили именно об этом. В 1976-м или в 1986-м все утверждали бы, что на борту взорвалась бомба, поскольку тогда это случалось сплошь и рядом. Но в 1996 году причиной гибели самолета могла быть только управляемая боевая ракета, запущенная террористами с Ближнего Востока.
— Ты что — решил поиграть в адвоката дьявола?
— Я не его адвокат. Я он сам и есть.
Кейт улыбнулась и сказала:
— В таком случае тащи свой хвост в постель и сделай так, чтобы я не уснула со скуки.
Меня не нужно было просить дважды. Я катапультировался из своего любимого кожаного кресла и устремился в спальню.
Мы с Кейт забрались в постель и занялись любовью, отдаваясь этому занятию со всем пылом людей, которые пытаются избавиться от накопившейся за день негативной энергии. Слава Создателю, хоть это дело мы еще могли держать под контролем и даже достичь в нем хеппи-энда.
Глава 13
Рано утром мы — я в своем старом халате, а Кейт в сексуальной короткой рубашке — сидели на кухне, пили кофе и просматривали газеты. В окно било солнце.
После ухода Робин я отказался от «Таймс» и подписался на «Пост», в которой есть все, что меня интересует. Однако с появлением в этих апартаментах Кейт «Таймс» вернулась. Равно как и йогурты. Иногда мне кажется, что одно является обязательным приложением к другому.
Я потягивал кофе и читал репортаж о вчерашней мемориальной службе. Статья начиналась так:
«Через пять лет после того, как рухнули в океан пылающие обломки борта № 800 авиакомпании „Транс уорлд эйрлайнз“, родственники некоторых из двухсот тридцати погибших совершили свое ежегодное паломничество к восточной оконечности Лонг-Айленда, чтобы вознести молитвы в память о жертвах катастрофы. Они собрались на берегу недалеко от того места, где расстались с жизнью их друзья и родные, чтобы послушать рокот набегающего на песчаный пляж прибоя и еще раз взглянуть на красно-белое здание базы береговой охраны в Ист-Моричес, куда свозили выловленные из океана тела».
Я продолжал читать пропитанные неискренним пафосом строки:
«Атмосфера первой мемориальной службы, состоявшейся прямо на берегу через несколько дней после катастрофы, когда еще никто не мог дать ответ на вопрос, что вызвало взрыв авиалайнера — технические неполадки или пронесенная на борт бомба, — была гораздо более гнетущей. Она проходила в полном молчании. У многих едва хватило сил, чтобы войти в воду и бросить в волны цветок».
Наконец добравшись до конца статьи, я прочел:
«Этим беднягам, — говорит Фрэнк Ломбарди, который старается обеспечить хотя бы минимум удобств несчастным людям, — на своем нелегком пути приходится встречаться с самыми разными субъектами — в том числе с законченными психами. Так, недавно к ним обратился один тип, заявивший, что знает, кто сбил самолет. „И если родственники погибших заплатят ему триста тысяч долларов наличными, он сообщит им имя этого человека“ — вот что дословно сказал нам мистер Ломбарди. Так что же это? — не устаем задаваться мы вопросом. — Шутка очень дурного свойства или же чистейшей воды паранойя? Не хочется верить, что на свете есть негодяи, способные сознательно играть на чувствах людей, в душах которых навечно поселилась скорбь. (Как известно, Национальный совет по вопросам безопасности транспорта уже дал заключение о причине катастрофы: возгорание летучих паров топлива в центральном баке, за которым последовал массированный взрыв.)».
Покончив со статьей, я протянул газету Кейт. Она некоторое время читала ее в полном молчании, потом подняла на меня глаза и сказала:
— Иногда мне кажется, что я тоже свихнулась на этом деле.
Ничего не ответив на замечание Кейт, я спросил:
— Как, говоришь, называется отель, где останавливалась та парочка?
Кейт ответила:
— Все, что ты узнал вчера, либо уже стало достоянием гласности, либо, как в случае с показаниями капитана Спрака, может быть затребовано на основании Закона о свободе информации. Что же касается названия отеля, то ни в каких официальных документах оно не фигурирует.
— Понятно. Но если бы фигурировало, как бы назывался этот отель?
— Он бы назывался «Бейвью-отель» в Уэстгемптон-Бич, — ответила Кейт.
— И что интересного ты там обнаружила?
— Повторяю: по отелям я не ездила. Я просто взяла телефон и стала обзванивать близлежащие гостиницы и мотели, спрашивая, не пропало ли у них покрывало, и оставляла служащим свой номер. Через некоторое время мне перезвонил один парень из «Бейвью-отеля», который сказал, что они и в самом деле недосчитались одного покрывала и что к ним уже приезжали федералы и показывали ему пропавшую вещь, но он не уверен, что это то самое покрывало.
Кивнув, я спросил:
— Полагаю, покрывалом дело не ограничилось?
— Федералы там все обшарили — и в регистрационную книгу заглянули, и кредитные карточки клиентов проверили, и о компьютерной базе не забыли. Парень из отеля пообещал держать язык за зубами и спросил, не нашли ли мы тех людей, которые запустили ракету.
— Увы, не нашли… Так как же все-таки звали этого парня?
— Лесли Розенталь. Он менеджер отеля.
— А почему ты, собственно, к нему не съездила?
— А потому, что, когда цепляешь кого-нибудь на крючок, бывает, и сам зацепишься. Этот самый мистер Розенталь — а может, кто другой — сразу же после моего звонка быстренько связался с ФБР, и меня на следующий день вызвали в некий офис на двадцать шестом этаже. Там какие-то парни из УПО, которых я не видела ни до, ни после этого, сказали, что я переступила известные границы, которых мне переступать не следовало, и предложили впредь заниматься лишь своими непосредственными обязанностями.
УПО — это Управление профессиональной ответственности ФБР. Уже одно его название — есть, согласитесь, в нем что-то оруэлловское — вызывает некоторый душевный трепет. УПО, грубо говоря, является аналогом отдела внутренних расследований Департамента полиции Нью-Йорка, где тоже стукач на стукаче и обстановка не самая располагающая. Так вот, меня не оставляла мысль, что упомянутый уже Лайэм Гриффит является сотрудником этого офиса.
Обдумав все это, я сказал:
— А эти парни, случаем, не предложили тебе перевестись в Северную Дакоту?
— Такая возможность всегда существует, — заметила Кейт. — Впрочем, эти парни были вежливы и всячески пытались дать мне понять, что я допустила лишь незначительную промашку, заслуживающую легкого порицания. Они даже похвалили меня за инициативность и предприимчивость.
— Ого! А ты, случайно, не получила повышение?
— Я получила вежливое предупреждение и совет не высовываться. Мне сказали, что этой версией занимаются другие люди, а мое дело — проводить опрос свидетелей.
— Ты еще легко отделалась. Один мой начальник примерно по такому же поводу швырнул в меня здоровенным скоросшивателем.
— В нашей конторе действуют более деликатно. Но, как бы то ни было, я приняла их слова к сведению. А кроме того, поняла, что слишком близко подошла к чему-то очень важному.
— Так почему в таком случае ты не стала раскручивать это дело?
— Потому что получила прямое указание этого не делать. Ты разве не слышал?
— А может, они просто проверяли тебя? Хотели услышать из твоих же собственных уст, что ты этого так не оставишь?
Немного подумав, Кейт сказала:
— А что? И такое возможно. Но тогда я думала, что, если из этого что-то выйдет, об этом дадут знать всей нашей команде. Как-никак, все мы делаем общее дело. Пять лет назад я не верила в теорию заговора.
— А сейчас веришь?
Кейт не стала отвечать прямо.
— Всякий, кто занимался этим делом, отдал ему часть своей души, но на тех, кто проводил опрос свидетелей, оно повлияло особенно сильно. Ведь нам пришлось выслушать сотни людей, которые видели, как ракета ударила в самолет, или считали, что видели. Многое из того, что мы услышали, казалось нам вполне убедительным, да и свидетели были абсолютно надежны. Вот почему мы так и не смогли принять официальное заключение о катастрофе, подписанное НКБТ, — не говоря уже о мультике, слепленном в ЦРУ. Думаешь, я была единственной, кого вызвали на ковер в ФБР или ОАС?
— А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее, — сказал я. — Хотелось бы знать, какой процент несогласных с официальной версией в Департаменте полиции Нью-Йорка, а какой — в ФБР.
— Поначалу творилось что-то невообразимое. Объединенную группу следователей, в которую вошли люди из полиции Нью-Йорка и ФБР, перебросили на восточную оконечность Лонг-Айленда, где мы опрашивали свидетелей двадцать четыре часа в сутки. Места для всех не хватало, и многим прошлось ночевать прямо в машинах. Все местные отели были забиты под завязку, даже казармы береговой охраны использовались как общежития, — сказала Кейт. — Я сама провела две ночи в офисе оперативного центра береговой охраны в Моричес с четырьмя другими женщинами, пока нас с коллегой из ФБР не поселили в номер одного из соседних отелей.
— И с кем же тебя поселили?
— Этого парня зовут Джейсон Миллз.
— Ты жила в одной комнате с мужчиной?
Кейт улыбнулась.
— Нет, Джон. Просто я хочу тебя немного позлить. Но больше никогда не задавай мне вопросов о людях, с которыми я работала. Тебе не стоит с ними встречаться.
— Я тебя понял. И что же дальше?
— Мы не имели представления, какое количество свидетелей нам придется опросить. Только потом выяснилось, что их число приближалось к семистам. И было еще с полсотни таких, кто видел или слышал что-то относящееся к этому делу. Мы сначала даже не могли понять, кто заметил столб света, а кто — только взрыв и падение в воду горящих обломков. Но постепенно определились некие принципы классификации, и через несколько дней у нас была уже отдельная группа из двухсот свидетелей, видевших восходящий световой поток, — иначе говоря, поднимавшийся с водной поверхности огненный столб.
— И этих свидетелей, конечно же, допрашивали федералы?
— Верно. Но как-то так вышло, что в самом начале парням из Департамента полиции Нью-Йорка достались наиболее ценные свидетели, а федералам остались лишь совсем никчемные и ненадежные.
— О таком страшно и подумать!
Кейт проигнорировала мое исполненное сарказма замечание и продолжила:
— Итак, как я уже говорила, в конце концов мы их рассортировали, и те, кто видел огненный столб, перешли в ведение ФБР. Из них мы отобрали двадцать самых надежных — таких, кто настаивал на том, что огненный столб поднимался с поверхности океана. Вроде капитана Спрака. Все они были направлены в более высокие инстанции ФБР.
— И ЦРУ. К парням вроде Теда Нэша.
— Вероятно.
— Скажи, с этими свидетелями никаких несчастных случаев не произошло?
Кейт широко улыбнулась.
— Ни одного. Ты уж извини.
— Что ж, это не противоречит моей теории.
Я обдумал все, что узнал за утро, поразмыслил о закономерностях столь странного разделения труда между полицейскими и федералами, и вдруг мне пришло в голову, что ребятам из Департамента полиции Нью-Йорка куда чаще, чем агентам ФБР, приходится заниматься черной работой. Но стоит им наложить лапу на что-нибудь ценное, как свидетеля или материалы тут же передают федералам. Чтобы небожители не разгневались.
Я посмотрел на Кейт и сказал:
— Готов биться об заклад, что люди из полиции или ФБР, работавшие со свидетелями, которые видели огненный столб, и есть ядро группы, не верящей в официальное заключение о катастрофе.
— Нет никакой группы. — С этими словами Кейт отправилась в спальню, чтобы переодеться перед тем, как идти на работу. Я допил кофе и направился за ней.
Я пристегнул кобуру с девятимиллиметровым пистолетом системы «Глок» — точной копией того, который я носил, когда еще был полицейским инспектором. Кейт взяла «глок» сорокового калибра — это специальная модель для агентов ФБР. Ее пистолет больше моего, зато мой меньше заметен, а я парень очень скрытный и скромные размеры моей пушки меня вполне устраивают.
Потом мы надели пиджаки, Кейт взяла свой атташе-кейс, и мы вышли из квартиры.
Я никак не мог отделаться от мысли, что в доме 26 на Федерал-Плаза, куда мы направлялись, нас дожидаются человек шесть из УПО, от нетерпения пощелкивая костяшками пальцев.
Глава 14
Альфред, наш консьерж, поймал нам такси, и мы отправились в получасовую поездку к своему месту работы на Федерал-Плаза, 26, в Нижнем Манхэттене. Было 9 часов утра, и пробки на дорогах уже начали рассасываться.
По инструкции мы не должны вести никаких служебных разговоров в такси — особенно если водителя зовут Абдул. Имя таксиста было указано на висевшей у руля карточке, и я, чтобы убить время, спросил у него:
— Сколько времени ты живешь в этой стране, Абдул?
Мельком взглянув на меня, он ответил:
— Около десяти лет, сэр.
— Как ты думаешь, что случилось с рейсом восемьсот компании «Транс уорлд эйрлайнз»?
Кейт сказала:
— Джон, прошу тебя…
Я не обратил внимания на ее слова и повторил вопрос.
Абдул, поколебавшись, сказал:
— Это была ужасная трагедия, сэр.
— Совершенно верно. Как думаешь, «боинг» сбили ракетой?
— Не знаю, сэр.
— Полагаю, его сбили израильтяне, но все сделали так, чтобы выглядело, будто его сбили арабы. Ну, что ты скажешь на это?
— Скажу, что такое вполне возможно.
— То же самое произошло и в Торговом центре.
— Что ж, очень может быть.
— Джон, я…
— Итак, — сказал я Абдулу, — значит, ты думаешь, это была ракета.
— Ну… многие люди ее видели, сэр.
— А у кого, по-твоему, может быть такая мощная ракета?
— Не знаю, сэр.
— У израильтян. Вот у кого.
— Это вполне возможно.
— О чем говорится в заголовке арабской газеты, которая лежит у тебя на сиденье?
— Хм… Что-то о годовщине трагедии.
— И что же там пишут? Что это был несчастный случай? Или что это дело рук евреев?
— Журналисты не уверены… Но выражают соболезнования и задают разные вопросы.
— Я тоже.
Кейт сказала:
— Да ладно тебе, Джон.
— Просто я хочу немного взбодриться перед началом рабочего дня.
— А немного помолчать ты не хочешь?
Я заткнулся, и мы в полном молчании доехали до дома 26 на Федерал-Плаза.
Федеральное правительство и все правительственные служащие весьма трепетно относятся к положению и правам всякого рода меньшинств, вчерашних иммигрантов, коренных американцев, новорожденных щенков, лесных массивов, окружающей среды и тому подобным вещам. Но я лично далеко не так чувствителен, и мои представления о прогрессе и передовом мышлении остались где-то в той эпохе, когда в силу вступило правительственное постановление, запрещавшее полицейским выбивать показания из подозреваемых.
Несмотря на то что мы с Кейт Мэйфилд функционируем на разных частотах, какое-то общение между нами все же происходит, и за последний год, как я заметил, мы многому научились друг у друга. Теперь, например, она довольно часто употребляет слово «затрахал» и называет людей задницами, в то время как ваш покорный слуга проникается все большим интересом к тонким движениям души тех самых существ, каковых он прежде именовал почти исключительно болванами и тупицами.
Когда мы добрались до места, я заплатил Абдулу то, что ему причиталось, и добавил пять долларов за беспокойство, которое доставил ему своими расспросами.
Войдя в фойе сорокаодноэтажного здания, мы направились к охраняемым лифтам.
Надо сказать, что на Федерал-Плаза находится множество государственных учреждений, причем половина из них занимаются сбором налогов, которые идут на содержание другой половины. На этажах с двадцать второго по двадцать восьмой расположены офисы всевозможных силовых и секретных аналитических подразделений, и до них можно добраться только на специальных лифтах, отделенных от холла толстой стеной из пуленепробиваемого стекла, за которой помещается охрана.
Я небрежно помахал перед носом у охранников удостоверением и набрал код, после чего прозрачные стеклянные двери словно по волшебству раздвинулись.
Мы с Кейт вошли в образовавшийся проход и направились к семи лифтам, обслуживающим вышеназванные этажи. Никто из охранников не проявил желания более внимательно изучить наши удостоверения.
Мы вошли в пустой лифт и поднялись на двадцать шестой этаж.
Я сказал:
— Будь готова к тому, что нас могут по очереди вызвать в некий кабинет.
— С какой стати? Или ты полагаешь, что вчера вечером за нами следили?
— Об этом мы скоро узнаем.
Двери лифта открылись на двадцать шестом этаже, и мы оказались в небольшом коридоре. Охраны здесь не было. Возможно, на таком уровне ее и не должно быть — коль скоро вы уже и так проникли в святая святых.
Над головой, однако, помещались камеры слежения. Впрочем, тот парень, который следил за мониторами, вполне вероятно, получал шесть долларов в час и не имел никакого представления о том, кого видит на экране. Если, конечно, он вообще не пребывал в это время в объятиях Морфея.
Но кое-какие меры предосторожности все же были приняты. Так, прежде чем мы с Кейт вошли в свой коридор, нам снова потребовалось набрать секретный код.
Если честно, нельзя сказать, что безопасность в здании номер 26 по Федерал-Плаза с двадцать второго по двадцать восьмой этаж находится на высшем уровне. Я это к тому, что, будь я плохим парнем, мне ничего не стоило бы, приставив к спине миссис Мэйфилд ствол своего пистолета, проникнуть вместе с ней в коридор, не имея удостоверения и не зная секретного кода.
Насколько мне известно, уровень безопасности за последние двадцать лет почти не повысился ни здесь, ни в каком-либо другом правительственном учреждении — и это при том, что в мире идет война, в которой участвуем и мы.
Широкая публика имеет об этой войне лишь самое смутное представление. Хуже того, не лучше осведомлены о ней и те высокие правительственные инстанции, которые отвечают за ее ведение. Должно быть, по той причине, что в Вашингтоне никто не взял на себя труд сообщить им, что происходящие сейчас в мире события иначе как войной против Соединенных Штатов и их союзников не назовешь.
Вашингтон и средства массовой информации предпочитают видеть в атаках террористов никак не связанные между собой отдельные выступления фанатиков. Между тем даже идиот или политик, решивший наконец основательно поразмыслить над этой проблемой, заметят в их действиях определенную систему. Короче, чтобы разбудить это сонное царство, требуется или решительно настроенный человек, или какое-нибудь громкое дело, способное потрясти и всколыхнуть массы.
Это — мое частное мнение, сформировавшееся за время работы в данном учреждении. Возможно, этому способствовало и то обстоятельство, что я человек со стороны, работаю здесь недавно, а стороннему наблюдателю, как говорится, виднее. К тому же я бывший коп, а копы всегда и во всем ищут систему, чтобы, например, побыстрее взять какого-нибудь серийного убийцу или организатора уличной сети распространения наркотиков. Федералы же, судя по всему, рассматривают теракты лишь как действия разрозненных групп или психически неуравновешенных индивидов.
Но это не совсем так. Подобного рода акции имеют куда более зловещую подоплеку. Они направляются умелой рукой тех, кто не спит ночами, думая, как бы посильнее нас достать.
Надо признать, моя точка зрения в этих стенах не слишком популярна и работающими здесь людьми практически не разделяется. По крайней мере, еще не было случая, чтобы кто-нибудь представил по данной проблеме доклад или выступил на совещании с соответствующим заявлением.
Я остановился у фонтанчика с водой для питья и между глотками сказал Кейт:
— Если тебя будут о чем-либо спрашивать — босс или парни из УПО, — лучше всего говорить правду и ничего, кроме правды.
Кейт промолчала.
— Если станешь лгать, — продолжал я, — твоя ложь почти наверняка не совпадет с моей. Одна только правда избавит нас от необходимости звать на помощь адвоката.
— Да знаю я все это. Сама юрист. Но…
— Может, воды попьешь? — предложил я. — Я подержу ручку.
— Спасибо, нет. Послушай…
— Обещаю, что не буду толкать тебя лицом в фонтан…
— Брось ты эти шуточки, Джон, и стань хоть на минуту взрослым человеком! Вчера мы не сделали ничего предосудительного…
— Вот из этого и будем исходить. То, что мы вчера сделали, легко объяснить чрезмерным энтузиазмом и преданностью своему делу. Когда тебе начнут задавать вопросы, не вздумай вести себя так, будто в чем-то провинилась. Напротив, ты должна гордиться тем, что проявила столь бурную активность. Думаю, это их озадачит.
— Ты говоришь как настоящий социопат.
— Это хорошо или плохо?
— Во всяком случае, не смешно. — Помолчав, она добавила: — Пять лет назад мне уже говорили, чтобы я не лезла в это дело.
— Тебе следовало послушаться.
Мы пошли дальше по коридору, и я сказал:
— Я рассуждаю так: если мы и впрямь их как-то зацепили, сейчас они нас трогать не будут. Сначала последят — чтобы выяснить, что мы будем делать и с кем встречаться.
— Из-за твоих слов у меня развивается комплекс преступника.
— Я лишь пытаюсь втолковать тебе, как с наименьшими потерями выбраться из того, что ты заварила.
— Ничего я не заваривала. — Она посмотрела на меня и сказала: — Сожалею, Джон, если я…